Welcome to Scribd, the world's digital library. Read, publish, and share books and documents. See more
Download
Standard view
Full view
of .
Look up keyword
Like this
1Activity
0 of .
Results for:
No results containing your search query
P. 1
Wierzbicka_-_semanti4eskij Podhod k Evangelijam

Wierzbicka_-_semanti4eskij Podhod k Evangelijam

Ratings: (0)|Views: 27 |Likes:
Published by Anna Milyukhina

More info:

Published by: Anna Milyukhina on Dec 31, 2010
Copyright:Attribution Non-commercial

Availability:

Read on Scribd mobile: iPhone, iPad and Android.
download as DOC, PDF, TXT or read online from Scribd
See more
See less

12/31/2010

pdf

text

original

 
Значение Иисусовыхпритч: семантический подход кЕвангелиям
Пер. с английского А.Д.Шмелева// Вежбицкая Анна. Сопоставление культур через посредство лексики и прагматики. – М.: Языки славянской культуры, 2001. – С.218-272.C издания: What Did Jesus Mean? Explaining the Sermon on the Mount and the Parables insimple and universal human concepts, 2001
 Номер страницы
после
текста на этой странице
В виде образов передаются сокровенные истины, которые следует выявлять при помощитолкования (Августин. De utilitate credendi; цитируется по McGrath 1995: 47).Проблема сегодня состоит не столько в том, чтобы допустить разнообразие, сколько в том,чтобы поставить ему пределы (Grant and Tracy 1984: 142).
1. Введение
Учение Иисуса, в том виде, как оно представлено в Евангелиях, в большой мере опираетсяна метафоры. Его афоризмы воодушевляют людей «подставлять левую щеку» или«входить узкими вратами», а его притчи представляют Бога как «сеятеля», «царя», «отца»или «пастыря». Широко распространена точка зрения, согласно которой метафоры такоготипа (и, возможно, любого другого типа) невозможно, да и не следует объяснять, инеправильно даже пытаться сделать это.Например, по словам Стивера (Stiver 1996: 195), современные исследования даютоснования полагать, что «метафоры, символы и аналогии могут рассматриваться как сред-[218]ство познания, 'работающее' само по себе и не требующее какого-либо истолкованияили обоснования на неметафорическом языке. (...) Метафорический язык, такой как'Иисус есть виноградная лоза', может, следовательно, считаться нередуцируемым ипрактически не поддающимся замене неметафорическими выражениями».Такого рода взгляды, подчеркивающие, что метафоры не нуждаются в истолковании на«неметафорическом языке», часто особенно настойчиво прилагаются к Иисусовымпритчам. По словам Стивера (Stiver 1996: 128), специалистами, более всегозанимавшимися приложением «к притчам нового понимания метафор», были такиеэкзегеты и литературные критики, как Роберт Функ, Дэн Виа младший и Джон ДоминикКроссан, которые смотрели на притчи как на «развернутые метафоры» и доказывали, что«притчи являются нередуцируемыми и потому не поддающимися замене. Значениепритчи нельзя было бы перевести на неметафорический язык (...)».В данной статье я собираюсь оспорить такие утверждения, не столько вступая с ними вабстрактный теоретический спор, сколько предложив «буквальную» и«неметафорическую» интерпретацию ряда притч
1
. Делая это, я также стану возражатьпротив широко распространенного взгляда, согласно которому одни и те же притчи(подобно любым другим литературным текстам) могут быть интерпретированы
 
бесконечным числом разных способов и нельзя утверждать, что какая-то однаинтерпретация является более правильной, нежели другая. Напротив, я займусь поиском«оптимальных» и интерсубъективно правильных интерпретаций. Я, конечно, не стану утверждать, что мои «переводы на неметафорический язык» иявляются такими оптимальными интерпретациями. Скорее, я предложу их в качествеинтерпретационных гипотез для более широкого обсуждения в надежде на получениеконструктивной критики и предложений по их пересмотру. Но не было бы смыслапредлагать та-[219]кие гипотезы, если не верить, что «за» образами и «в дополнение» кобразам есть некоторое содержание – содержание, к пониманию которого мы можемприблизиться, сопоставляя различные тексты, приписываемые Иисусу, и пытаясь найтинаиболее последовательную целостную интерпретацию.Это не исключает возможности того, что отдельная притча может иметь различныеправильные интерпретации на разных уровнях. Но в данной статье мне интересен толькоодин уровень интерпретации – уровень, на котором притча адресуется читателю илислушателю просто как человеческому существу, то есть как лицу, которое может захотетьсделать «хорошее» и «плохое», с которым происходят хорошие и плохие вещи иликоторое может захотеть или не захотеть сделать то, чего от него хочет Бог
2
. Я не думаю, чтобы в этом общем плане значение притч было по своему существунеопределенным и чтобы его можно было определить только при помощи «творческогоусилия читателя». По этому вопросу мне представляется значительно более резоннойпозиция более «старомодных» богословов вроде Адольфа Йюлихера, Ч. Г. Додда иИоахима Еремиаса, которые советуют читателю «искать достаточно простуюцентральную мысль, содержащуюся в притчах» (Stiver 1996: 127). Я согласна сзамечанием Виа (Via 1974: 10) относительно того, что «значение притчи не всегдакристально ясно или очевидно, как это иногда утверждают». Но между этим замечанием иточкой зрения Йюлихера (Julicher 1899–1910) по существу нет противоречия
3
.Возьмем, например, притчу о добром самарянине. Несомненно, о ней могут бытьнаписаны (и были написаны) целые тома, и в некотором отношении ее смысл и ееспособность порождать новые интерпретации и новые толкования поистиненеисчерпаемы. Но очевидно, что в ней есть некоторая центральная идея, которая, как я быпопыталась доказать, может быть четко выражена на буквальном и неметафорическомязыке приблизительно следующим образом: [220]когда ты увидишь, что нечто плохое происходит с другим человеком, будет хорошо, еслиты сделаешь что-то хорошее для этого человека.Несомненно, детали этого толкования могут подвергаться разнообразным исправлениям иулучшениям, и в более полное толкование был бы добавлен ряд дополнительныхкомпонентов. Но я готова отстаивать основной контур данной формулы как правильную ине придуманную произвольно интерпретацию рассматриваемой притчи, и (дерзну липредположить?) более полезную, нежели, например, контекстно-свободныйпостструктуралистский анализ, достигающий кульминации в диаграммах, подобныхследующей (ср. Stiver 1996: 168–9):дающий ® объект ® получательпомощь ® субъект ® оппонент
 
самарянин ® помощь & лечение
путникмасло, вино и т. д. ® самарянин
священник и левит(Стрелки должны обозначать, что самарянин является как дающим, так и субъектом,который дает объект (помощь и лечение) получателю (путнику); а также то, что путникуоказывается «помощь» посредством масла, вина и осла и что ему «противостоят»священник и левит.) Я бы не стала рекомендовать, чтобы по отношению, скажем, к лирической поэзии,применялся в точности тот же интерпретативный подход, что и к притчам. Существуетмного различных «речевых жанров» (если использовать термин Бахтина, 1979 [1952–3]),много разных «языковых игр» (если использовать термин Витгенштейна, Witgenstein1953). Иисусовы притчи принадлежат, прежде всего, к «литературе мудрости», а не кпоэзии (хотя, очевидным образом, в них содержится и поэзия). Как отмечал, например,Борг (Borg 1994: 30), «Иисус был учителем мудрости, который по-[221]стоянноиспользовал классические формы мудрой речи (притчи и запоминающиеся короткиеизречения, известные как афоризмы), чтобы научить разрушительной и альтернативноймудрости». «Мудрая речь» может быть эксплицитной или имплицитной, но она содержитнекоторую идею (будь то в явном виде формулируемое содержание или идея, которуюслушателям предлагается найти самостоятельно).По словам Борга (Borg 1994: 74), притчи содержат «призыв». «Этот призыв адресован неволе – не 'сделай это' – а, скорее, 'подумай над тем., чтобы посмотреть на дело такимобразом'». Конечно, для этой цели необходим сюжет, или образ. Но цель состоит в том,чтобы слушатель понял содержание (и чтобы оно повлияло на него). Отрицать наличие«за образом» какого-либо содержания – значит не понимать сущность жанра и неучитывать raison d'être этого образа.В мои цели здесь не входит сколько-нибудь подробный анализ притчи как речевого жанраи литературного жанра. Однако один момент существен для последующего рассмотрения:ориентация на второе лицо. Такие выражения, как «читатель» или «слушатель», скрываюттот факт, что, скажем, «центральная мысль» притчи о добром самарянине лучше всегоможет быть истолкована через местоимение второго лица «ты»: «когда ТЫ видишь, чтонечто плохое происходит с другим человеком ...».В данном случае обрамление притчи является на самом деле откровенно личностным,поскольку она начинается с вопроса некоего человека: «Учитель, что мне делать, чтобынаследовать жизнь вечную?»– и заканчивается словами Иисуса: «Иди, и ты поступай также». Но эксплицитная или имплицитная отсылка к второму лицу содержится в притчевсегда. Образ, используемый в притче, представлен с точки зрения третьего лица:«человек», «женщина», «хозяин дома», «некоторый царь», «десять дев», «сто овец»,– носодержание ориентировано на второе лицо: «ты». Это транспозиция, произвести которуюприглашается чита-[222]тель/слушатель (транспозиция от фигурального третьего лица кподразумеваемому второму лицу), тесно связана с иллокутивной целью речевого акта (ср.Бахтин 1979; Searle 1969) притч как Mahnrede, ('наставление и призыв'; ср., например,Imbach 1995). Я вскоре вернусь к этому моменту.Можно спорить о том, имеет ли смысл рассматривать значение как «нечто такое, чтовложено в текст и должно быть извлечено из него, как 'орех из скорлупы'» (Мооге 1989:114; см. также Moore 1994). Но в случае евангельских притч эта метафора подходит. Вовсяком случае, по отношению к притчам точка зрения на значение, отраженная в данной

You're Reading a Free Preview

Download
scribd
/*********** DO NOT ALTER ANYTHING BELOW THIS LINE ! ************/ var s_code=s.t();if(s_code)document.write(s_code)//-->