Шкатулка рыцаря by Геннадий Прашкевич and Gennady Prashkevich by Геннадий Прашкевич and Gennady Prashkevich - Read Online

Book Preview

Шкатулка рыцаря - Геннадий Прашкевич

You've reached the end of this preview. Sign up to read more!
Page 1 of 1

РЫЦАРЯ

Глава I. «Негр, румяный с мороза…»

Кипр. 15 июля 1085 года до н. э.

Уну-Амон, торговец, отправленный Хирхором, верховным жрецом отца богов Амона, в Финикию закупать лес для закладки новой священной барки, с отвращением тянул из каменного бокала терпкое темное пиво. Время от времени он молитвенно складывал руки на груди, при этом его круглая, коротко стриженая голова непроизвольно дергалась — следствие глубокой раны, полученной в стычке с разбойниками где-то под Танисом. Сирийское море набегало на плоские песчаные берега, занимало все окна огромного деревянного дворца и весь горизонт, нагоняло тоску своим смутным немолчным гулом.

«Я брожу по улицам, от меня несет пивом. — Уну-Амон, торговец, доверенный человек Хирхора, был уже пьян. — Запах выпитого отдаляет от меня людей. Он отдает мою душу на погибель. Я подобен сломанному рулю, наосу без бога, дому без хлеба и с шатающейся стеной. Люди бегут от меня, мой вид наносит им раны. Удались из чужого дворца, несчастный Уну-Амон, забудь про горький напиток тилку!»

Так он думал и пил пиво. Так он думал и клял судьбу.

«Я научился страдать, — клял он судьбу. — Я научился петь под чужую флейту и под аккомпанемент чужих гуслей. Я научился сидеть с гнусными девицами, умащенный, с гирляндой на шее. Я колочу себя по жирному животу, переваливаюсь, как гусь, а потом падаю в грязь».

Уну-Амон страдал.

Снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами к Смендесу, захватившему власть над севером Египта и назвавшемуся гордо Несубанебдедом, Уну-Амон давно не имел ни указанных выше грамот, ни самого идола. А Египет, ввергнутый в ужасную смуту, пугал его. Разбойники на море, разбойники на суше, разбойники в пустыне пугали Уну-Амона. Еще его пугали мор, болезни, выжженные пустыни, внезапные смерчи над тихими островами, водяные столбы, вдруг встающие над хорошо прогретыми прибрежными скалами.

Поставив перед собой тяжелую шкатулку, отнятую у какого-то филистимлянина из Дора вместе с мешком серебра, Уну-Амон громко заплакал. Буря прибила его корабль к Кипру. Тут Уну-Амона как существо нежданное хотели сразу убить. Он с трудом нашел в свите царицы Хатибы уважительного старого человека, немного понимающего речь египтян.

«Вот, царица, — сказал он через этого человека, — я слышал в Фивах, граде Амона, что все и всегда творят на свете неправду, только на Кипре у тебя — нет. Но теперь я вижу, что, кажется, и на Кипре неправда тоже творится ежедневно, а может, и ежечасно…»

Удивленная царица Хатиба сказала: «Расскажи».

И Уну-Амон рассказал.

Он так рассказал.

Хирхор, верховный жрец отца богов Амона, отправил его в Финикию. Он, Уну-Амон, снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами, был хорошо принят Смендесом, назвавшимся Несубанебдедом, и в Танисе сел на деревянный корабль, чтобы плыть в Дор, где осели филистимляне Джаккара. Здесь царь Бадиль совсем хорошо принял Уну-Амона, но несчастного египтянина обокрал собственный матрос — он унес все деньги, предназначенные для путешествия, и унес все деньги, доверенные Уну-Амону для передачи в Сирии. В отчаянии Уну-Амон пожаловался царю Бадилю на случившееся, но не получил никакой помощи, ибо вором оказался собственный человек, а не туземец. Уну-Амон, плача и рыдая, уехал в Тир, а оттуда в Библ. На свое счастье, он встретил в пути некоего филистимлянина из Дора и, восстанавливая справедливость, творя то, что подсказал ему сердечно наставляющий его великий Амон, отнял у филистимлянина мешок с тридцатью сиклями серебра, оправдывая себя тем, что у него в Доре украли столько же. Царь Библа Закарбаал, узнав о появлении египтянина, заставил Уну-Амона девятнадцать дней сидеть на провонявшем корабле в гавани, не пускал его на берег и даже ежедневно передавал строгие приказания удалиться как можно быстрее. На двадцатый день, когда Закарбаал приносил жертвы своим богам, одно справедливое божество схватило главного помощника царя и заставило его дико плясать, выкрикивая при этом: «Пусть приведут сюда Уну-Амона! Пусть приведут сюда несчастного египтянина Уну-Амона! Пусть предстанет перед царем Библа этот печальный посланник отца богов!»

Уну-Амона доставили к царю.

Царь Закарбаал сидел в верхней комнате высокого деревянного дворца, спиной к окну, так что теперь уже за его спиной разбивались нескончаемые, как жизнь, волны Сирийского моря.

«Я прибыл за лесом для закладки новой священной барки Амона-Ра, отца богов, — сказал ему Уну-Амон. — Наши люди всегда брали лес в твоих землях. Твой отец давал моим фараонам нужный нам лес, и твой дед давал. Все давали нам лес, и ты дашь».

Царь Закарбаал засмеялся. «Это верно, — сказал он. — Мой отец давал твоим фараонам лес, и мой дед давал. Но фараоны всегда платили за лес, это тоже верно, так сказано в книгах. И писцы говорят, что фараоны всегда платили за лес».

Потом царь Закарбаал добавил: «Если бы царь Египта был моим царем, он бы не стал посылать мне серебро, не стал посылать мне золото, он бы просто сказал — выполняй повеления великого Амона! А я не слуга тебе, как не слуга тому, кто тебя послал. Стоит мне закричать к Ливану, и небо откроется, и бревна будут лежать на берегу моря. Но писцы говорят: фараоны всегда платили за лес. И сейчас пусть платят. Разве не так, жалкий червь?»

«Одумайся. Ты заставил меня девятнадцать дней бессмысленно ждать на рейде, — смиренно, но твердо ответил Уну-Амон. — Как было прежде, я дам тебе серебро, я дам тебе ценности, они придутся тебе по вкусу, но прикажи рубить лес».

И добавил негромко: «Лев свое возьмет».

Царь Закарбаал долго думал, потом согласно кивнул.

Он взял египетское золото, взял серебро и приказал грузить корабль египтянина лесом. Правда, на прощание сказал: «Не испытывай больше, жалкий червь, ужасов моря. Если ты еще раз попадешь в Библ, я поступлю с тобой так, как поступил когда-то с послами фараона Рамзеса, которые провели здесь семнадцать лет и умерли в одиночестве».

И вежливо спросил: «Показать тебе их могилы?»

Уну-Амон отказался. «Лучше поставь памятную доску о своих заслугах перед отцом богов богом Амоном. Пусть последующие послы из Египта и других стран чтут твое имя, и пусть сам ты всегда будешь получать воду на Западе, подобно богам, находящимся там».

Простившись с Закарбаалом, Уну-Амон собрался отчалить, но в этот момент в гавань вошли корабли джаккарцев, решивших задержать египтянина.

Уну-Амон стал плакать. Он плакал так громко, что, услышав его плач, секретарь царя Закарбаала спросил: «В чем твоя беда?»

Уну-Амон, плача, ответил: «Видишь птиц, которые дважды спускаются к Египту? Один раз, а потом другой раз. Они всегда достигают своей цели, а я сколько времени теперь должен сидеть в Библе покинутым? Эти люди на кораблях пришли обидеть меня».

Утешая Уну-Амона, царь Библа послал ему два сосуда с крепким пивом, жирного барана и египтянку Тентнут, которая пела у него при дворе. «Ешь, пей и не унывай», — передал он Уну-Амону, и корабль египтянина наконец отчалил.

Джаккарцы его не преследовали, зато буря пригнала корабль к Кипру.

Теперь, поставив перед собой шкатулку, найденную в мешке ограбленного им филистимлянина, Уну-Амон опять горестно и пьяно плакал. Потом медленно опустил палец на некий алый кружок, единственное украшение странной металлической шкатулки, не имеющей никаких внешних замков или запоров. Шкатулка поблескивала, как медная, но была необычайно тяжела. Не как медная и даже не как золотая, а даже еще тяжелее. Уну-Амон надеялся, что в шкатулке лежит большое богатство. Если это так, подумал он, плача, я выкуплю у царицы Хатибы корабль и доставлю верховному жрецу Хирхору лес для закладки священной барки.

«Я смраден, я пьян, я нечист, — бормотал он про себя. — Пусть Амон-Ра, отец богов, пожалеет несчастного путешественника, пусть он вознаградит мое терпение большим богатством. Пусть он вознаградит меня поистине большим богатством. Я был послан в Финикию, я сделал все, чтобы приобрести лес для закладки священной барки. Неужели великий Амон-Ра, отец богов, не подарит мне сокровище?»

Палец египтянина коснулся алого кружка, мягко продавил металлическую крышку, как бы даже на мгновение погрузился в странный металл, но, понятно, так лишь показалось, хотя Уну-Амон вдруг почувствовал: что-то произошло! Не могли неизвестные красивые птицы запеть — в комнате было пусто, а за окнами ревело, разбиваясь на песках, Сирийское море. Не могла лопнуть туго натянутая металлическая струна — ничего такого в комнате не было. Но что-то произошло, звук странный долгий раздался. Он не заглушил морского прибоя, но он раздался, он раздался совсем рядом, он действительно тут раздался, и Уну-Амон жадно протянул вперед руки: сейчас шкатулка раскроется!

Но про филистимлян не зря говорят: если филистимлянин не вор, то он грабитель, а если не грабитель, то уж точно вор!

Шкатулка темная, отсвечивающая как медная, но тяжелая больше, чем если бы ее выковали из золота, странная, неведомо кому принадлежавшая до того, как попала в нечистые руки ограбленного филистимлянина, эта шкатулка вдруг просветлела, будто освещенная снаружи и изнутри. Она на глазах превращалась в нечто стеклянистое, в нечто полупрозрачное, каким бывает тело выброшенной на берег морской твари медузы, не теряя, впрочем, формы. Наверное, и содержимое шкатулки становилось невидимым и прозрачным, потому что изумленный Уну-Амон ничего больше не увидел, кроме смутного, неясно поблескивающего тумана.

А потом и туман растаял.

13 июля 1993 года

Из офиса «Тринити» выносили мебель.

Один из грузчиков показался Шурику знакомым.

Лица Шурик не разглядел, но характерная сутулость, потертый плащ, затасканная, потерявшая вид кепка… Ерунда, конечно, раньше он не видел этого человека. Крикнули бомжа на улице, вот он и таскает мебель, зарабатывает копейки на бедную жизнь. Хотя похож, даже очень похож чем-то на Данильцына; проходил у Роальда такой по мебельным кражам.

Закурив, Шурик прошел в подъезд.

Заберу у Роальда отпускные и уеду, уеду.

Подальше от города уеду, от лже-Данильцына, от Роальда.

И от Лерки уеду, от жены. «Тебя скоро убьют, — беспощадно сказала ему жена, забирая свои вещи. — Сейчас перестройка. Сейчас каждое дерьмо таскает в карманах нож или пушку, а ты работаешь именно с дерьмом. Ты на помойке работаешь, на грязной свалке, среди самых грязных вонючих свиней. Не хочу быть вдовой человека, работавшего на помойке!»

И ушла. Совсем ушла.

«И правильно сделала, — оценил поступок Лерки Роальд Салинскас, человек, которого даже привокзальные грузчики держали за грубого. — Ты работаешь в дерьме, на помойке, среди свиней и от оружия отказываешься. Все это правда. Лерка права, зачем ей быть вдовой дурака?» И подумав, добавил: «Привыкай к оружию. Хочешь быть профессионалом, привыкай».

Шурик и на этот раз отмахнулся.

ПМ, пистолет Макарова, зарегистрированный на его имя, до сих пор хранился в сейфе у Роальда. Отказывался от оружия Шурик не просто так. Он хорошо знал себя. Сострадание и ненависть — сильные штуки. Если не хватает сил на то и другое вместе, надо сознательно выбирать одно. Шурик не доверял себе. В ярости он бывал слепым. Поэтому лучше обходиться без оружия. Его даже не интересовало, где хранится его ПМ, но, наверное, в сейфе, с недавних пор утвердившемся в самом просторном углу частного сыскного бюро, основанного Роальдом.

Офис сыскного бюро богатым не выглядел.

Стоял там письменный стол. У дверей торчала рогатая вешалка для верхней одежды. Промокший под утренним дождем плащ Роальда болтался на вешалке, как повесившееся чучело. На широком подоконнике — газеты. Стулья, по дешевке купленные у разорившегося СП «Альт», угрюмый кожаный диван времен давней хрущевской оттепели, полки со справочниками. Честно говоря, Шурик действительно не знал, где Роальд хранит оружие и документацию. Особенно документацию. «Меня шлепнут — Лерка вдовой останется, — сказал однажды Шурик Роальду, — а вот если тебя шлепнут — бюро придется прикрыть. Как тогда работать, если никто не знает, где ты хранишь оружие и документацию?»

«Злостный зирпич… Понадобится, найдете…»

Обычно немногословный, Роальд время от времени разражался непонятными поэтическими цитатами. Набрался он этих цитат у Врача. Лёня Врач (по профессии он тоже был врач), давний друг Роальда, время от времени наезжал в контору. Жил он в небольшом городке Т., почти в ста пятидесяти километрах от сыскного бюро, ходил в подчеркнуто демократичном (то есть сильно поношенном) костюме, не признавал галстуков и, по мнению Шурика, был чокнутым.

«Графиня хупалась в мирюзовой ванне, а злостный зирпич падал с карниза…»

Поначалу Шурик думал, что Роальд начитался всякой этой чепухи в пограничных библиотечках, когда служил на Курилах, — чего там только не найдешь в этих маленьких пограничных библиотечках! — но Роальд как-то не укладывался в представление о много читающем человеке.

«В горницу вошел негр, румяный с мороза!»

К черту! Получу деньги и уеду! Надоели сумасшедшие, дураки, ревнивцы, придурки, умницы и гении, кем бы там они на самом деле ни оказывались.

Роальд поднял голову: «В горницу вошел негр, румяный с мороза…»

Еще бы! Конечно, негр! Что еще мог сказать Роальд? Жаль, не с кем пари держать: Шурик запросто мог вычислить следующую цитату. Впрочем, черт с ним, с Роальдом! Все равно через несколько часов он, Шурик, будет смотреть на мир из окна железнодорожного вагона и глотать светлое пиво.

— Я в отпуске, — сразу предупредил он Роальда.

— Да ну? — удивился Роальд без особого интереса. — С какого числа?

Серые, крупные, холодные навылет глаза Роальда уперлись в лежащую перед ним топографическую карту.

— С тринадцатого, — ответил Шурик.

— Дерьмовое число, неудачное… — Роальд оторвался от карты и неодобрительно покосился на Шурика. — Зачем дразнить судьбу? Тринадцатое… Ты плюнь… — и закончил: — Уйдешь с шестнадцатого. — И еще зачем-то добавил: — С шестнадцатого хоть в Марий Эл.

— Это в Африке? — глупо спросил Шурик.

— Это в России. Географию родного отечества следует знать. — Роальд никогда не стеснялся подчеркивать интеллектуальную несостоятельность собеседника.

— Да ну? — не поверил Шурик. — Район такой?

— Республика.

— Богатая?

— Скорее молодая.

— И что там у них есть?

— Все, что полагается молодой республике, — пожал плечами Роальд. — Флаг, герб, гимн.

— А лес?

— А лесов у них.

— А рыбные озера? Горы? Моря?

— Да брось ты. Гимн есть, флаги пошиты, герб имеется. Что еще надо?

— Не поеду. В Марий Эл не поеду. Даже с шестнадцатого не поеду. Зачем мне республика без рыбных озер? И не надо мне про числительные. Я, Роальд, в отпуске! С тринадцатого!

— Поздравляю, — рассеянно сказал Роальд.

И поманил Шурика пальцем:

— В городке Т. бывал?

Шурик ухмыльнулся. В городке Т. (там, где жил Лёня Врач) Шурик в свое время окончил среднюю школу (с определенными трудностями), работал в вагонном депо электросварщиком (много ума не надо), а позже поступил в железнодорожный техникум (помогла тетка, входившая в приемную комиссию). Ничего хорошего из учебы в техникуме не получилось — в тихих городках молодые люди быстро набираются негативного опыта. Но Шурику повезло: со второго курса его забрали в армию. Сержант Инфантьев, внимательно изучив нагловато-доверчивую физиономию Шурика, сразу проникся к нему симпатией: чуть ли не на полковом знамени сержант громко и принародно поклялся сделать из Шурика настоящего человека.

И слово сдержал.

А потом милиция.

А потом заочный юрфак и частное сыскное бюро.

Толчок карьере дал Шурику именно сержант Инфантьев, а теперь и Роальд оценил его наблюдательность и настырность, правда, на силовые акции предпочитал отправлять Сашку Скокова или Сашку Вельша. Где Скоков работал до сыскного бюро, никто не знал, а вот Сашка Вельш был просто здоровенный немец, не сильно любопытный, зато умевший держать язык за зубами. Иногда с ними работал Коля Ежов, про которого в бюро не без гордости говорили — это вам не Абакумов!

— Ну, — повторил Роальд. — Бывал в Т.?

— Я бы мог техникум там закончить. Сейчас бы водил поезда, получал хорошие деньги и в отпуск ходил по графику.

— И сел бы в итоге по своей глупости.

— Я два года не отдыхал. У меня плечо выбито. От меня жена ушла.

— Прости всех, сразу полегчает.

— Как это простить всех?

— А так, — грубо хмыкнул Роальд. — Дали тебе по морде — прости, не копи злость, ни к чему это. По логике вещей все равно кому-то должны дать по морде. Почему не тебе? — Роальд, без всякого сомнения, перелагал Шурику известные идеи Лёни Врача. — Хулиганье всегда хулиганье. И мусор всегда мусор. Нет смысла злиться. У тебя рожа и без того перекошенная. Прости всех! Поймай очередного ублюдка, сдай его куда следует и тут же прости.

— Это что же, и Соловья простить?

— Ты сначала поймай этого Соловья.

— Как это — поймай? Зачем его ловить? Соловей в зоне.

Банду Соловья (он же Костя-Пуза) они взяли в прошлом году. В перестрелке (Соловей всегда пользовался оружием) ранили Сашку Скокова. Сам Соловей (особые приметы: на пальцах левой руки татуировка — Костя, на пальцах правой соответственно — Пуза) хорошо повалял в картофельной ботве Шурика. Не приди на помощь Роальд, может, и завалял бы.

— Разве Соловей не в зоне?

— Сбежал, скотина. — Холодные глаза Роальда омрачились. — Теперь всплыл с обрезом. И обрез этот уже дважды выстрелил.

— Ничего не хочу больше слышать!

— Да я же тебя не за Соловьем посылаю.

— Я в отпуске, — уже не столь уверенно повторил Шурик.

— С шестнадцатого, — согласился Роальд.

— Почему с шестнадцатого?

— Потому что для поездки в Т. тебе трех дней вполне хватит. Сегодня уедешь, шестнадцатого вернешься. И прямо хоть в Марий Эл.

Шурика передернуло:

— Что это за работа — на три дня?

Роальд усмехнулся:

— Двойное убийство.

— Двойное убийство? Раскрыть двойное убийство за три дня?

— Не раскрыть. Это не твое дело. Не допустить третьего.

— Круто, — присвистнул Шурик. — А трупы чьи?

— Не торопись. Нет трупов.

— То есть как?

— А так…

В тихом, незаметном железнодорожном городке Т., ныне с головой погрузившемся в дикую рыночную экономику, объяснил Роальд, жил себе тихо и незаметно некий бульдозерист Иван Лигуша. Лигушей он был не по прозвищу, а по фамилии — получил ее по наследству. Здоровый, как бык, неприхотливый в быту Лигуша всегда и во всем был безотказен — выкопать ров, засыпать канаву, снести забор, просто помочь соседу. Жил одиноко — в частном домике, не имел жены, не имел детей, близких родственников повыбило еще в войну, соответственно не пил, не курил, не гулял, на работе рвением не отличался, правда, и не бегал от работы. Некоторое скудоумие делало его умеренным оптимистом. Да и как иначе? Потрясись в кабине бульдозера!

Но полгода назад начались с Лигушей, скажем так, странности.

Для начала он попал под машину. Не под «Запорожец», не под «Москвич», даже не под «Волгу», а под тяжело груженый КамАЗ. Крепыш от рождения, бульдозерист выжил, врачи перебрали его буквально по косточкам, только вот с памятью Лигуши приключилась какая-то чепуха: имя, домашний адрес, место работы, имена соседей помнит, а спроси его: «Иван! Ты где в отпуске был?» — он лоб наморщит и не вспомнит. «А картошку посадил?» Даже на такой вопрос он, пока в окошко на огород не глянет, не ответит. Или спросишь: «Ездил за мясом?» Предполагается, понятно, в Берёзовку. А он радуется: «А то! Рона-то как разлилась!» — «Какая Рона?» — «Ну, река». — «Там же речка Говнянка, какая Рона?» — «Ну, может». — «А мясо-то привез? Почем в Берёзовке свинина?» Лигуша посчитает в уме и выдаст: «Столько-то франков», будто Берёзовка уже отделилась от России.

Пристрастился бульдозерист бывать в кафе «Тайга» при одноименной гостинице. Раньше, до встречи с тем КамАЗом, совсем не пил, а сейчас к выпивке пристрастился — большой вес мог взять за вечер. Глаза блестящие, вроде не смотрит ни на кого, а все равно всех видит, всё понимает. Сидит, помалкивает, петрушит что-то свое, а потом прогудит какой-нибудь незнакомой, случайно оказавшейся за его столиком женщине: «Что? Опять была у Синцова?» Женщина, может, соседка по улице, иногда блондинка, иногда брюнетка, неважно, скромница или задира, в кудряшках или с затейливой прической на голове, непременно краснела. Бросала недопитый кофе и бежала от пытливого бульдозериста.

А Лигуша действительно каким-то образом чувствовал, чье мясо кошка съела.

Сядет, скажем, напротив Лигуши некий Ванька Матрос, кочегар. Винишко свое Матрос давно вылакал, в голове темно, душно, еще хочется. Сидит, думает: «Вот вмажу сейчас Лигуше!» А Иван поднимает голову и в ответ на такие его паскудные мысли выдает вслух: «Ты, мол, пока беды не случилось, пока не въехали тебе пивной кружкой в череп, пока не обмакнули дурной головой в сточную канаву, катись домой, и поскорее, и не переулками, а Зеленой улицей, а то в переулках тебе морду набьют и карманы обчистят!» И все такое прочее.

Не каждый такое терпел, но все знали: Лигуша точно говорит.

Мало ли что у него странности. Мало ли что не все помнит. Мало ли что на первомайскую демонстрацию Лигуша вышел с портретом Дарвина. Если уж Лигуша сказал: иди по Зеленой, а не переулками, то прямо по Зеленой и иди. Кто шел переулками, тех и били, и обирали, и окунали головой в сточную канаву, так что со временем Лигушины рекомендации стали приниматься беспрекословно. И если уж кто-то терял бумажник, то не в милицию такой бедняга шел время тратить, а к Лигуше: вот, дескать, жизнь не удалась!

Лигуша кивал: это ничего, это уладим!

И улаживал: указывал, что у кого искать.

Было время, когда мужики всерьез подозревали — может, Лигуша с этим ворьем в специальном сговоре? — но ничем такое не подтвердилось. В конце концов дошло до людей: дар у бульдозериста такой. Вот в газетах писали: одну доярку молнией трахнуло, так она сразу стала сквозь толстые стены видеть. А тут тяжелогруженый КамАЗ!

— Помнишь анекдот? — грубо спросил Роальд. — Мужика несли хоронить, понятно, народ простой, перепились, покойника потеряли. Он выпал на дорогу, там его в пыли грузовик переехал. Водитель, понятно, не знал, что перееханный был уже неживым, взял да сплавил труп в озеро, а там браконьеры взрывчаткой рыбу глушили. Труп всплыл. Испугались, конечно. Дело происходило в пограничной зоне, бросили несчастного на контрольно-следовую полосу, пограничники труп засекли, приняли за нарушителя и шваркнули из гранатомета. Хирург в операционной провел над нарушителем пять часов. Вышел, стянул с рук перчатки, устало выдохнул: «Жить будет!» Считай, это о Лигуше. Одна только Анечка Кошкина в городке Т., многолетняя сотрудница местной библиотеки, привечает его, остальные его побаиваются.

— К чему ты все это рассказал?

— Да к тому, что Лигушу опять убили.

— Как это опять? Почему опять? Насмерть?

— Ну да. Второй раз убивают и опять насмерть.

— Да ну, — не поверил Шурик. — Нельзя отсидеть два пожизненных срока. И убить насмерть человека два раза подряд нельзя.

Роальд спокойно объяснил.

Эта Анечка Кошкина — дама не из простых.

Она маленькая, рыжая, голос у нее большой проникающей силы, глаза зеленые, болотного цвета, и вразлет. До того, как Лигуша побывал под КамАЗом, Анечка Кошкина активно пыталась сделать бульдозериста своим мужем. Дело почти сложилось, но тут выкатился этот КамАЗ. В общем, Анечку Иван узнал уже после того, как его спасли из мертвых. Он в клинической смерти был, объяснил Роальд грубо. Мертвец мертвецом. После лечения Анечку вспомнил, но прежнего общения как-то не получалось. Например, начисто забыл, что обещал жениться на Анечке. Понятно, Кошкину это раздражало. Чем сильней она пыталась ускорить естественные, на ее взгляд, решения, тем сильней упирался Лигуша. Короче, где-то в мае обиженная Анечка заявилась в кафе не одна, а с новым кавалером. Мордастый наглый придурок, моложе на год, на пальцах левой руки наколка — Костя, а на пальцах правой — Пуза. Сечешь? Но разговор у него был правильный, грамотный, это Соловей умеет. Он даже из зоны слинял грамотно, без особого шума. Числится в розыске, а поди найди его! Вот и явились, значит, они, Соловей да Анечка, пара сладкая, в кафе, и стал Соловей обращать внимание на бульдозериста. Может, из ревности. Сидит рядом с Анечкой, а выговаривает каждое слово так, чтобы доходило до бульдозериста. Говорит про него: тупой, наверное. Это он так вслух о Лигуше. Как с таким говорить о звездном небе, правда, Анечка? Свидетели подтверждают, что Соловей специально так себя вел. Т. городок небольшой, но старинный. В нем особняков купеческих со стенами толщиною в метр осталось довольно. Когда такие дома ломают, золотишко находят в прогнивших кожаных кисетах, старинные документы. Однажды скелет нашли, видать, кого-то замуровали в стену по пьяному делу. А мало ли что еще может попасть в руки тупому бульдозеристу? Соловей много чего плел.

Ну а финал прост, как цифра пять.

Соловей поет, Соловей глазки строит, у Соловья счастливое будущее в глазах читается, а Лигуша что? — простой бульдозерист — он и есть простой бульдозерист. Он свой обязательный вес взял и Соловья не слушал. Только одному знакомому сказал, сплюнув: «Вон видишь, какой-то Пуза мою Анечку завлекает, а зря. Завлекать ему ее — до июля. Ни днем больше. Сядет в июле Пуза».

Тут Соловей и сорвался. Видать, сильно чего-то хотел.

Выхватил из-под плаща обрез и пальнул картечью — сразу из двух стволов.

Это он профессионально делал. Когда за Лигушей приехали, пульс у бульдозериста исчез, давление упало до нуля, зрачки на свет не реагировали. Свезли Лигушу прямо в морг. А помереть в ту ночь мог смотритель морга, потому что именно на него утром выполз застреленный бульдозерист. На нем даже открытые раны затянулись. Медики уверяют, что такое даже природе не под силу. Но факт есть факт. Вот теперь Пуза и исчез, затаился. Лежит на дне с обрезом в обнимку. Так что смотри, Шурик. Обрез опять может выстрелить.

— А с Анечкой как?

А с Анечкой Соловей познакомился в библиотеке.

Она сама рассказала подробности о том, как красивый умный мужчина долго выбирал полезное чтение, выбрал книжку русского классического писателя Тургенева, очень хвалил роман «Вешние воды». Потом пообещал богатого спонсора. Не Тургеневу, а библиотеке. Вот, сказал, сделаем вам хороший ремонт! Анечку Кошкину это не могло не восхитить, отсюда внезапное презрение к придурошному Лигуше, обманувшему ее женские ожидания. Сам суди. Майским нежным вечером выйдя из местного магазина, Кошкина встретила на крыльце Лигушу. Несла Анечка в руках большой хрустальный подарочный рог. Безумные деньги по нашим временам. А Лигуша, как и следовало ожидать, ухмыльнулся: вот, дескать, Анька — дура ты, и на роду у тебя написано — дура! И рог этот хрустальный подарочный ты бездарно разобьешь, дура! Анечка Кошкина утверждает, что все это Лигуша сказал совсем простыми словами, среди них ни одного приличного не было. В итоге тем рогом Анечка отделала самого Лигушу. Маленькая, рыжая, ей до головы Лигуши еще надо допрыгнуть, а допрыгнула. И не один раз. Так отделала бывшего бульдозериста, что он замертво свалился в лужу, всегда летом гниющую у магазина. Когда приехала скорая, Лигуша уже захлебнулся, можно было уезжать, его даже не в реанимацию отправили, а обратно в морг. Ну а дальше все как в сказке: ночь… ползущий Лигуша… обмерший смотритель… Так что надо тебе, Шурик, со всем этим разобраться.

— За три дня?

— Тебе помогут.

— Кто мне может помочь?

Лежу и греюсь близ свиньи… — загадочно произнес Роальд и объяснил: — Поможет тебе Лёня Врач. Он в Т. человек известный. К нему, как к Лигуше, тоже всяк идет. Он сильными средствами лечит.

— От чего?

— С чем придешь, от того и лечит.

— У него диплом есть? Или лицензия?

— У него большой опыт и тонкая интуиция.

— Вот еще веселенькое дело, — пробормотал Шурик.

— Но ты ведь любишь веселенькие дела, — грубо польстил Роальд.

— Знаешь, — без всякого энтузиазма ответил Шурик. — Есть чудаки, которые утверждают, будто параллельные линии пересекаются в пространстве. Но это для извращенцев. Я в такое не верю. Какой вид у этого Лигуши?

Роальд пожал плечами:

— Умственно отсталый, наверное.

— А на что живет? На какие средства?

— Ну, свой огород. Это ясный хрен. Пенсия по инвалидности. Опять же возврат потерянных документов, вещей, денег.

— Каких документов, каких вещей,