«СОГЛАСОВАНИЕ ВРЕМЁН»

С Т А Т Ь И ,

СБОРНИК
Р Е Ц Е Н З И И ,

О Б З О Р Ы

http://www.rus-autobahn.net
ISBN 978-3-941157-42-2
Copyright © 2007 by Eveda.org
All rights reserved.

All rights reserved
Cover design by STUDIO DVD
Published 2010 by Eveda.org

www.eveda.org

Contents
Вступление ........................................................................................................................4
Состав жюри конкурса ..................................................................................................5
Победители конкурса и Short List в номинации Поэзия ....................................................7
Победители конкурса и Short List в номинации Проза .......................................................8
Татьяна Эйснер. Судья конкурса .........................................................................................9
Георгий Янсюкевич. Судья конкурса ................................................................................ 16
Семѐн Каминский. Судья конкурса ................................................................................... 20
Елена Черникова. Судья конкурса ..................................................................................... 26
Андрей Можаев. Судья конкурса ...................................................................................... 27
Анастасия Шулындина.......................................................................................................34
Евгений Кропот. Судья конкурса ...................................................................................... 39
Игорь Маранин. Судья конкурса ....................................................................................... 44
Василий Мидянин. Судья конкурса ................................................................................... 48
Георгий Стенкин. Судья конкурса. .................................................................................... 57
Юлия Чиж. Судья конкурса. .............................................................................................. 69
Ирина Фещенко-Скворцова. Судья конкурса. ..................................................................77
Ася Сапир. Судья конкурса ............................................................................................... 84
Вера Арямнова. Судья конкурса. ....................................................................................... 89
Денис Берестов. Судья конкурса ....................................................................................... 91
Татьяна Калашникова. Судья конкурса. ............................................................................ 93
Иван Несмирный. Судья конкурса .................................................................................... 98

Юлия Подлубнова. Судья конкурса. ............................................................................... 101
Елена Черникова. Судья конкурса ................................................................................... 107
Елена Сафронова. Судья конкурса .................................................................................. 118
Татьяна Китаева. Судья конкурса .................................................................................... 125
Наталья Вареник. Судья конкурса ................................................................................... 128
Елена Рышкова. Афоризмы.............................................................................................. 140
Евгения Босина. Авторское слово о конкурсе................................................................. 144
Елена Рышкова. Редактор конкурса Согласование времен ............................................ 145

Вступление
Литературный конкурс «Согласование времен» проводит объединение
литературных сообществ на страницах сайта «Русский Автобан»
http://www.rus-autobahn.net/
Люди разделены часовыми поясами, грамматическими правилами разных
языков, историей стран, в которых они живут. И, тем не менее, услышав русскую речь
в другой стране, я оборачиваюсь с надеждой увидеть знакомое лицо или, по крайней
мере, с желанием сказать «Здравствуйте!» по-русски.
Для живущих в Англии и Израиле, Германии и Новой Зеландии, да мало ли где
ещѐ, русскоговорящих людей русский язык был и остаѐтся настоящей, неизменной,
непотопляемой Родиной.
Поэтому, согласование времен разных частей света, согласование речи с людьми
иных культур посредством русского языка, это ли не самое главное, что может
принести в мир талантливый литератор?
Мы выбрали названием конкурса грамматическую форму «Согласование
времен» для того, чтобы подчеркнуть объединение различных человеческих желаний и
мыслей в речи.
Мы хотим согласовать русский день с европейским и донести до читателя в
Европе неизвестную русскую литературу, так широко и богато представленную на
многочисленных литературных сайтах Сети.
Целью конкурса «Согласование времен» является представление талантливых,
русскоязычных авторов, независимо от места их проживания, возраста и
вероисповедания не только русскоязычной, но и европейской литературной
общественности.
С этой целью произведения авторов-победителей конкурса, а также тех, кто
войдет в короткий его список, будут разосланы в известные русскоязычные сетевые и
бумажные издания, а также в университеты и издательства Германии, где имеются
отделения русистики и обозначен интерес к русской литературе.
Организаторы конкурса уверены, что это позволит расширить возможности
проникновения талантливых русскоязычных авторов на русский и европейский
книжный рынок.
Тем авторам, которыми заинтересуются издательства Германии, будет оказана помощь
в продвижении их книг в эти издательства.

Состав жюри конкурса
Номинация Поэзия
Председатель жюри в номинации Поэзия: Кирилл Ковальджи
Абдуллаев Евгений
Алексеева Алѐна
Аргутина Ирина
Арямнова Вера
Берестов Денис
Берлин Тамара /Triniti/
Борушко Олег
Борцова Маргарита
Бродский Владимир
Вареник Наталья
Генчикмахер Марина
Кадникова Татьяна
Калашникова Татьяна
Караковский Алексей
Ковальджи Кирилл
Косякова Мария
Крок Лера
Легеза Дмитрий
Ленка Воробей
Науменко Виталий
Некрасовская Людмила
Несмирный Иван
Подлубнова Юлия
Поляков Анатолий
Сапир Ася
Скиба Екатерина
Фещенко-Скворцова Ирина
Царѐв Игорь
Чиж Юлия
Шпак Виктория
Эссе Илана
Яковлева-Помогаева Анастасия

Номинация Проза
Председатель жюри номинации проза: Василий Мидянин
Амусин Александр
Барякина Эльвира
Боршковский Александр

Волкович Александр
Грязнов Михаил
Ильницкая Ольга
Казанов Борис
Каминский Семѐн
Китаева Татьяна
Корсуков Виктор
Кропот Евгений
Кудряц Евгений
Куликова Людмила
Маранин Игорь
Маярчук Наталья /Turandot/
Мидянин Василий
Можаев Андрей
Пустовая Валерия
Рогочая Людмила
Ротта Нина
Сафронова Елена
Селенова Елена
Стенкин Георгий
Стукало Сергей
Черникова Елена
Шульгин Андрей
Эйснер Татьяна
Янсюкевич Георгий

Победители конкурса и Short List в номинации Поэзия
Лапшина Елена - 1 место
Крюкова Елена - 2 место
Торхов Алексей - 3 место
Астрадени Анастасия
Акс Ирина
Баранов Андрей
Белецкий Иван
Белояр Ирина
Босина Евгения
Габриэль Александр
Душин Алексей
Колчин Денис
Крылова Элла
Левина Мара
Лукшт Игорь
Марголис Леонид
Петропавловский Евгений
Рубинштейн Илья
Смирнов Сергей
Стрельченко Татьяна
Талыбова Алина
Шиндина Наталия
Эпштейн Семѐн

Победители конкурса и Short List в номинации Проза
Лановенко Виктор
Абрамсон Владимир
Абузяров Илья

Алекс
Александров Дмитрий
Асмю Андрей
Вараксин Сергей
Васильева Надежда
Воронин Дмитрий
Городецкий Игаль
Дашук Алѐна
Ефремов Андрей
Замятин Борис
Калинникова Татьяна
Ковчежец евгения
Мышлявцев Борис
Огма Дмитрий
Осипов Юрий
Романенко Елена
Слонимерова Алла
Сумин Виктор
Толстиков Николай
Шакарбиев Герман
Шульц Папа
Эйснер Владимир

Соучастник
Степа
Троллейбус, идущий на восток

1 место
2 место
3 мест

Семейный трибунал
Египетские жрицы и фараон
Ибо нет одиночества больше
Додескаден
Бараний лоб
Миротворец
Суд
Третий сын
Солдаты
Там наверху
Приметы времени
Доннер веттер
История для чужеземца
Птица сирин
Роман с отрывом от производства
Алтай
Сказки
Провинциальные рассказы
Поздней осенью
Тарковский
Сеносплав
Расстрельный Семенов

Татьяна Эйснер. Судья конкурса
Прозаик.
Родилась 26.10.1958 г. в Красноярском крае. Выпускница Кировского
сельхозинститута. С 1982 г. работала на Крайнем .С 1999 по 2004 г.г. была
заместителем гл. редактора еженедельной газеты «Огни Талнаха» (Норильск).
С начала 90-х годов публикуется в региональной и краевой прессе, в журналах:
«День и Ночь», «Енисей» (Красноярск), «Литературная учеба» (Москва), «Дальний
Восток» (Хабаровск), в альманахах: «Полярное сияние» (Дудинка), «Литературные
страницы» (Бонн), «Пилигрим» (Кельн-Кассель). Один из пяти авторов совместной
книги прозы таймырских писателей «Стая» (1999 г., Норильск). Автор книги рассказов
«Дорога на Север» (2008 г., Вецлар).
Дипломант II литературного конкурса им. Ю. Рытхэу (Анадырь) и лауреат II
литературного конкурса им. Ю. Бариева (Норильск). С 2004 года живет в Германии.
Адрес страницы:
http://www.journaldalniyvostok.ru/articles/06_2006/eisner_t

МАЛЬЧИК МОЙ СЕРЁЖА
Я люблю ездить в поезде. Люблю рокот колес, люблю специфический вагонный
запах, люблю смотреть, как бегут мимо пыльного окна города, деревеньки, поля, луга,
речушки; как сбочь дороги поднимаются, тянутся вверх, изгибаясь пологой параболой,
провода, достигают апогея - опоры - и падают вниз, вновь поднимаются и вновь
падают, поднимаются и падают... Люблю открывать окно в тамбуре и слушать, как
диспетчер на станции что-то говорит кому-то по громкой связи – всегда оглушительно
громко и совершенно непонятно. И просто стоять и ловить встречный поток воздуха,
несущего запахи – такие разные, такие трогательно-знакомые...
***
Пассажиры поездов – особая категория граждан. Я бы даже сказала: партия. В
ней свой устав: быстро входить в контакт с соседом; своя униформа: линялые трико с
пузырями на коленях и майка для мужчин, байковый халат для женщин, тапочки для
обоих полов; свои взносы: бутылка спиртного, вареная курица, обложенная крутыми
яйцами и красномордыми помидорами и соль в спичечном коробке.
Я в этой партии представляю некую фракцию молчаливых наблюдателей. У
меня, как правило, нет тапочек и халата, вместо курицы я запасаюсь яблоками, а
разгадку сканвордов я предпочитаю общению с однопартийцами. Я занимаю верхнюю
боковую полку (классическое место фракционера!) и смотрю с высоты своего
положения на то, как кипит внизу бурная пассажирская жизнь.
Пассажиры, хоть они объединены в одну партию едиными целями и задачами,
тоже бывают всякие. Сказывается территориальная принадлежность. Представьте на
минуту, что в одном купе оказались мастеровой мужичок-архангелогородец, москвичинтеллектуал при шляпе и галстуке и дородная кубанская казачка. Воображаю, какая
беседа могла бы между ними завязаться – прелесть! Но особенно, на мой взгляд,
колоритны пассажиры-вятичи – мои милые земляки.

***
Сентябрь 2002 года. Москва. Казанский вокзал. Фирменный поезд «Вятка» был
готов отвезти меня на родину, на последнюю, как выяснилось потом, встречу с моими
мамой и братом. Минут за десять до отправления я заняла свое место фракционера и
сидела тихонечко, стараясь не мешать пассажирам, продирающимся по узенькому
проходу к своим местам.
- Витя! Витя! – полная женщина, обвешанная невероятным количеством
разномастных сумок, крутила головой с растрепанной дулькой простенькой прически
направо и налево. – Витя, сволочь такая, ты где, паразит? Вот наши-то места! Витя! Где
ты, скотина?!
- Ты куды, дуришша, приперлася? У нас ить другой вагон! – через головы сипло
орал из тамбура Витя. – Ташши все сюды!
- Дак как же другой-то? Ить третий! Я сама от паровоза пошшитала! Поди, до
трех-то умею ишшо шшитати! – с надеждой в голосе прокричала в ответ толстушка.
- На вагоне «10» написано! Здеся с хвоста шшитают!
- Ох, мать моя, женшина! Вот наказанье-то! – тетка, тяжело засопев, стала
протискиваться против пассажирского течения к своему паразиту и скотине Вите.
- Куда тя несет? Не вишь – люди идут! Разуй шары-то! Пропущай! – накинулась
на толстуху кругленькая розовощекая бабка, за которой следовал высокий худой
мужчина с кладью в обеих руках.
- Сама пропущай! – нервно взвизгнула тетка. – Мне в другой вагон надо!
- А че тогды здеся, как пугало, торчишь? – прошипела бабка, протискиваясь в
купе и бережно, как младенца, прижимая к груди объемистую серую сумку.
- Сама ты пугало огородное, обормотка старая!
- Ах ты, сучка подзаборная! Анатолий! Ты слышал?
Анатолий шевельнул косматыми бровями в сторону толстушки. Потом молча
поднял свой багаж, состоящий из нескольких разноцветных пластиковых пакетов, на
недосягаемую высоту третьей полки. Полная тетка мгновенно прошмыгнула в
образовавшееся у ног мужчины свободное пространство и исчезла вместе со своими
сумками в тамбуре.
Бабка с Анатолием оказались моими попутчиками. Они уложили пакеты и серую
дерматиновую сумку со сломанным замком-молнией и поэтому перетянутую
веревочкой в багажные отсеки и расположились на двух нижних полках, друг напротив
друга.
Бабка глянула в окно, покрутила головой:
- В каку сторону поедем-то?
Анатолий молча указал рукой направление.
- Туды? Тогды давай местами меняться. Сам ить знаш: не могу я вверьх-то
ногами ехать, укачиват!
Мужчина молча встал и пересел на бабкино место.
Поезд медленно тронулся.
Пересев, бабка сняла с себя черную вязаную кофту, аккуратно сложила ее,
стряхнула невидимые пылинки и сощипнула только ей замеченные соринки,
критически осмотрела результаты своего труда, недовольно скривилась, расправила
кофту, встряхнула ее, вновь сложила, вновь удалила пылинки-соринки и скомандовала
мужу:
- Положи-ка на место!

Муж открыл багажник и вынул оттуда пластиковый пакет.
- Не этот! – буркнула бабулька. – С красными буквами!
Муж достал пакет с красными буквами и небрежно запихнул туда тщательно
сложенную кофту.
- Ты че так суешь-то! Потом мне че, в жеваной ходити?
Анатолий не отреагировал, поставил пакет с торчащей как попало кофтой
обратно в багажник, опустил полку и сел.
- Дак тапки-то че не достал? Тапки достань и халат мой!
Анатолий встал, открыл отсек, достал пакет с красными буквами.
- Не тут! В черной котомке!
Мужчина вновь нагнулся над раскрытым багажником и зашуршал пакетами.
- Дак здеся она! - бабка ткнула пальцем в полку, на которой сидела.
Анатолий недоуменно пожал плечами – мол, так бы сразу и сказала, закрыл
свою полку и открыл бабкину, достал искомый черный пакет и стал вынимать из него
вещи: платки, рубашки, нижнее белье, какие-то свертки. Бабка высунулась из-за его
спины.
- Дак ты че, не видишь? Нету тут тапок! В желтом мешке они!
Желтый пакет, к счастью, оказался в этом же отделении, что и черный. Тапки и
халат были извлечены на свет божий, вынутые тряпки были небрежной Анатолиевой
рукой под бабкины причитания запихнуты обратно в черный пакет, который
отправился в багажник.
Бабка, поджав обиженно губы, сняла туфли, обула тапочки и пошла в туалет
переодеваться. Мужчина молча смотрел в окно, облокотившись на столик и подперев
голову рукой.
- Иди переоденься, пока очереди нет, а то набегут! – бабка, облаченная в
байковый халат веселенькой расцветки, вернулась минут через пять и принялась с
невероятной тщательностью складывать, сощипывать соринки, встряхивать и снова
складывать свое шерстяное платье.
Муж продолжал невозмутимо смотреть в окно. За все время поездки я так и не
увидела его в трико и тапках. Тоже, видать, партийный отщепенец...
Спустя несколько минут Анатолий оторвался от окна, за которым запутывались
в деревьях синеватые сумерки, и сказал первую, за прошедший с начала путешествия
час, фразу:
- Пойду покурю.
Слава тебе, Господи! А то я было подумала, что он немой!
- Ну-ну! – отозвалась его жена, неодобрительно поджав губы.
Мужчина вынул из внутреннего кармана пиджака пачку «Беломора», с
аккуратным, ровно для одной папиросы, прямоугольным отверстием на углу и коробок
спичек и пошел в тамбур, зацепив по пути стоящие возле его полки тапочки,
предназначенные заботливой супругой для своего молчаливого мужа. От толчка
тапочки разлетелись в разные стороны.
- Поправь тапки-то! – мгновенно отреагировала бабулька.
Муж, не оглянувшись, удалился.
- Ох, уж эти мужики! – бабка, демонстративно заохав, наклонилась и поставила
тапочки ровно – пяточками к полке. – Имя что в лоб, то и по лбу! Всю жись за имя
убирай! Всю жи-ись!

Я проводила мужчину глазами: он прошел в тамбур и скрылся за дверью
туалета.
***
Езда в поезде почему-то нравится не всем, многие находят ее напрасной тратой
драгоценного времени. И действительно: что толку попусту таращиться в окно или
наблюдать за соседями, когда еще кучу дел надо провернуть! Может быть, это
действительно так и, может быть, я - фракционер не только в партии пассажиров, но и в
партии ценителей жизни, если вид из вагонного окна для меня подчас важнее
возможности заработать лишний рубль.
Вообще, вагонное окно, а особенно окно в тамбуре, имеет странную особенность
сближать людей. Однажды, будучи студенткой первого курса, я ехала от матери,
которая жила тогда на севере Кировской области, в Киров. Была весна, начало мая,
повсюду еще лежал сырой, набрякший талой водой, снег, в котором, завязнув по
щиколотки, стояли продрогшие деревья, розовея готовыми взорваться почками. И
никакой паровозный дух не мог перешибить умопомрачительный аромат весенней
свежести, бьющий в окно тамбура. Я стояла, вцепившись в поручень и дрожа от
холода, но желания уйти в душный переполненный вагон не было.
Дверь за моей спиной отошла в сторону и в тамбур вошел белобрысый
парнишка, встал рядом со мной и тоже потянулся лицом к струе ветра. Мы обменялись
какими-то фразами, как будто были давным-давно знакомы и через пару минут уже
пели что-то на пару. Потом болтали и снова пели. И не было роднее и ближе нас никого
на свете!
Так мы простояли все четыре часа пути до города и расстались на вокзале
навсегда. Почему-то так получилось, хотя мы и обменялись адресами.
Прошел не один десяток лет, а я вспоминаю эту случайную встречу, как какое-то
знаковое событие в моей жизни. И сколько бы раз я ни ездила поездом, мне всегда
казалось, что стоит только выйти в тамбур, опустить вниз окно, как откроется дверь и
войдет худенький студент Сережа, лица которого я уже не помню, а помню только
восторг в его светлых глазах от летящей навстречу весны, и мы снова будем стоять
рядом, насквозь продуваемые сумасшедшим ветром стремительной жизни...
***
Наведя порядок, бабка принялась выкладывать из серой дерматиновой сумки на
застеленный газетой стол дорожную снедь - классический вариант партийных взносов:
курица, яйца, помидоры. И то верно: пора перекусить, проводница уже разносила чай.
- Ну, дак че, накурился? – этими словами встретила бабка вернувшегося мужа. –
Тапки-то че за собой не поправил?
Он молча сел к столику и придвинул к себе курицу.
Бабка намазала маслом кусочек хлеба и, часто, по-кроличьи двигая челюстями,
начала жевать. Несколько минут в купе царило умиротворение, которое неожиданно
было прервано бабкиным воплем:
- Анатолий! Таблетки-то я забыла выпить! Перед едой надоть! Достань-ко мне
таблетки-то!
Муж вопросительно взглянул на жену.
- Они в синем мешке с оторванной ручкой!

Мужчина отложил куриную ногу, вытер руки полотенцем и открыл свою полку.
Синего пакета с оторванной ручкой в его отделении не оказалось. Он опустил свою
полку, поднял бабкину. Пакета не было и там.
Бабка схватилась за сердце.
- Хосподи, Боже ты мой, Исусе-Христе! Потерял! Ирод! Где? В руки ить тебе
было дадено! В руки-и! Иши-свишши чичас! А куды я без лекарства-то? Хоть ложись и
помирай! Ой, Хо-осподи-и! – причитала бабка, всплескивая руками.
Анатолий не слушал: он обгладывал куриную ножку.
- Ой, нет! Погоди-ко: ручка-то в метро оторвалась, дак мы на вокзале синий
мешок-от выбросили, - радостно спохватилась паникерша. - Таблетки-то таперя в
красном!
После уже традиционного открывания-закрывания полок таблетки были
найдены и торжественно выпиты. Радостная бабка цапнула куриное крылышко и снова
мелко-мелко, часто-часто стала жевать.
После ужина бабка принялась убирать остатки еды, по десять раз перепаковывая
все в мятые газеты и бормоча себе под нос:
- Попередавится ить все! Выбрасывай потом, скоко денег уплочено было – все
коту под хвост!
Мужчина разложил постель и, не раздеваясь, лег.
- Анатолий, дак ты бы переоделся, помнешь штаны-то! – встревожено
задергалась бабка, но муж не реагировал – он уже сладко похрапывал.
- О, Хосподи-и! – только и смогла сказать супруга-аккуратистка.
***
Народ в вагоне укладывался на ночлег, умолкли разговоры, погас яркий свет.
Стало почти тихо, лишь ровный говор колес, летящих по рельсам без стыков, сопение
спящих, да бряканье ложечки в стакане на чьем-то столике нарушали тишину.
Мне не спалось. Я вышла в тамбур, встала у окна, прижалась лбом к стеклу и
закрылась от тусклого света лампочки ладонями. За окном черным сатином струилась
сентябрьская ночь, кое-где, как булавками, проколотая точечками огней.
Сколько раз, вот так как сейчас, я вглядывалась в летящую за стеклом темноту,
ловя взглядом редкие цветные пятна: фонарь над полустанком, под которым в круге
света стоит сонная тетенька в черной униформе, держа в руке свернутый желтый
флажок, красная лампочка шлагбаума на переезде, молочное лицо луны, бегущей через
лес вслед за поездом...
В щелочку рамы тянуло запахами картофельной ботвы и дыма. Я опустила веки:
и вот я снова дома, на голом приусадебном участке, с которого только что убрана
картошка. Рядом со мной на куче еще не увядшей ботвы сидит мой брат. Мы смотрим,
как постепенно тускнеет ясное сентябрьское небо, как медленно тянутся к нашим ногам
длинные тени. «Пойдем печь картошку?» - спрашивает он меня и я радостно киваю в
ответ. Что может быть ярче и теплее костра в осенней ночи! Костра, который мы всегда
разводили на нашем любимом месте – маленькой косе на излучине речки. Там мы
пекли картошку и жарили на ивовых прутиках только что пойманных пескарей.
Как хорошо бы и сейчас посидеть у живого огня, перекидывая из ладони в
ладонь обугленную картофелину! И искры падали бы в бездну черного неба, и нам
было бы весело, и у брата были бы такие же восторженные глаза, как у мальчика
Сережи из весеннего поезда...

Не размыкая век, я потянула оконную ручку вниз.
Закрыто!
Окно в прошлое было закрыто.
***
Утром меня разбудило ритмичное клацанье челюстей: мои попутчики
завтракали, уничтожая остатки ужина. Я хмыкнула про себя: и стоило все это так
тщательно запаковывать? Я встала, собрала постель, умылась и стала пить чай,
исподтишка поглядывая на соседей.
После трапезы мужчина сказал свою вторую и последнюю, услышанную мной
от него, фразу:
- Пойду покурю.
- Ну-ну! – уже привычно для меня скривилась в ответ жена.
Муж вышел из купе, запнувшись по пути о тапки. Реакция бабки была
предсказуема:
- Поправь тапки-то!
Он, разумеется, даже не оглянулся, а она, кряхтя и причитая, поставила
ненужные мужу тапки на место.
- Ну, дак че, накурился? – стандартный, по все видимости, вопрос удостоился и
стандартного ответа возвратившегося после десятиминутной отлучки Анатолия –
молчания.
Проводница стала собирать постельное белье, через час мы должны были
прибыть в Киров. Бабка побежала в туалет переодеваться, а вернувшись, начала
руководить процессом упаковки и перепаковки пакетов. К счастью, к прибытию поезда
все вещи были уложены, серая сумка перевязана веревочкой и бабка даже успела одеть
свою черную кофту, совершенно не помявшуюся.
Поезд тихонько крался по пригороду. Нетерпеливые пассажиры, навьюченные
чемоданами, сумками и пакетами стояли в проходе. Вот странные: неужели выйти не
успеют на конечной-то станции? Бабка с Анатолием тоже встали.
Поезд плавно сравнялся с платформой.
- Дак Сашке-то ты позвонил ле? – опять забеспокоилась бабуля. – Встретит ле?
Забудет ведь, как пить дать, забудет! Такой же ить, как и ты, безалаберный – ниче-то
ему доверить нельзя!
Мужчина молча кивнул в сторону окна: на перроне, крутя головой по сторонам,
маячил высокий парень – вылитый Анатолий. Бабка пошмыгала носом и стала
тревожно перетаптываться на месте, вытягивая шею и пытаясь что-то разглядеть
впереди:
- Дак че дверь-то она не открыват? Спит, ле че ле?
Брякнула опущенная проводницей ступенька, народ зашевелился, зашаркал
ногами, зашуршал пакетами, медленно двинулся к выходу. Поднялась и я со своего
места: пора!
На перроне отыскала глазами своих попутчиков: Анатолий с сыном, оба
высокие, плечом к плечу, как солдаты на плацу, уже шагали в сторону привокзальной
площади, бабка суетливым колобком катилась следом, что-то тараторя и хватая
мужчин кого за рукав, кого за полу куртки.
***

Я стояла на быстро пустеющем перроне и смотрела вокруг. Здание вокзала было
все того же бледно-зеленого цвета, в который его покрасили перед тем, как через Киров
проезжал на БАМ Брежнев – лет 30 прошло с той поры, наверное. И двери те же самые,
и фонари, и лестница перехода – все осталось таким же, как тогда, в годы моей
студенческой юности. Как будто я приехала сюда не в плацкартном вагоне, а
примчалась из будущего на машине времени.
Все было как тогда.
Вдруг мне показалось, что дохнул на меня сырой весенний ветер, пропахший
терпкими ольховыми почками, и кто-то далеко-далеко запел старую, давно забытую
всеми, песню...
Сердце тревожно вздрогнуло от острого ощущения реальности невозможного.
Это ты, мальчик мой Сережа?
Ты здесь?
Правда?

Георгий Янсюкевич. Судья конкурса
Прозаик. 55 лет. Двадцать лет проработал в московских школах, из них
четырнадцать лет директором. Ближе к пятидесяти годам стал писать –
художественная проза больше для души и газетные материалы - для души и тела.
Из прозы практически все за небольшим исключением опубликовано в журналах
и газетах – «Московский вестник», «День и ночь», «Новая литература», «За
Калужской заставой» и т.д. Но книги нет. Последние пять лет работает исключительно
журналистом. Работал в семи – восьми изданиях, был главным редактором портала
«Одинцово-ИНФО», создал и был редактором газетного приложения «Королѐвская
панорама», на регулярной основе пишу для «Московского комсомольца», «Ежедневные
новости Подмосковья», «Одинцово-ИНФО». В настоящее время почти чиновник –
пресс-секретарь мэра подмосковного города Королѐв. Член союза писателей,
победитель различных литературных и журналистских конкурсов.
Живѐт в Одинцовском районе Московской области.
Страница http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=10107
СЕМЕЙНАЯ ДИЛОГИЯ

КОГДА Я УЙДУ
Когда я уйду, будет самый длинный день и самая короткая ночь. Мы будем
сидеть в беседке за домом с друзьями, запивая шашлык красным вином, и сожалеть о
том, что пройдет ночь, и день уменьшится на несколько мгновений. Моя молодая жена
будет демонстративно зевать, давая понять, что ей скучно с нами, и она вот-вот уйдет.
Но уйду я за дровами для костра и не вернусь. Потом кто-то из гостей спохватится:
«Смотрите, а хозяин-то ушел. Пора и нам собираться». А может так случиться и тогда,
когда будет самая длинная ночь и самый короткий день. Мы будем сидеть в доме у
камина, закусывая водку все тем же шашлыком, и радоваться, что пройдет ночь, и день
станет на несколько мгновений длиннее. Молодая жена будет зябко кутаться в платок,
словно намекая, что ей с нами скучно, и она хочет уйти. Но уйду я за дровами для
камина и не вернусь. Потом кто-то из гостей заметит: «Смотрите, а хозяин-то ушел. Не
пора ли и нам по домам».
Свой последний дом я облюбовал заранее. Гуляя с Шараповым, мы всегда с ним
заходили на деревенское кладбище, которое с одной стороны было отрезано лесом, а с
другой, железной дорогой. Подходя к нашей березке, каждый раз напоминал ему: «Не
забудь Шарапов, что когда я уйду, обязательно приходи к нашей березке, проведать
меня». Но я опоздал с уходом - место под нашим деревом было уже занято. Кто-то
поспешил раньше.
Когда я уйду, то с умилением и удивлением увижусь с теми, кого едва выносил по
отдельности - с моими женами. Они тоже очень удивятся и настроятся на печальный
лад. Встанут рядком около меня, и каждая задумается о своем. Первая и вторая
заплачут, сожалея о том, что они всего лишь бывшие вдовы. Третья тоже заплачет, но
это будут слезы гордости и превосходства. «Посмотрите на меня. Только мне удалось
стать его настоящей вдовой. И я еще такая молодая. Может быть, впереди у меня не
одно еще вдовство».
Чуть поодаль также рядком, как матрешки, с разницей в возрасте в девять лет будут

стоять три мои замечательные дочки. Возможно, старшая дочка будет держать за руку
внучку, которая будет озираться по сторонам, капризничать и проситься на руки.
Конечно, хотелось бы внука, но в нашем роду с мужиками пока что-то не ладится.
Дочки будут с удивлением и неподдельным изумлением смотреть друг на друга. До
моего ухода они не были даже знакомы. Мой уход помог им стать сестрами. Как
хорошо, что им нечего делить.
Когда я уйду, мои другие женщины не придут на кладбище. Они не придут не потому,
что они такие бессердечные и бесчувственные. Просто им не сообщили о моем уходе:
бывшие жены уже не поддерживают с ними отношения, а нынешняя не захотела с ними
познакомиться, несмотря на мои уверения, что все они из очень приличного общества.
У меня всегда был хороший вкус. Я даже точно знаю, что у одной из моих любимых
женщин в момент моего ухода неожиданно задрожат руки, и она непроизвольно
плеснет кофе на белоснежную рубашку мужа. У нее защемит сердце, потому что
кофейные пятна не отстирываются, а рубашка совсем новая.
Когда я уйду, удостовериться в моем уходе придут два закадычных друга. Они
прекрасно знают, что, сколько раз я уже уходил, громко хлопав дверью с возгласом: « Я
больше не вернусь», и возвращался. Один придет с бутылкой моего любимого
портвейна, и уже выпивши, а другой с гитарой, и тоже выпивши. Тот, кто, выпивши,
возьмет гитару, а тот, кто был с гитарой откроет бутылку. Бывшие вдовы укоризненно
покачают головой, а нынешняя зло подожмет тонкие губы и подумает про себя: «Таких
даже могила не исправит. Ну и дружки были у тебя, муженек.» Она наивно полагает,
что меня могила уж точно исправила. Но как она заблуждается: мне тоже хочется
выпить. Друзья пускают бутылку по кругу, и мы поем:
Прожить бы жизнь дотла.
А там пускай ведут
За все мои дела
На самый страшный суд.
Когда я уйду, вдова не пригласит на поминки бывших жен и выпивших друзей. Она
ничего не хотела иметь общего с моими женами и недолюбливала друзей с гитарой и
бутылкой. Мои же друзья любили всех жен (как же можно не любить жен друга),
поэтому, как обычно, взяли у не приглашенных жен денег, купили еще нашего
любимого напитка, разложили нехитрую закуску на гитаре и помянули недобрым
словом всех тех, кто скорбел обо мне в теплом доме. Потом выпили еще за меня и для
«сугрева». Друг, который с гитарой даже прослезится, когда портвейн пойдет не в то
горло. Выпив еще несколько раз по чуть-чуть, друг, который без гитары
поинтересуется у не приглашенных жен: «А где же виновник торжества?» Я промолчу,
так как никогда не любил быть в центре внимания.
Когда я уйду, Даня и Шарапов обеспокоятся не сразу. Им не привыкать к моим
отлучкам. И даже, когда толпа, провожавших меня в последний путь, ввалится в дом,
чтобы попить и поесть в тепле, они не сразу, поймут, что ушел я надолго. И даже
тогда, когда размякший от еды и выпивки сосед, заснет на моей постели, Даня только
брезгливо фыркнет и соскочит с подушки, а Шарапов, внимательно обнюхав чужое
тело, недобро зарычит. И лишь тогда, когда поздно-поздно вечером они увидят
плачущую вдову над разбитой тарелкой из дорогого сервиза и свои пустые миски,
поймут, что я навсегда не взял их гулять с собой. Даня, как и все истеричные женщины,
начнет жалобно мяукать и метаться по дому, а Шарапов не пролает ни слова, и будет
ждать, когда я вернусь

КОГДА Я ВЕРНУСЬ
Когда я вернусь все также будут самый длинный день и самая короткая ночь.
Подойду к дому и привычно просуну руку в отверстие калитки, чтобы открыть
задвижку. Во дворе меня никто не встретит лаем. Да и могло бы быть иначе, столько
времени прошло. Другие люди, другие привычки. Но беседка стоит на прежнем месте.
В ней сидит молодая женщина и мальчик лет пяти –шести. Она читает ему книгу. Как
странно слышать чтение вслух. Когда уходил, уже такого чтения не было – каждый
читал про себя и для себя. Но я успел застать те времена чтения вслух. Хорошо помню,
как мама читала мне в этой же беседке. Неужели любовь к чтению возвращается через
поколения? Сколько же должно было пройти времени, чтобы вернулась любовь к
чтению вслух?
Интересно, кем они мне приходятся? Женщина, наверное, моя внучка. Очень
похожа на мою мать. Такая похожесть, как и чтение, передается через поколение.
Мальчик, следовательно, мой правнук. Затрудняюсь ответить, на кого он похож. На
мужа моей внучки, на своего отца. Но того, на кого он похож, здесь нет – мужа и отца.
Когда я вернусь, они отвлекутся от чтения, внимательно посмотрят на меня.
Мальчик скажет: «Здравствуй, папа», а женщина предложит чаю. Я не откажусь,
присяду на краешек стола и попрошу к чаю баранок. Женщина придвинет тарелку с
баранками и заметит мне: «Время совсем не изменило тебя». А потом добавит: «Я так
ждала тебя».
«Я сразу догадался, что ты мой папа», - произнесет мальчик. Потом отложит
книгу и обязательно спросит меня: «Ты поиграешь со мной в футбол?» Женщина
строго ответит мальчику за меня: «Дай отцу отдохнуть. Он же проделал такой долгий
путь, чтобы вернуться». Молодая женщина не права. Путь недолог. Всего только
мгновение между уйти и вернуться. Это отсюда путь кажется долгим. Тридцать,
пятьдесят, семьдесят лет туда…
Когда я вернусь, мы после чаепития из беседки перейдем в дом. Женщина
уложит сына спать на втором этаже и спустится ко мне. «Курить будешь? – спросит
она меня и достанет из комода пожелтевшую пачку сигарет. – Ты так впопыхах от меня
уходил, что забыл свои сигареты». Я отрицательно помотаю головой, потому что
никогда не курил.
«Ты останешься? – внешне безразлично поинтересуется она меня. – Это будет
наша вторая ночь. И у меня появится еще ребенок». Я вновь только покачал головой.
Не за тем сюда вернулся. Слишком долго ждал этого мгновения, которое даст мне
возможность вернуться.
Когда я вернусь все также будут самая длинная ночь и самый короткий день.
Задвижка на калитке примерзнет, и мне придется приложить немало усилий, чтобы
открыть ее. А дверь открою своим ключом. Многое в жизни меняется, но только не
замки. Замок – символ не только надежности, но и вечности. Женщина и мальчик будут
сидеть на диване, накрывшись одеялом и, прижавшись, друг к другу. Она читает сыну
книгу, а он слушает не очень внимательно. В доме холодно и одиноко.
«Холодно, - пожалуется она мне. – Батареи еле теплые. Говорят, что в них
воздушные пробки образовались. Ты не посмотришь эти пробки? Я в этом совсем
ничего не понимаю. Она ничего не скажет про одиночество. Но это видно по глазам.
По моим глазам, которые стыдливо отвожу, чтобы не видеть чужого одиночества.

Поэтому поспешу спуститься в подвал и начну насосом гонять воду по трубам,
чтобы пробить воздушные пробки. Работа хорошо мне знакома. Много-много лет
назад, когда я еще не ушел, мне часто приходилось это делать. Через полчаса трубы
хорошо прогреются, и я поднимусь из подвала.
«Спасибо, - скажет она. - Чтобы мы без тебя делали»? А мальчик скинет одеяло
и подбежит ко мне: «Ура. Папа сделал батареи горячими. Мама, ты только потрогай.
Пальцы жжет. Так горячо. У нас теперь всегда будет тепло. Какой папа у нас молодец.
Правда, мам»?
Женщина не ответит сыну и спросит меня: «Ты будешь ужинать»?
«Да, конечно, - отвечу я. – Проголодался и от мороза, и от работы».
Мы пройдем на кухню, и она поставит на стол мою любимую жареную
картошку с коричневой корочкой. Я даже успею подумать, откуда она знает мое
любимое блюдо. Еще она выставит бутылку водки и неуверенно скажет: «Я не знаю,
пьешь ли ты? В ту ночь не успела узнать». Потом она виновато улыбнется и спросит:
«Ты останешься? Мне так холодно было без тебя».
Я отрицательно помотаю головой, съем картошку, выпью водки и засобираюсь
из дома. Пора возвращаться туда, откуда ушел.
У нас в доме было всегда холодно зимой, и еще у меня не было ни брата, ни
сестры. А мне так хотелось тепла. Но это было невозможно – я рос без отца. Некому
были починить батареи и завести брата или сестру. Когда вырос, я сам чинил батареи в
доме, и у меня были дочери - сестры. Правда, сводные, но какая, собственно говоря,
разница? Они были сестрами. В школьном журнале в графе «отец» было указано мое
имя и записан мой адрес. Разве может быть другой более весомый аргумент,
подтверждающий наличие отца, чем запись в школьном журнале.
Я бы согласился, чтобы в школьном журнале в графе «отец» оставался бы
прочерк. Но только пусть отец придет один раз к нам , починит батареи в доме, чтобы
мне и маме стало тепло, а потом может уходить. Мы не будем удерживать его. Можно
избавиться от холода, но не от одиночества. Я верю, что так будет. Тепло и одиноко.
Возможно, нескоро. Возможно, только тогда, когда я вернусь.

Семён Каминский. Судья конкурса
БОБ, ФОРШМАК И РОК-Н-РОЛЛ
Мы сидим с ним в небольшой пивнушке – это будка и четыре столика, врытых в
землю под открытым небом Севастопольского парка.
– Я никогда не женюсь на женщине, которая не догоняет рок-музыку, – изрекает
рыжий Боб.
Тему мы начали обсуждать ещѐ за первой кружкой пива, часа два назад, и не
очень далеко продвинулись в этом обсуждении. Зато количество пустых кружек и
останков сушеной рыбы на нашем столе уже достигло предела, и надо либо подзывать
бабушку-уборщицу, либо нашу беседу завершать.
– Всѐ, пошли, – резюмирует Боб, – мне ещѐ на репетицию в общагу, команда
ждѐт. А завтра – в Москву. Надо съездить в «яму», хочу взять свежих дисков... я там,
вроде, нашел клѐвый вариант. И бабок подсобрал – летом откосили выпускной и хасню
в балке у цыган. Кстати, может, поедешь со мной? Трофим отказался, а одному мне
ехать несколько стремновато.
– А что, – радуюсь я, – могу. Когда назад?
– Ну, в тот же день и назад – вечерней лошадью. Мне там долго торчать нечего.
Возьмем диски, это где-то в Чертаново, и назад – на Курский. Два дня наша альмамутер без нас, я думаю, переживет.
– Думаю, она переживет и подольше, – я весело прикидываю, что «придется»
прохилять начерталку, физику, сопромат... Что ж, повод для очистки совести у меня
находится вполне серьезный – приобщение к источнику рок-н-ролльных новинок,
можно сказать, из первых рук.
Боб был для меня... всем.
Он владел черной с серебром гэдээровской «Мюзимой», он играл в ВИА
(считай, рок-группе) нашего факультета и, самое главное, у него водились фирменные
диски, которые он переписывал всем желающим прикоснуться (за трешку) к
сокровищам мирового рока.
Именно от него я услышал такие слова, как «темная сторона луны» и «чайлд ин
тайм».
Именно он утверждал, что две самые нежные мелодии на свете – это песня
Сольвейг и «блюз из третьего Цеппелина».
Именно у него, в двухкомнатной квартирке четырехэтажного дома, где он жил с
маленькой мамой Асей Львовной, стояла на самом почетном месте совершенно
потрясающая вещь – радиола «Эстония» с напольными колонками, снаряженная
алмазной иглой польского производства. Под окнами дома, сотрясая его
дореволюционные стены, визжал и грохотал трамвай на повороте к проходной
металлургического завода, но за постоянным рѐвом музыки это не всегда было слышно.
А когда мы, большой джинсовой компанией, приходили «балдеть» от очередного
альбома кого-то из рок-небожителей, Ася Львовна незримо присутствовала где-то в
районе крохотной кухни и появлялась только после финального аккорда
пронзительных гитар и убойных барабанов, чтобы раздать вечно голодным студентам
бутерброды из свежего белого батона и украинского сыра.
Познакомились мы с Бобом почти случайно.

В воскресенье днем я шел из гастронома с авоськой, в которой лежал плавленый
сырок, французская булка и треугольный пакет молока, и на углу Центральной
наскочил на знакомого, Володьку Трофимова (мы когда-то занимались с ним вместе во
Дворце Пионеров в кружке моделирования). Теперь у Трофима были волосы до плеч,
он промышлял «фарцовкой» дисками, постерами, иногда «джинсой», и как раз
направлялся на то место, где по воскресеньям собирались дискоманы. Место это было в
соседнем скверике, прямо напротив магазина.
Трофим познакомил меня с товарищем (это и был Боб). Разговаривая, мы
перешли дорогу и только приблизились к плотно стоящей группе этих самых
дискоманов… Сирены! Крики! Облава! Дружинники! Милиция…
Я и сообразить толком ничего не успел, как меня вместе с другими парнями
запихнули в душную железную коробку милицейской машины. А в участке – досмотр
(в мою авоську с плавленым сырком разные чины заглянули, наверно, раз пять), допрос
(где учишься, что там, на углу, делал, не может быть, чтобы случайно, как не стыдно
комсомольцу торговать пластинками западной музыки, вот мы напишем в институт)... и
слушать ничего не хотят. Еле разрешили домой позвонить, продержали часа четыре,
постращали (поймаем еще раз – вот тогда!..) – и отпустили.
Сырок мой – ну, никак не попадал ни под какую статью.
Одновременно со мной выпустили и Боба, и у него в этот момент ничего
крамольного с собой не оказалось. Мы вместе вышли из дверей милиции, вместе пошли
по улице, потом оказалось, что номер трамвая нам нужен один и тот же. Короче,
познакомились поближе. А когда, держась за верхний поручень в трамвае, он произнес
магическое слово «битлы», и проявил энциклопедические знания того, какая вещь в
каком «битловском» альбоме находится, и не просто так, а по порядку, – я уже
отлипнуть от него не мог.
Мои же знания о «роке» в то время были весьма скромными. Пара вырезок из
«Комсомольской правды» (про то, какая это вредная музыка и как она растлевает нашу
молодежь). Польские журналы с публикациями «Горячей десятки Биллборда»,
нерегулярно покупаемые из-под прилавка у знакомой киоскерши «Союзпечати» (всего
лишь прочтение этого списка названий альбомов и групп вызывало состояние близкое
к эйфории). И журнал «Лайф», целиком посвященный «Битлз», который на один вечер
(чудо!) кто-то дал моей маме специально для меня. Я просидел почти всю ночь,
рассматривая цветные фото и изучая, со словарем, подписи к ним…
Ансамбль Боба назывался «АнЭлГи» – звучит по-иностранному, а означает –
«Ансамбль Электрических Гитар», так что никакой худсовет не придерется. Сначала на
их репетициях мне доверяли только сматывать шнуры. Несколько месяцев спустя мне
случилось посидеть за пультом старенького «Бига», когда «звукооператор» Костя,
после неудавшейся накануне вечеринки пришел с фингалом такой величины и с такой
головной болью, что был не в силах даже крутить ручки. А когда на танцах в спортзале
института у Боба поломалась самопальная педаль-«квакушка», я, сидя рядом на
гитарной колонке, до конца выступления извлекал отверткой из поломанной педали
звук «way-way» почти на каждом аккорде его гитары. Мне казалось, что играю я сам.
К дискам Боб допустил меня тоже не скоро, но со своей «стипухи» в 40 «рэ», я
как-то раз умудрился помочь ему купить редкий альбом Джимми Хендрикса...
Теперь меня нередко стали брать в поездки и на концерты, через меня на танцах
девчонки просили исполнить ту или иную песню, а когда Боб объявлял белый танец

под «Нет тебя прекрасней», какая-то из этих девчонок обязательно подходила с
приглашением ко мне.
У нашей с Бобом московской экспедиции – две задачи: купить новых дисков и…
хорошей селедки.
Представляю, как Ася Львовна говорит ему, провожая к двери:
– Боренька, я прошу тебя, не забудь там купить хорошей селедки – я хочу
сделать настоящий форшмак.
– Я помню, – раздраженно отвечает Боб, захлопывая дверь.
Но ослушаться маму он не может, при всей его любви к рок-н-роллу. Вот
поэтому у нашей экспедиции – две задачи...
Первым делом из автомата на Курском мы звоним в «яму», и Боб, коротко
поговорив с каким-то Сашей, начинает прокладывать наш маршрут.
Это очень долгий маршрут: метро, ожидание, автобус, еще одно ожидание, еще
один автобус. И выясняется, что это не в Чертаново, а где-то еще... Мне даже чудится,
что поездка из Украины на поезде заняла у нас чуточку меньше времени.
«Ямой» на языке дискоманов тогда называлось место, где можно было купить
западные пластинки в большом количестве и по оптовой цене. Ходили разные слухи о
том, как диски попадают в «яму», мол, везут их матросы, дипломаты... Оказывается,
что «яма» – обычная квартира в синей панельной многоэтажке. Открывшая дверь
незаметная женщина проводит нас в комнату, где мы ожидаем увидеть стеллажи
пластинок, стены, увешанные метровыми плакатами с изображением длинноволосых
кумиров, и, конечно, какой-нибудь «Грюндиг» или «Филлипс» с колонками до потолка.
Увы, кроме потертого раскладного дивана и стола в углу, накрытого клеенкой, мы не
видим ничего... Впрочем, стопка запечатанных дисков на столе присутствует.
Где-то хнычет ребенок. Появившийся полный кучерявый Саша, как бы нехотя
поздоровавшись с нами, показывает на стол, буркает: «Смотрите» – и опять исчезает за
стеклянной дверью. К моменту, когда хозяин появляется вновь, мы успеваем отобрать
и сложить в отдельную стопку все, что можем себе позволить по нашим, вернее Боба,
финансам.
– Эти – по сороковнику, эти – по пятьдесят, – сообщает Саша.
Сделка происходит, и назад к автобусу мы, оглядываясь, тащим по тяжелому
портфелю, набитому свеженькими мировыми хитами. В нашем городе их пока еще
никто не слышал. Разве что отрывки в западном радио эфире – по ночам, вместе с
хрипами и воем «глушилок».
– Знаешь, Флоид, Квины и Юрая Хип могут уйти по восемьдесят, – тихо
рассуждает Боб в автобусе.
Доходит очередь и до селедки.
Вразумительно объяснить современному человеку, почему хорошую селедку
нужно было покупать в Москве и везти через полстраны, видимо, невозможно. Ну, с
зарубежными пластинками – еще ладно, это как-то можно понять. Но селѐдка? Почему
ее нельзя было купить дома? Ответ только один: потому что дома хорошей селедки не
было. Там тогда ничего хорошего не было. И примите это утверждение на веру, если
хотите. Потому что других объяснений у меня нет, и не будет.
Мы отправляемся по московским гастрономам. И выходит, что и здесь не
каждый магазин может удовлетворить наш (Аси Львовны) высокий потребительский
спрос на селедку. Наконец где-то на Ленинградском проспекте мы находим нужный
сорт – я не имею никакого представления, какой сорт мы ищем, но Боб, похоже, изучил

селедочный вопрос не менее досконально, чем положение того или иного исполнителя
в «горячей десятке». Я же помню только, что селедку нужно купить развесную, а не
баночную.
Вечером три килограмма драгоценной соленой снеди, в двух полиэтиленовых
кульках, вложенных один в другой, и в холщовой сумке с изображением Боярского,
запихиваются под нижнюю полку купейного вагона рядом с драгоценным рок-нроллом. Боб сразу же застилает эту полку постелью, садится на нее, и так будет сидеть
всю ночь:
– Я в поезде никогда не сплю, – говорит он.
Ну, не знаю, так ли это, но веских причин бодрствовать, чтобы стеречь добытое,
более чем достаточно. И в этом деле Боб не может довериться даже мне.
Несколько раз я просыпаюсь среди ночи от болтанки, неясного света,
блуждающего по лицу, и, свесив голову с верхней полки, поглядываю на рыжую
макушку. А он, упершись невидящим взглядом в черное окно, чуть покачивается, бьет
в такт большим пальцем правой руки по животу, как по воображаемой гитаре, и тихо
напевает на мотив из «Дыма над водой»:
Се, лед, ка,
Се-лед, ка-а,
Се, лед, ка,
У-у…
И колеса повторяют почти то же самое.
Запах в купе стоит... удивительно, что соседи спят, ничего не замечают.
Ранним солнечным утром мы возвращаемся в нашу родную провинцию. Тысячи
примерных комсомольцев уже сделали утреннюю гимнастику и отправляются в школу,
на работу, и в институт, а два отщепенца на красно-желтом чехословацком трамвае
едут к Бобу домой, везут чуждую и идеологически вредную музыку, купленную у
спекулянта за баснословные деньги…
– Привез? – встречает нас Ася Львовна и, довольная, утаскивает Боярского с
селедкой на кухню.
A мы, наскоро перекусив Асиной яичницей, еще долго рассматриваем шикарные
глянцевые конверты, затянутые прозрачным пластиком, в уголке которых есть
небольшая круглая дырочка: говорят, что так прокалывают конверты на таможне, когда
ищут наркотики. С благоговением вскрываем один за другим привезенные шедевры,
вдыхаем сладкий иностранный запах и читаем даже самые мелкие надписи – всѐ вплоть
до Copyright.
Первый диск бережно, двумя руками, придерживается за края и укладывается на
проигрыватель «Эстонии».
Вот он начинает крутиться, вот уже игла прикоснулась к черному винилу и
отражается в нем.
Мы садимся прямо на пол у противоположной стены и молчим.
Молчим, внимая мистеру Людвигу, сэру Хаммонду, мастеру Гибсону, лорду
Стратокастеру и «языку вероятного противника»…

Последний раз «АнЭлГи» собираются в полном составе в банкетном зале Дома
быта – в качестве гостей на свадьбе Боба. Институт окончен, и многим вскоре нужно
уезжать по распределению. На свадьбе играет ресторанный ансамбль.
Невесту зовут Алена. Она – на пятом месяце, и немного похожа на большой
белый кочан капусты, растущий в конце грядки пышного стола рядом с рыжим
цветочком головы Боба. Ася Львовна в розовом кримпленовом платье тихо сидит
недалеко от молодых, и больше никого, кроме нее и четырех «анэлгов», среди гостей я
не знаю. По-моему, все остальные – это многочисленные родственники невесты.
Все крепко напиваются, орут и задорно пляшут под «Ягоду-малину». Я – тоже,
но периодически настойчиво пытаюсь узнать у невесты, знакома ли она с творчеством
Джимми Хендрикса? А Дженис Джоплин? А Эрика Клэптона?
Она всѐ хохочет, широко открывая ярко-красный рот, Боб сердится и, в конце
концов, меня утаскивают «подышать»…
Проходит полжизни, и еще немного.
Я с женой и уже довольно взрослыми детьми оказываюсь на концерте Ринго
Старра в большом крытом чикагском стадионе «Роузмонт».
Ощущение абсолютной невозможности происходящего, постоянно живущее во
мне с момента прилета на американскую землю, становится еще явственнее, когда
худой, бритый налысо, с седой щетиной на лице и одетый во всѐ черное Ринго начинает
петь простенькие «битловские» песенки.
В нем нет никакого «рокового» апломба. Временами он даже не совсем чисто
интонирует и немного смешно подергивается возле микрофона – головой, руками, –
будто неопытный кукловод управляет откуда-то сверху куклой, изображающую
знаменитого Ринго. И народ в зале почему-то постоянно бродит: встают с мест прямо
посередине песни – excuse me! – выходят в холлы, где продают пиво, попкорн, хот-доги
и нарезанные куски пиццы, и опять – excuse me! – возвращаются к своим местам.
Правда, потом я понимаю, что эти бестолковые зрители знают наизусть слова
абсолютно всех песен. Поют и уморительные семидесятилетние бабушки и дедушки в
джинсах, жилетках и широкополых шляпах, и совсем юные ребята и девчонки, с
красными и зелеными волосами, в бесформенных кофтах с капюшонами.
Ринго начинает «Маленькую помощь друзей», и я, по старой привычке,
прикидываю: это – вторая вещь на «Сержанте». А вот сейчас – «Сад спрута», должно
быть, шестая на «Монастырской дороге»… или все-таки – пятая?
– «Octopus's Garden»? Пятая вещь на первой стороне «Abbey Road», – уверенно
говорит Боб.
На кухне в белой щербатой эмалированной миске вымачивается селедка –
хороший форшмак не должен быть очень соленым. Низко наклонив седую голову к
столу, Ася Львовна увлеченно крошит крутые яйца и старательно терпит «Борину
музыку», почти беспрерывно орущую в квартирке четырехэтажного дома.
А на улице, делая поворот, визжит и грохочет трамвай. И, кажется, что трамвай
за окном и гитарист-виртуоз на диске пытаются заглушить друг друга.
Но трамвай сдаѐтся.
Он уезжает, он увозит набитые раздраженными людьми вагоны к проходной
старого завода, а рок-н-ролл остаѐтся навсегда.

Сноски:
«Мюзимой» - Электрогитара производства восточной Германии, изготовленная по форме гитары знаменитой
фирмы Fender (США)

«темная сторона луны», - "Dark Side of the Moon", культовый альбом группы Pink Floyd
«чайлд ин тайм» - "Child in Time", композиция группы Deep Purple
«блюз из третьего Цеппелина» - "Since I've Been Loving You" из третьего альбома Led Zeppelin
Флоид, Квины и Юрая Хип - Британские группы Pink Floyd, Queen, Uriah Heep
«Дыма над водой» - "Smoke On The Water" группы Deep Purple

мистеру Людвигу, сэру Хаммонду, мастеру Гибсону, лорду Стратокастеру - Торговые марки
музыкальных инструментов Ludwig, Hammond, Gibson, Fender Stratocaster
«Маленькую помощь друзей» - "With a Little Help from My Friends" из альбома Тhe Beatles "Sgt.Pepper's Lonely
Hearts Club Band"

Елена Черникова. Судья конкурса
МОМЕНТ КОШКИ

«Эх, momento de la verdad!*» - думала белая кошка, поглядывая в квадратное
застеклѐнное небо. Над каменной улочкой плыла заоблачная свобода. Чу! Шумок!
Кошка зачарованно уставилась на черепичную крышу домика напротив. На краю
чирикали три пегих воробья.
«Хорошие, - подумала кошка, - крупные воробьи…»
«Эх, "Домостроя" не читала…» - думал отец Паисий, сокрушѐнно глядя в
тѐмную дыру квадрата под красной крышей домика напротив. Там, где рукой подать,
светилось тѐплое молоко спины, вздрагивали мягкие смешки, а музыка уже стихла.
Тяжело на чужбине.
Кошка лизнула холодную руку хозяина. Отец Паисий понимающе погладил
проголодавшуюся кошку и пошѐл на кухню, и взял длинную верѐвочку и костровые
спички.
Обвязав пушистый взволнованный хвостик прокеросиненной верѐвочкой, отец
Паисий открыл своѐ окно; кошка счастливо скользнула в переулок и ринулась по
воробьи. Отец Паисий чиркнул спичкой.
«Эх…» - подумала женщина, затворяя своѐ окно перед носом у взбешѐнной,
разгорающейся кошки.
«Эх…» - огорчѐнно улетели хорошие, крупные воробьи.

*момент истины (исп.)

Андрей Можаев. Судья конкурса
«СИНЕВА ИНЫХ НАЧАЛ»
(литературный очерк)
Эта строчка взята из стихотворения лучшего лирика-романтика грузинской поэзии
Николоза Бараташвили. Юноша-поэт с высокой трагической судьбой…
Он родился в тысяча восемьсот семнадцатом году в переломное, очень трудное для
Грузии время. Тогда перестраивался весь исторический уклад жизни народа. Страна
только врастала в плоть Российской Империи, входила в поле современных культурных
тенденций не только России, но и Европы.
А в это время набирала силу реакция на крах идей эпохи Просвещения, гуманизма,
рационализма. Эта реакция получила в истории искусств имя «романтизма».
Грузия прошла свой особый путь к новому стилю и методу выражения жизни как
прочтения личности-символа, этой высшей духовной ценности бытия. «Романтизм» безусловный возврат к ценностям христианства с идеализацией некоторых сторон
эпохи Средневековья, но осложнѐнный грузом скептицизма, этого наследства
Просвещения и первого опыта построения буржуазных обществ. Отсюда – глубокое
порой уныние, разочарованность в «научном и социальном прогрессе», или, как
выражался Гоголь – «безочарованье». И отсюда же – нестерпимая жажда, безрасчѐтный
порыв к возможному и «должному» идеальному. И обострѐнный чувством поиск его.
В грузинской поэзии это наиболее полно проявилось у Бараташвили. Но, вдобавок,
юный поэт сумел вживить в это новое то главное достоинство, что отличало прежнюю
родную традицию – эпичность, высокий гимнографический строй, восторг верующей
души перед Божественным Началом. Эта традиция идѐт ещѐ с пятого века, времени
принятия Православия и начала книжности. Вот пример из стихов тогда
восемнадцатилетнего юноши:
«Молчат окрестности. Спокойно спит предместье.
В предшествии звезды луна вдали взошла.
Как инокини лик, как символ благочестья,
Как жаркая свеча, луна в воде светла.
Ночь на Святой горе была так бесподобна,
Что я всегда храню в себе еѐ черты
И повторю всегда дословно и подробно,
Что думал и шептал тогда средь темноты.
Когда на сердце ночь, меня к закату тянет.
Он сумеркам души сопутствующий знак.
Он говорит: «Не плачь. За ночью день настанет.
И солнце вновь взойдѐт. И свет разгонит мрак» (здесь и далее стихи даны в переводе Пастернака).
Николоз Бараташвили принадлежал старинному княжескому, но обедневшему роду.
Всю короткую жизнь юношу сопровождало какое-то роковое невезение. Всѐ было
против него, против его таланта.
Его отец служил у Ермолова и Паскевича. Был он вспыльчив и азартен и проиграл в
карты всѐ достояние семьи. Разорил детей, жену. Мать поэта, Евфимия, до конца потом
содержала ставшего нахлебником и обузой мужа. Она была женщина деятельной

любви и доброты. Терпеливая, гармоничная, тонко чувствующая прекрасное. Все эти
качества ей удалось взрастить и в сыне. Сама же всю жизнь в одиночку тянула свою
тяжѐлую «телегу быта». Привычная печальная картина – будто время совсем не
меняется…
Эти переживания, это сострадание матери, отложились в характере Николоза, вошли
затем в его стихи человечностью. Семья жила очень трудно. Бедность и распущенность
отца закрывали путь к общественному положению, послужному росту юноши. А ведь
он ещѐ в старших классах тифлисской гимназии ярко выделялся в кругу друзей своим
даром, своей мудростью не по годам. Но никому из «людей значительных» дела до его
таланта не было. Все и так сами были талантами…
В двадцать два года от роду Бараташвили закончил первую поэму «Судьбы Грузии».
Эта вещь – очень значима. Это попытка осмыслить объективно пользу и вред от
присоединения Грузии к Империи. Поэт признаѐт и необходимость этого шага в тех
условиях в окружении злейших врагов, и предвидит будущие пагубные последствия:
разложение родовой культуры наступающей «светскостью, европеизмом». Конфликт
непримирим и неразрешим в ближайшем времени. И тогда у поэта возникает
центральный, связующий и цельный образ Софии, жены советника царя. Именно в
женщине Грузии он видит ту охраняющую силу, что способна нести через поколения
самобытные народные начала. И он как бы выкликает, зовѐт такую женщину. Это голос
к своему народу, ко всему лучшему в нѐм:
«Крепко обнял он свою жену в ответ,
Радуясь еѐ словам и гордый.
Женщины былого, слава вам!
Отчего, святые героини,
Ни одна из женщин больше нам
Вас напомнить не способна ныне!
Стынет в женщинах душевный пыл.
Без него теплей в столичной шубе.
Ветер севера оледенил
В жилах их следы отчизнолюбья.
Что им там до братьев, до сестѐр?
Им бы только жизнью наслаждаться.
Грузия? Грузины? Что за вздор!
Разве важно, как им называться?»…
Не правда ли – универсально и злободневно?..
По выходе из гимназии Николоз должен был поступать в службу, кормить семью. Он
хотел идти по военной линии, но мать резко воспротивилась. Да и сам он немного
хромал – повредил в детстве ногу.
Они обратились за помощью к дяде, брату матери, генералу, правителю Аварии и
знаменитому поэту Григолу Орбелиани. Но помощи от него не получили. Юноше
удалось устроиться только столоначальником в правовое заведение со звучным
названием «Экспедиция суда и расправ».
Так он попал в известную трясину тупой чиновничьей службистики. От этой застойной
среды, от постоянного гнѐта малоденежья спасали только природа – всѐ свободное
время он проводил на реке, в горах – созерцательность и поэзия.
«Наш бренный мир – худое решето,
Которое хотят долить до края.
Чего б ни достигали мы, никто

Не удовлетворялся, умирая.
Завоеватели чужих краѐв
Не отвыкают от кровавых схваток.
Они, и полвселенной поборов,
Мечтают, как бы захватить остаток.
Что им земля, когда, богатыри,
Они землѐю завтра станут сами?
Но и миролюбивые цари
Полны раздумий и не спят ночами.
Они стараются, чтоб их дела
Хранило с благодарностью преданье,
Хотя, когда наш мир сгорит дотла,
Кто будет жить, чтоб помнить их деянья?
Но мы сыны земли, и мы пришли
На ней трудиться честно до кончины,
И жалок тот, кто в памяти земли
Уже при жизни станет мертвечиной».
Главным событием жизни Николоза Бараташвили стала его влюблѐнность. Он оказался
необычайно одарѐнным в этом чувстве. И влюбился, конечно же, в первую красавицу
Грузии Екатерину Чавчавадзе, сестру жены Грибоедова, Нины. Юноша часто бывал в
музыкально-литературном салоне дома поэта, генерала и «патриарха» всего
образованного общества Грузии и Тифлиса Александра Чавчавадзе. И глубоко
влюбился в его дочь, когда та пела романс на одно из ранних стихотворений Николоза.
«Ты силой голоса
И блеском исполненья
Мне озарила жизнь мою со всех сторон,
И счастья полосы,
И цепи огорчений –
Тобой я ранен и тобою исцелѐн…
Могу признаться я:
Когда с такою силой
Однажды «Розу» спела ты и «Соловья»,
Во мне ты грацией
Поэта пробудила,
И этим навсегда тебе обязан я».
Да, эта любовь развернула талант юноши необычайно! До него так о любви ещѐ никто
не писал. В этих стихах – ни тени восточной неги, эстетизированной эротики, телесной
мелкости. Эти стихи – предельный порыв Духа. К тому же, поэт встречал в красавице
неравнодушие. Они были молоды; и он так же хорош собой – стройный крепкий юноша
со сходящимися плавными бровями, удлинѐнными чѐрными глазами, каштановыми
кудрями.
«Что странного, что я пишу стихи?
Ведь в них и чувства не в обычном роде.

Я б солнцем быть хотел, чтоб на восходе
Увенчивать лучами гор верхи;
Чтоб мой приход сопровождали птицы
Безумным ликованьем вдалеке;
Чтоб ты была росой, моя царица,
И падала на розы в цветнике;
Чтобы тянулось, как жених к невесте,
К прохладе свежей светлое тепло;
Чтобы существованьем нашим вместе
Кругом всѐ зеленело и цвело.
Любви не понимаю я иначе,
А если ты нашла, что я не прост,
Пусть будет жизнь избитой и ходячей –
Без солнца, без цветов, без птиц и звѐзд.
Но с этим ты сама в противоречье,
И далеко не так уже проста
Твоя растущая от встречи к встрече
Нечеловеческая красота».
Конечно, это взаимное счастье не могло продолжаться долго. Не могла богатая
красавица соединиться в ту пору с мелким бедным чиновником, пусть даже гением из
родовитой фамилии. К тому же, стихи его тогда мало, кто знал и ценил. Исписанная им
тонкая тетрадка известна была только малому кругу друзей, да Екатерине. А печататься
возможности не имелось. В Тифлисе выходила всего одна толстая газета. И выделять
страницы под стихи было кому, помимо Бараташвили. Хотя бы тем же Чавчавадзе и
Орбелиани. Да и с признанием молодых талантов в литературе всегда сопряжены
известные сложности, что вытекают из самолюбий авторов, состязательности.
И вот прошло ещѐ немного времени, и радости молодых людей положен был предел.
«Я помню, ты стояла
В слезах, любовь моя,
Но губ не разжимала,
Причину слѐз тая.
Не о земном уроне
Ты думала в тот миг.
Красой потусторонней
Был озарѐн твой лик.
Мне ныне жизнью всею
Предмет тех слѐз открыт.
Что я осиротею,
Предсказывал твой вид.
Теперь, по сходству с теми,
Мне горечь всяких слѐз
Напоминает время,

Когда я в счастье рос».
Екатерина была выдана замуж за богатого пожилого Дадиани, владетельного князя
Мингрелии. Ей пришлось уехать в глухой угол, в его столицу Зугдиди, которую и
сегодня в Грузии часто величают «деревней».
Так Николоз Бараташвили потерпел в жизни ещѐ одно «поражение». Сегодня таких
людей называют «неудачниками». Впрочем, те времена и нравы мало, чем отличаются
по характеру от нынешних…
Но вот, что удивительно! Потеряв такую любимую, поэт не озлобился, не уронил
своего дара. Только голос зазвучал ещѐ печальней, ещѐ глубинней. Что остаѐтся
человеку, если его идеальное раз за разом сокрушается натиском грубой прозы? Но –
ни слова упрѐка, обвинения ей.
«Я храм нашѐл в песках. Средь тьмы
Лампада вечная мерцала,
Неслись Давидовы псалмы,
И били ангелы в кимвалы.
Там отрясал я прах от ног
И отдыхал душой разбитой.
Лампады кроткий огонѐк
Бросал дрожащий свет на плиты.
Жрецом и жертвой был я сам.
В том тихом храме средь пустыни
Курил я в сердце фимиам
Любви – единственной святыне.
И что же – в несколько минут
Исчезли зданье и ступени,
Как будто мой святой приют
Был сном или обманом зренья.
Где основанье, где престол,
Где кровельных обломков куча?
Он целым под землю ушѐл,
Житейской пошлостью наскуча.
Не возведѐт на этот раз
Моя любовь другого крова,
Где прах бы я от ног отряс
И тихо помолился снова».
В тысяча восемьсот сорок четвѐртом году Бараташвили переведѐн в Нахичевань
помощником уездного начальника. Теперь он оторван от последних друзей, от родных.
Он предельно одинок. Но одиночество возводит его мысль выше и выше. В одном из
стихотворений он размышляет о сущности красоты истинной и в чѐм-то предвосхищает
загадочное предречение Достоевского: «Красота спасѐт мир».
«Мужское отрезвленье – не измена.
Красавицы, как вы ни хороши,

Очарованье внешности мгновенно,
Краса лица – не красота души.
Печать красы, как всякий отпечаток,
Когда-нибудь сотрѐтся и сойдѐт,
Со стороны мужчины недостаток:
Любить не сущность, а еѐ налѐт.
Природа красоты – иного корня
И вся насквозь Божественна до дна,
И к этой красоте, как к силе горней,
В нас вечная любовь заронена.
Та красота сквозит в душевном строе
И никогда не может стать стара.
Навек блаженны любящие двое,
Кто живы силами еѐ добра.
Лишь между ними чувством всѐ согрето,
И если есть на свете рай земной –
Он во взаимной преданности этой,
В бессмертной этой красоте двойной».
Молодой поэт, возрастая в своих высоких прозрениях, шаг за шагом отчего-то
неизбежно подступает и к краю своей земной жизни. Будто бы жизнь его отмеряется
каждым высказанным истинным словом!
Новый перевод по службе забросил его под Гянджу, в дикие пустынные места, в
чуждый мир мусульманства. Он – будто грузинский Овидий…
Двадцать первого октября тысяча восемьсот сорок пятого года в возрасте двадцати
семи лет Николоз Бараташвили скончался от злокачественной малярии в жалкой
лачуге, в совершенном одиночестве. Похоронен был там же. Никто из родных и друзей
на погребение приехать не смог. Позже им переслали тетрадку его стихов. Но
возможности публикации не было, и о поэте забыли. Сбылась его поэтическипровидческая строка о себе в самом известном у нас его стихотворении.
« Цвет небесный, синий цвет,
Полюбил я с малых лет.
В детстве он мне означал
Синеву иных начал.
И теперь, когда достиг
Я вершины дней своих,
В жертву остальным цветам
Голубого не отдам.
Он прекрасен без прикрас.
Это цвет любимых глаз.
Это взгляд бездонный твой,
Напоѐнный синевой.
Это цвет моей мечты.

Это краска высоты.
В этот голубой раствор
Погружѐн земной простор.
Это лѐгкий переход
В неизвестность от забот
И от плачущих родных
На похоронах моих.
Это синий негустой
Иней над моей плитой.
Это сизый зимний дым
Мглы над именем моим».
Грузия узнала о своѐм великом поэте спустя почти полвека. Друзья сберегли тонкую
тетрадь с немногими по количеству стихами, донесли еѐ до нового поколения
интеллигенции. И уже другой Чавчавадзе – Илья – понял, какой дар упал в руки! Дар,
пронесѐнный сквозь время и смерть!
Могилу поэта отыскали и прах его торжественно перезахоронили в тысяча восемьсот
девяносто третьем году. Тифлис вышел встречать своего поэта на вокзальную площадь.
Она оказалась переполненной. Когда из вагона вынесли гроб с прахом, мужчины
обнажили головы. Многие встали на колени, принимая на себя вину забвения от
прежних поколений. На руках несли до кладбища, где Илья Чавчавадзе произнѐс речь о
действительном значении поэта.
Так возродилось имя Николоза Бараташвили. А ещѐ позже, в тысяча девятьсот
тридцать восьмом году прах поэта вновь был перезахоронен, уже на его любимой горе
Мтацминда над родным Тбилиси, где им сложено столько стихов!
Екатерина Дадиани-Чавчавадзе жила более ста лет. Ей довелось быть свидетельницей
не только посмертного возвращения когда-то ею любимого юноши, но и
революционного крушения всего исторического уклада, слома жизни, унесшего,
казалось, в беспамятство всѐ предыдущее. От прошлого у неѐ оставались только стихи
Бараташвили, да несколько бриллиантов владетельной особы. Но всѐ равно прошлое,
уже задолго после еѐ кончины, вернуло своѐ. Ничто и никто не в силах победить на
этой земле культурную память народов. И Екатерина всѐ по прежнему остаѐтся в ней
Первой Красавицей Грузии, воспетой человеком, любившим еѐ больше жизни:
«Когда мы рядом, в необъятной
Вселенной, - рай ни дать ни взять.
Люблю, люблю, как благодать,
Лучистый взгляд твой беззакатный.
Невероятно! Невероятно!
Невероятно! Не описать!»…

Анастасия Шулындина
О МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ ОСОБЕННОСТЯХ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
Русская культура дореволюционного периода для человека иной культуры
представляется явлением весьма загадочным. Чтобы хотя бы немного «приоткрыть
завесу» над тайной ее внутреннего содержания, необходимо исследовать
«мировоззренческое ядро» русской культуры, основанное на религиозных и
мистических интуициях. Именно такой ракурс изучения русской культуры позволяет
«пролить свет» на те ее особенности (в том числе особенный «трагический настрой»),
которые не могут быть истолкованы с позиции какого-либо другого мировосприятия.
Согласно мировоззрению большинства русских философов XIX – первой
половины XX веков, трагичной и «разорванной» является и внутренняя жизнь
человека, и вся история человечества, а основной источник трагического коренится в
том, что в земной жизни человек, хоть и чувствующий свою связь с Богом, не может
«воссоединиться» с Ним, так как в результате «первородного греха» он утерял
изначальную целостность, а все стремления обрести ее на земле недостижимы. Для
русской культуры характерна особая «чувствительность» к восприятию такой
трагической «раздвоенности», «разорванности» бытия. По сравнению с такими
глубокими внутренними переживаниями даже самые трагические перипетии
«реального», «человеческого» мира не представляются существенными и важными.
Русская культура пронизана ощущением присутствия в мире некого
«нечеловеческого» начала, непостижимого, мистического, превосходящего своими
масштабами обыденное мировосприятие и поэтому нередко пугающего. Об этом
говорит, например, одна из героинь русского писателя XIX века И.С.Тургенева,
которая признавалась, что она «боится жизни»: «И точно, она ее боялась, боялась тех
тайных сил, на которых построена жизнь и которые изредка, но внезапно пробиваются
наружу. Горе тому, над кем они разыграются!» [1. С. 170.].
Наличие этого «невидимого» плана ощущается во всей русской культуре например, в русской литературе XIX века, в которой, несмотря на кажущийся
«реализм» (то есть «точность и реалистичность описания социальной, бытовой,
психологической и т.д. действительности), заметно присутствие чего-то скрытого,
«запредельного». Обыденная жизнь многих героев русской литературы зачастую
нарушается (и даже нередко направляется и определяется) вторжением каких-то
«нематериальных» явлений – от таинственной игры случая и кажущихся немыслимыми
совпадений до откровенно фантастических явлений. Герои русской культуры часто
существуют в «необыденном», как бы «переходном» состоянии (перехода от жизни к
смерти, полусна, опьянения, бреда, аффекта, экстаза, «нервного срыва» или
«душевного кризиса»). Такие «ирреальные» состояния души (в современной
психологии их принято называть «измененными состояниями сознания») в
определенном смысле «настраивают» на восприятие «мира иного» (иных миров).
Ощущение присутствия «запредельного» и «прорывы» к нему могут привести
как к подлинным религиозным откровениям, так и к контакту с силами
«антибожественными», демоническими. Не случайно столь популярен в русской
культуре мотив «бесовства», ощущение его пьяняще-пугающей мощи, намного
превосходящий человеческие силы.

Вопросы жизни и смерти в русской культуре теснейшим образом связаны с
противопоставлением духовного и бездуховного, причем победа бездуховного в
человеке фактически приравнивается к смерти, а победа духовного - к жизни. Это
отражается уже в самих названиях произведений, имеющих символический подтекст:
―Мертвые души‖ Н.В.Гоголя, ―Живой труп‖ Л.Н.Толстого (и – в противоположность
этому - роман Л.Н.Толстого ―Воскресение‖). Бездуховное существование, связанное
только с исполнением заданных обществом ролей, выполнением правил или
удовлетворением животных инстинктов, становится символом смерти, причем
духовная смерть человека фактически идентична его физической смерти.
Особенное отношение русских к красоте как некоей возвышенной, духовной
ценности порождает вместе с тем и особенно острое, даже трагическое ощущение
―ненужности‖, чуждости этой красоты для реально-практического мира с его
преобладающими стремлениями к достижению ―пользы‖ в земном, материальном ее
понимании. Такого рода ощущение выражено А.П.Чеховым в грустномеланхолическом рассказе «Красавицы»: «И чем чаще она со своей красотой мелькала
у меня перед глазами, тем сильнее становилась моя грусть… Была ли это у меня
зависть к ее красоте, или я жалел, что эта девочка не моя и никогда не будет моей, или
смутно чувствовал я, что ее редкая красота случайна, не нужна и, как все на земле, не
долговечна, или, может быть, моя грусть была тем особенным чувством, которое
возбуждается в человеке созерцанием настоящей красоты, Бог знает!» [2. С. 175-176].
В русской культуре нередко находит отражение и неудовлетворенность
человека, стремящегося к «абсолютному» смыслу жизни, исполнением обычных
(относительных) жизненных задач. Вместе с тем, устремленность к решению «вечных
вопросов» слишком часто оборачивается их незаметной подменой отвлеченными
рассуждениями, что приводит к трагическому краху в реальной жизни. О подобном
настрое русского человека говорит один из героев А.П.Чехова: «…мысли о
бесцельности жизни, о ничтожестве и бренности видимого мира, соломоновская «суета
сует» составляли и составляют до сих пор высшую и конечную ступень в области
человеческого мышления… Наше же несчастье в том, что мы начинаем мыслить
именно с этого конца. Чем нормальные люди кончают, тем мы начинаем. Мы с первого
же абцуга, едва только мозг начинает самостоятельную работу, взбираемся на самую
высшую, конечную ступень и знать не хотим тех ступеней, которые пониже», поэтому
«если мы нашли способ взбираться на верхнюю ступень без помощи нижних, то уже
вся длинная лестница, то есть вся жизнь с ее красками, звуками и мыслями, теряет для
нас всякий смысл» [3. С. 139, курсив мой – А.Ш.].
Следует отметить также, что слишком сильное переживание трагичности
существования может вызвать (особенно в душах наиболее к этому восприимчивых),
своеобразное «утомление жизнью», ибо «зло в длинные годы жизни нечувствительно
оставляет ядовитые отложения, отравляющие живые силы души» [4. С. 229]. Такое
ощущение неизбежно сопутствует существованию человека, осознавшему
«трагическую треснутость» существования, но не имеющего подлинной веры, не
чувствующего «божественной основы» жизни и не верящего в будущую победу
«царства Добра». Своеобразную «внутреннюю усталость» и, как следствие этого,
влечение к смерти можно найти и в музыке М.П.Мусоргского (вокальный цикл «Песни
и пляски смерти»), и в творчестве М.Е.Салтыкова-Щедрина (роман «Убежище
Монрепо»), и в каких-то нигилистически-жизнеотрицающих настроениях повестей
И.Тургенева.

Кроме того, порой в религиозной жизни даже у человека глубоко верующего и
всем существом устремленному к Абсолютному происходит временная потеря связи с
Богом. В этом случае человек ощущает свое «метафизическое одиночество» в
природном мире и неизбывную, надрывающую сердце тоску.
Состояние «утраты Бога», потери связи с ним явственно ощущается в творчестве
Л.Н. Толстого, что рождает «затаенную боль и муку религиозного бессилия» [5. С.
490]. Такое ощущение, сопровождавшее всю жизнь русского писателя (за
исключением редких подлинных «прорывов к свету»), русский философ С.Н.Булгаков
считает особым состоянием сознания, которое на земле суждено пройти каждому, даже
сильно верующему человеку. Обычно это происходит в моменты критические,
переломные, и особенно остро - в момент близости смерти. Подобное
«субстанциональное разъединение» перед смертью переживали многие герои русской
литературы (Л.Н. Толстой «Смерть Ивана Ильича», А.П.Чехов «Скучная история»).
Таким образом, несмотря на сильнейшие религиозные порывы и пронизанность
русской культуры «мистическими интуициями», далеко не всегда в русской культуре
ощущение присутствия «мира иного» приводит к подлинным прозрениям и
способствует преодолению трагических противоречий, а «погружение во мрак» не
обязательно предшествует «прорывам к свету». Для русской культуры характерно
стремление довести противоречия до немыслимых и «не облагороженных» культурой и
разумом пределов, исследовать самую «внешне неблагополучную» сторону
действительности с целью постигнуть смысл самых сокровенных тайн бытия (тех тайн,
которые нельзя разрешить и постигнуть никакими «человеческими» понятиями,
связанными «цепями» разума и культуры, ибо для того, чтобы постигнуть нечто
«абсолютное», нужно отказаться от привычного и «стандартно-социального»). И,
наподобие богатыря из русских сказок, герои русской культуры отправляются в самую
трудную и внешне неблагополучную сторону, смутно предчувствуя, что не на пути
обретения привычных, «стандартно-социальных» ценностей, а только на том пути, где
поджидают смертельные трудности и опасности, возможно обрести Истину. Недаром
действия многих героев русских сказок, на взгляд обычного современного
среднестатистического европейца, могут казаться «алогичными», так как предметом их
стремлений чаще всего является не что-то конкретно-социальное: богатство,
положение в обществе, а, напротив, нечто по видимости «асоциальное» и
«иррациональное» – то, что в русских сказках называется «то, не знаю что». Если герой
русской сказки ищет счастье – то счастье «запредельное», находящееся где-то «в
тридевятом царстве», если он находится в поисках жены – то ищет не обычную
женщину, а таинственную, далекую красавицу-царевну. Словом, герой русских сказок
ищет то, чего не видит в реальной действительности. И этот поиск пронизывает всю
русскую культуру (по сути, это и есть поиск того, что называется «Царством Божьим»).
Какое-то необъяснимое для человека Европы стремление погрузиться на самое «дно
бездны» и исследовать ее также может быть некоторым образом оборотной стороной
стремления к Абсолюту, так как крайняя степень погружения во мрак является
своеобразной «предшествующей стадией» прорыва как к новым открытиям и
осознаниям, так и к религиозным прозрениям.
Однако, «подойдя к самому краю бездны» и, «заглядывая в нее», русская
культура нередко как бы останавливается («застывает») на этой точке, своеобразной
«грани перехода» к свету, не в силах «прорваться» и даже «прикоснуться» к нему. И.С.

Тургенев описывает это состояние так: «Отчего нам было суждено только изредка
завидеть желанный берег и никогда не стать на него твердою ногою, не коснуться его –
Не плакать сладостно, как первый иудей
На рубеже страны обетованной?» [6. С. 95].
Таким образом, в русской культуре ощутимы не прекращающиеся, зачастую
мучительные поиски «Божьего Царства», «Божьей правды». Однако стремление к
Абсолюту, поиски «религиозной правды» нередко сопровождаются своеобразными
«откатами», страхом перед «демоническими», непонятными человеку силами,
пессимистическим ощущением «неправды земного существования». Нередко русская
душа (а с ней и русская культура) как бы «балансирует» «на тонкой границе» света и
тьмы, проявляя своеобразные нигилистические установки по отношению к реальной и
«относительной» действительности, но не всегда обретая (или обретая лишь частично)
некую "укорененность" в «высших началах». Такое состояние чревато повышенной
опасностью «откатов» и погружения в «беспросветную тьму».
Очень хорошо подобное состояние описано Б.В.Асафьевым, который,
размышляя о пьесе «Катакомбы» из фортепианного цикла М.П.Мусоргского «Картинки
с выставки», писал: «Не символ ли здесь душевного состояния, в котором протекала
вся жизнь композитора, не нашедшего выхода к свету и, пожалуй, даже не уверенного,
что свет существует?» [7. С. 219]. Однако, к творчеству композитора (как и ко многим
произведениям русской культуры, в которых отразились подобные настроения) в
данном случае скорее применимы слова С.Н.Булгакова, сказанные им о русском
писателе А.П.Чехове: «Говорят, что в морских глубинах живут растения, никогда не
видящие солнца, и, однако, как и все живое, они живут только солнцем, без него они не
могли бы и появиться на свет и просуществовать одного дня, хотя как легко и как,
казалось бы, убедительно они могли бы отрицать существование солнца» [5. С. 150.
Курсив мой – А.Ш.]. Писатель «дает только чувствовать солнце, и лишь изредка
стыдливо и как бы невзначай, обычно от третьего лица, Чехов прямо говорит о нем –
только в виде исключения, золотой луч несмело блеснет и тут же погаснет на дне
оврага» [5. С. 150]. И как в музыке М.П.Мусоргского встречаются моменты «истинного
просветления», так и в произведениях А.П.Чехова ощущается своя, особая вера,
выстраданная и зачастую мучительная, поэтому эта вера «тоскующая, рвущаяся и
неспокойная, но, однако, по-своему крепкая и незыблемая» (5. С. 150). Только такая
вера может дать человеку силы бороться со злом, зная, что на земле оно неискоренимо,
а победа добра может быть лишь относительной.
Таким образом, русская культура XIX-XX веков демонстрирует нам
определенный круг образов и религиозно-мистических переживаний, которые придают
ей неповторимое своеобразие. Все эти особенности сами по себе не являются
уникальными, так как в той или иной степени и в той или иной форме проявляют себя и
в западноевропейской и в восточных культурах. Однако в культуре Западной Европы
периода XIX- первой половины XX вв. подобный круг образов проявляет себя
несколько менее отчетливо в связи с «разъединением» сфер «мистического опыта» и
«реальной жизни», в связи с уклоном культуры в сторону «реалистичности»,
«рациональности» и «нерелигиозного гуманизма».
Уникальность русской культуры, на наш взгляд, состоит в том, что в ней
зафиксировано некое переходное состояние. Представителям русской культуры была
свойственна мистическая интуиция, которая, однако, не всегда способна была привести
к подлинным открытиям и откровениям в постижении Истины, так как русской

культуре недоставало глубинных знаний о мироздании, духовного опыта, «духовной
дисциплины» вследствие отторжения своих глубинных мистических корней
дохристианской культуры и существенной профанации христианства. Именно по этим
причинам русская культура, на интуитивном уровне прозревая многие истинные вещи,
оказывается не всегда способной «прорваться к свету». Подобное трагическое
состояние – удел любой культуры, теряющей взаимосвязь со знаниями древнейших
культур, как и удел любого человека, который, чувствуя трагическое несовершенство
земного существования, тем не менее не имеет достаточно сил и знаний, чтобы
вернуться к Творцу и обрести свое настоящее место в Вечности.

Евгений Кропот. Судья конкурса
Прозаик. Критик.
Родился в центре России, в деревне, жил всегда в городе, учился в школе, потом
в университете, женился, есть дети большие - совсем большие, работаю, живу тихо,
насколько это возможно теперь... Право не знаю, что еще Вам сказать?
Да и зачем это Вам?
Адрес страницы:
http://lito.ru/avtor/pisetz
http://zhurnal.lib.ru/k/kropot_e_r/
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=7204
ЧАШКА ЧАЮ
В ней все дело было, в чашке чаю. Наверное… Будто всегда ему мечталось
сидеть, так аккуратненько по буковкам постукивать, а тут она входит с чашкой чаю и
лимончик на блюдечке тоненько-тоненько. Тихохонько входит, чтоб не мешать, и под
левую, значит, руку ставит непременно расписную китайского фарфора чашку и
лимончик этот тоненько-тоненько. Посмотрит на него ласково, улыбнется… И он.
Потом отопьет немного крепкого, душистого, лимончиком его – раз, и в голове
просветлело, побежали буковки в слова укладываться, а слова – в странички, от
которых людям удовольствие. И ему.
Кто, кто входит? – Жена его входит. Такая вот мечта у человека была, совсем
негромкая и с виду вполне, а никак. Никак и все. Чтоб жил он анахоретом – да ни в
жизнь! На строчки его рифмованные, как на манок, слетались девушки некоторые и
обещали строчки эти всю жизнь внимательно. Но он каждую в образ вставит как с
чашкой чаю и лимончик чтоб тоненько-тоненько и никак! Никак и все. Годы
уносились, с ними девушки, строчки все хуже и реже, а чай по-прежнему сам и лимон.
Обидно: у других вон какие мечты и ничего. А у него чашка чаю всего и никак. Пусть с
лимоном. Стал думать: не судьба, мол, как вдруг…
Вдруг однажды в автобусе девушка рядом. Ничего себе. Болтал, ясно, строчки
даже какие-то срифмовал забавные на память. Ну, было-было и забылось, так забылось,
что в кафе ее не узнал. В том самом кафе, куда вошел, а там девушка стоит с чашкой и
тарелкой в руках, осматривается, место себе ищет. Та самая девушка, из мечты. Он
назад выскочил, дождался и аккуратно до самого дома, до общежития то есть, там и
ФИО установил для надежности. Операцию обольщения разрабатывал тщательней, чем
Чудское сражение, и провел безупречно, без сбоев. Через месяц любимая поселилась с
ним в доме и в первый же вечер сказала просто, что суженого своего, на всю жизнь
который и дальше, увидала во сне, а потом в автобусе рядом, и это был он. То есть
знать не могла никак, а знала.
Закипятился в ответ, забулькал, что это он нашел, он выбрал, потому она есть
девушка его мечты, а какой, ни за что не признается. Не спорила, не спрашивала, не
выясняла, но на третий день, когда он устроился стучать по буковкам, дверь тихонько
отворилась, и вошла она с маленьким подносом, на нем расписная китайская чашка и
блюдечко с лимоном, который тоненько-тоненько, и все это ему аккуратно на стол, как
раз по леву руку. И улыбнулась ему, и он – ей. Знать никак не могла, а знала.

Парадиз свой встретил удивлением и недоверием. Но это был именно он. Чтоб
не спугнуть, в тот вечер сделал предложение и все. «Все», значит, больше от него
ничего, остальное она: скромно, строго и с безупречным вкусом. Все шелестели об
этом. Также скромно, строго и с безупречным вкусом скоро стало в их доме – это был
его стиль, и она его знала. Не должна знать, а знала.
Он мог не вмешиваться. Ни во что. Он и не вмешивался: работал себе, стучал по
буковкам – и то и другое удачно. Очень. С деньгами наладилось вовсе: то ли платили
больше, то ли она с ними как, но факт. Только в стихах она никак, совсем никак. Да что
стихи эти, когда жизнь. Именно жизнь, а жизнь она умела…
Как-то вошла в дом веселая, с сияющими глазами, в новом необыкновенно к
лицу ей платье и сразу с порога:
– Поздравь меня, любимый, я вышла замуж! Вот мой муж, – и она ввела в дверь
кого-то. – Посмотри, правда, красавчик!
Он замотал-закивал головой, больше не мог никак. Силился спросить про себя,
про них обоих – не получалось.
– Ты только не волнуйся, я все сама. Ты мне муж, но ты умный, а он – красивый.
Посмотри, посмотри, какой он красивый! Теперь у меня два паспорта и в каждом по
мужу. И в доме. Нет, ты только посмотри, какой красавчик!
Она стала вертеть кого-то.
– Вон! – он, наконец, обрел голос. – Вон из моего дома! Оба! – и сумел указать
на дверь… гордо почти.
Но любимая никак, только о нем озаботилась.
– Нельзя тебе так кричать? Это вредно и потом неприлично. Дом этот мой, ты
мне его подарил, помнишь? Мы с тобою здесь живем и будем жить. Тебе удобно будет,
любимый, как всегда. Я все устрою.
Она все устроила. Он засыпал вечером, и ее голова была рядом на подушке. Он
просыпался утром, и ее голова была рядом на подушке. И в каждый день, когда он
садился стучать по буковкам, ее неслышными шагами в комнату входил чай в
китайской чашке и лимончик тоненько-тоненько. И была ее улыбка ему. И его – ей…
С «красавчиком» он свыкся и обнаружил очевидный позитив в его присутствии:
вдруг нашлось с кем в шахматы, бутылочку споловинить, за футбол всласть, за
политику, а главное, за стихи свои и чужие: тот сам не рифмовал, но вкус в поэзии
имел отменный.
Жизнь неспешно вошла в колею, и ощущение неудобства все реже посещало его
– нет, правда, жизнь она умела…
Однажды вошла в дом снова в том самом необыкновенном платье и деловито
ввела за собой нечто.
Он понял сразу и внимательно осмотрел «нечто», и это «нечто» совсем ему не
понравилось.
– Да, да, любимый – это мой муж. Ты прав, он неказист и умом не светел, но
душой хорош. Красив и добр очень.
Он еще раз осмотрел «нечто» и опять красоты не обнаружил.
– А как… – но не успел.
– Так. Мы здесь с тобой живем и будем жить. И тебе удобно будет, любимый, я
все устрою.
И она, разумеется, все устроила. Он засыпал по вечерам, и ее голова была рядом.
Он просыпался по утрам, и ее голова была рядом. И в каждый день-вечер, когда

садился он стучать по буковкам, по леву руку появлялся чай в расписной чашке и
лимончик тоненько-тоненько. И была ее улыбка ему. И его – ей.
Только к «нечто» этому не привыкалось. И «красавчику» никак. Не было от него
позитива: ни в шахматах, ни в футболе, ни в политике – нигде! В стихах и вовсе страх
беспросветный! После третьей рюмки блатная лирика валилась из него вместе со
слезьми и все кругом пакостила. К делу не приученный денег в дом не носил, но их с
«красавчиком» судил за «нечистоплотность». И вообще судил всех, всегда и за все.
Слова «Долг», «Добро», «Справедливость», «Сострадание» так почасту звенели теперь
в доме, что хотелось немножечко зла. Зла с маленькой буквы, но нестерпимо. И
«красавчику», только тот уступал право первого шага. Они бы вместе его как-нибудь
«так», но она никак. Берегла. Будущее счастье берегла. Твердила теперь: «Внимать и
учиться! Учиться, учиться добру и красоте души, и счастье наше станет совершенно!».
Оно таким станет – она все-все устроила.
И быть бы ему, счастью, да он все испортил, однажды под утро задушив ее
пояском от халата. Ее, ее – свою любимую. «Нечто» пропало сразу, еще до приезда
милиции. Будто и не было. «Красавчик» остался и носил передачи, сперва в СИЗО,
потом в психушку, куда пристроила его судья – женщина очень достойная и разумная,
почти как его любимая. А там, в больничке, тоже женщина больших достоинств и
разума полечила и выпустила его, совершенно безопасного, под подписку об отказе от
супружества навсегда.
«Красавчика» дома не было, но осталось теплое письмо – его часто перечитывал
потом вечерами. И была на столе записка. От нее, от любимой. Совсем коротенькая:
«Я ошиблась!
Спасибо тебе, любимый!
До встречи».
Как странно об ошибке слышать. От нее. Такого не могло никогда, но вот. А
встречи он совсем не против, но как-нибудь так, само собой. Или пусть она.
Дни потекли, но не время – здесь, по ту сторону парадиза, время тоже стояло.
Только не было по ночам ее головы на подушке, и чай теперь с медом пил из стакана.
Стучал по буковкам даже чаще: по душевной инвалидности на работу не брали.
Как-то ночью она пришла сама. Во сне. Как обычно, c подносом, расписной
китайской чашкой и лимоном тоненько-тоненько. И лицо ее было полно любовью к
нему и заботой. Да и как иначе – это она, она, его любимая! Пришла сказать, что все
устроила удобно тут, наконец, потому пора ему…
Ему к ней собираться, а он сел на диету, занялся физкультурой, средства стал
принимать для продления жизни. Недолго, однако, так, потому понял, если и как
прародитель наш сумеет – все одно умирать к ней. А там уготованное совершенство без
выхода. Потому некуда. Ему категорически хотелось умереть в другое место. Зарылся в
книги гностиков, магов, алхимиков и даже индусов. Последние советовали остаться
совсем здесь, прицепившись к какому-то колесу. Но не сказано, где к нему
прицепляются: по эту или по ту сторону жизни. Если по ту, то поздно. У нее, у
любимой его там, во сне, такое лицо безошибочное.
Настоятельно требовался иной выход. Но не находился, а время возникло вновь
и стало поторапливаться вдруг – будто быстрая-быстрая вода такая с темными
водоворотами. И пришел страх, до того неведомый. По вечерам теперь из дому ни шагу
– только днем, чтоб меж людьми. Он и через улицу на светофор один ни-ни: там, меж
машин таилась смерть, она подловит колесами своими по нему и исчезнет. Все! Потому

лишь в толпе спрятавшись, и когда на той стороне уже, то непременно выдохнет,
обернется и язык машинам – мол, как я вас! Не взяли!
Тут ее снова увидал в том самом специальном платье и не с чашкой-лимончиком
тоненько-тоненько, а с бокалом: она из комнаты, будто, выбежала, откуда музыка,
смех, и сама хохочет – не исхохочется никак, а ему рукой машет, будто зовет.
Кто-то там без него нашелся, вдруг вместо, а он здесь и ничего не знает. Страх
исчез, и снова в книги про «ту сторону». Узнал: чтоб к ней наверняка, не промахнуться,
надо, чтоб и его кто-то, как он ее.
По ночам выбирался на крышу погулять. Не просто, а по самому по краешку, и
глаза плотно. Что ей стоило? Чуть подтолкнуть, покачнуть или ветерком даже.
Проволочка какая под ногами или камушек и вот он – желанный исход. Но нет,
напротив, и ветерочек совсем ни-ни, и внутри временами будто команда ее голосочком:
«Стоп!» Он «стоп» и пошарит, пошарит руками, а там камушек, выбоинка, а-то и
проволочка какая.
– Вон оно как… Не хочет, значит… Значит, все-таки «вместо». Он этого так не
оставит. Твердила, мол, суженый он и после, а сама без него в совершенстве устроилась
навсегда. Женщина – одно слово. Нет, придет он туда, придет и все выскажет. Все!
По крышам бросил бесполезное, стал богато одеваться и уходить ночами к
приключениям. Находились всякие, часто бывал на волосок от гибели, но волосок
держал. Держал и все тут! Время опять встало. Его время. Другие, которые совсем не
рвались, то там, то тут уходили. Так и ушли все сверстники, все, а он искал и искал
исход свой. Любимая забегала временами в сновиденья: в разных платьях, но
непременно молодая, веселая, задорная, и ему, мол, чего застрял, я тут давным все
устроила… И видел он, как хорошо ей там слишком без него, когда ему тут без нее
совсем никак: лишь поиски да ожидание конца, поиски и ожидание – не жизнь!
Но раз как-то сон новенький совсем. Будто сидит она за столом с «красавчиком»
и этим «нечто» и что-то там обсуждают. Комната никакая очень: стены шаровой
краской и лампочка желтенькая одна под абажуром. И стол никакой под скатеркой и
стулья. В общем – мрак и ужас! О чем говорят, не слышно, но ясно – о нем. Силится
узнать, что, но никак…
Проснулся и сразу все понял. Все!
– Смех этот и бокалы – они хитрости обманные, чтоб его туда, в ихний мрак и
ужас. Мрак и ужас навсегда! Когда он тут как приличный человек обретается. Не-е-е!
Не дурак какой, чтоб сам лезть. Не проведешь! Ничего там у нее без него не выходит. И
не выйдет, потому он туда не пойдет! Знает-знает теперь, как устроить – грамотныйначитанный. О-о-о! Запрется в доме и пускай смерть приходит обычная, а она его в
другое место – раз! И им всем накося-выкуси! Пусть посидят в своей темноте
подвальной… вечно!
Заперся-заколотился в доме – сидит… Только в сон упал однажды, а там ее
объятья, сгорел в них, расплавился – ничего не осталось. И проснулся и пал на колени,
и молил, головою в пол бил и опять молил, пусть возьмет его к себе, наконец, молил.
Он не может больше так. И не так не может…
Утром вышел в город в самый пик: «Где? Его авто-освободитель где? Он сам вот
тут, готовый. Пусть только сразу». Но никак: помяли немного, потоптали, по печени
разве парочку, но и все. Снова домой, снова в пол головой, снова молить. И завтра
снова искать его, и отыскать по ребрам на сей раз – не по печени. И снова домой… И
завтра опять… Нельзя так долго, а вот.

Так в городе автоужас явился: у светофора в толпе схоронится тихонько, только
красный сменится, он прыг – и под колеса. И был ими топтан не раз и бит не три –
много. Исчезал временами, но нет-нет и снова он – автоужас! Аварийность – впятеро:
авто очень нервными стали, а те, кто в них сидел, и вовсе в падучей заходились. Ужас!
Авто меж собой сговорились и выбрали десяток охотников, чтоб навсегда его.
Передавили, перетоптали людей несчитано, но все не он.
Он возвращался домой, считал синяки-шишки, мылся, жевал пироги-пышки,
ложился. Ночью вскакивал вдруг, начинал в пол головой стучать – ее молить, а то и по
дому скакать – язык кругом казать и кричать: «Что? Взяли? Хрен вам – не я! Меня вам
никак. Да! Я вам не он! Меня не просто! Меня надо чтоб и все…» Много чего еще
кричал временами, и теперь тоже, бывает, кричит или головою в пол стучит, молит.
Вот.
А все в ней было дело, в чашке чаю той, наверное… Как осторожным надлежит
с мечтами! В высшей степени осторожным – вдруг сбываются.

Игорь Маранин. Судья конкурса
Прозаик. Поэт. Редактор журнала.
Главный редактор литературно-художественного журнала "Обложка", автор
книг "Монетка на ребре" и "Колдуны". Победитель и лауреат различных поэтических и
прозаических литературных конкурсов.
Адрес страницы:
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=8468

ЗА ЗДОРОВЬЕ МОИХ ВРАГОВ!
Иногда забегал Васька, мишин брат, ему было лет тринадцать тогда, и
спрашивал:
- Тѐть Маш, от брата письмо не приходило?
Она доставала из стола письмо, усаживалась на маленький диванчик и читала
мальчишке вслух. О большом торговом корабле, о дальних портовых городах, о
странных чужеземных обычаях… Миша умел писать много и весело, так что из писем
можно было собрать книжку, и ею зачитывались бы все мальчишки маленького
сухопутного городка, приютившегося среди полей Кубани. Пропускала Маша только
личное. О том, как Михаил скучает по ней, о любви, о разлуке, о прошлых свиданиях и
будущей свадьбе.
Васька был странным подростком.
Он много читал, редко бегал с пацанами купаться на речку и еще реже играл с
ними в футбол. А ещѐ он ходил в церковь, что совсем уж выбивалось за рамки
обычного. Однако, ни маменьким сынком, ни книжным мальчиком Васька не был.
Бывало, дрался. Приходил в синяках. И был фантастически упрямым парнем.
Миша приехал в августе. С огромным букетом цветов, с подарками, в
отутюженной форме. Ему было тридцать, и он был старше Марии на четыре года. Всю
ночь они гуляли по городу, целовались и строили планы на будущее. Свадьбу сыграли
тихую, скромную – Маша была сиротой, мать еѐ умерла рано, а отец – пару лет назад.
Через день после свадьбы Михаила сбил грузовик.
Последующих дней она не помнила. Память терпеливо стирала их, смазывая
лица, соболезнования, собственные слезы, похороны и траурный марш…Но одно она
помнила хорошо: Вася все время был рядом. Он не умел утешать, да и какие слова мог
подобрать тринадцатилетний пацан? Просто пытался оградить от печальной суеты,
бросаясь выполнять любое поручение, любое дело, которое требовалось. Сам заказывал
гроб, сам ездил на кладбище, сам, сам, сам… Оберегая еѐ и своих родителей.
Ещѐ одно лицо почему-то запомнилось ей с похорон. Пожилой женщины в
черной косынке. Женщина стояла чуть поодаль, под молодой березкой, и молча
смотрела, как хоронили Мишу. Едва гроб опустили в могилу, она развернулась и
незаметно ушла. Лицо было знакомым, но Маша так и не вспомнила эту женщину. Да и
не особо старалась.
Время шло, боль от потери любимого человека постепенно притупилась, и
жизнь потекла, понеслась, заливая бурным потоком дел и забот однообразные скучные
дни. Несколько раз к Маше сватались. Но она отказывала, не лежало ее сердце ни к
кому из других мужчин. Иногда они перечитывали с Васькой письма его брата –

мальчишка по-прежнему часто забегал к ней, помогая по хозяйству и просто проведать,
перекинуться парой слов. Теперь письма читал Вася, а она сидела и слушала, утирая
слезы. Он не пропускал ничего. Ни веселых описаний загадочных заморских городов,
ни признаний в любви.
Едва ему исполнилось восемнадцать, как он сделал ей предложение.
- Ты с ума сошел! – улыбнулась Мария. – Мне тридцать один. Ты – ребенок для
меня.
Вася стоял на своем. Мария смеялась. Затем злилась. Затем выгнала его из дома.
Он караулил еѐ на улице с букетом цветов, а когда она проходила мимо, выбрасывал
цветы в урну, но упрямо тащился следом. Он писал ей письма и бросал в почтовый
ящик. Писать складно Василий не умел, почерк у него был ужасным, и Мария
откладывала письма, не читая. Но не выбрасывала, где-то в глубине души, она была
благодарна этому мальчишке за всѐ, что он для нее сделал. Наконец, Маша решилась
поговорить с его родителями. Но, едва завела разговор, как отец еѐ перебил:
- Маша, ты не сердись на малого. Он – парень хороший, любит он тебя.
- Да не сержусь я! - отмахнулась Мария. – Но вы ведь понимаете, что это глупо.
Поговорите с Васькой. Над ним ведь уже вся улица смеется.
- Ты это… - неожиданно заявил отец. – Ты на меня тоже не серчай, дочка.
Может, действительно, за него пойдешь? Подумаешь, тринадцать лет разницы.
Любовь-то она штука такая, не знает возраста. В армию Ваське не идти – очки вона
какие толстые, а на гражданке и в очках жить можно. Парень-то он видный, ежели б не
четыре глаза, так вообще красавец.
- Ну как вы не понимаете?! Я для него через несколько лет уже старуха буду.
Сколько он со мной проживет, пока не бросит – год, три, пять?
На следующий день Машу разбудил стук в дверь. Накинув халат, она вышла в
коридор, отворила – на пороге стоял Василий.
- Собирайся. Сходим в одно место.
- Никуда я с тобой не пойду, - она попыталась захлопнуть дверь, но Василий не
дал.
- Если ты мне потом скажешь: больше не появляйся – никогда не увидишь.
Мишкой клянусь.
- Куда ты меня тянешь? – вздохнув, спросила Маша.
- Сама увидишь, собирайся.
Он привел еѐ… в церковь. Позвал священника, опустился перед Машей на
колени и сказал:
- Батюшка, скажите ей, могу я соврать, стоя перед иконой?
И когда тот отрицательно покачал головой, заявил:
- Я никогда тебя не брошу, Маша. Никогда!
Они поженились через месяц. Просто расписались в ЗАГСе – без свадьбы и
застолья, а затем тайком обвенчались в церкви. Год, который они прожили до рождения
ребенка, был самым счастливым в жизни Марии. Из родильного дома муж вынес еѐ на
руках. Она весело смеялась…пока не заметила на скамейке у входа ту самую женщину
в черном платке. Но тут налетели подруги и знакомые, васина родня, а когда она снова
взглянула на скамейку – та была пуста.
Через несколько дней у Маши отнялись ноги. Она лежала на кровати, не в силах
подняться, а врачи пожимали плечами и не могли ничего понять. Василий возил еѐ по
больницам. Василий нянчился с ребенком. Он носился по магазинам, в молочную

кухню, по старушкам, что лечат травами… С работы его выгнали, и он ходил на вокзал
разгружать через ночь вагоны. Однажды ночью Мария проснулась и увидела, как он
спит сидя рядом с детской кроваткой, уставший и вымотавшийся.
- Господи! – закричала Мария. – За что мне такое, Господи?! Что я сделала, в
чем согрешила перед тобой? Помоги мне, дай встать на ноги!
В тишине, ночью, она кричала, выла во весь голос, но странное дело…никто не
проснулся – ни муж, ни ребенок. А потом…потом словно еѐ ударило током и какая-то
сила подняла с кровати. Ноги снова слушались – тяжело, едва-едва, но она чувствовала
их, она могла ходить. Мария ревела и не могла остановиться. Она подошла к мужу,
обняла его и стала целовать – взахлеб, проснувшегося, ошеломленного. Утром они
вышли на прогулку. Втроем. Муж, она и ребенок. Медленно катили по улице коляску,
смеялись, шутили, разглядывали прохожих и здания, словно прибыли в этот город
впервые. Потом Васька убежал по делам, а, возвратившись, принес бутылку вина и
заявил, что его восстановили на заводе. Весь вечер они пили вино и целовались.
Счастье вернулось. На один день.
Он ушел на работу утром, она ещѐ спала – всю ночь ребенок капризничал, и
Маша дежурила у кроватки. А в обед ей сообщили, что мужу оторвало руку. Сбой
механизма, какого – она так и не разобралась, да и не слушала. Она больше никого не
слушала. Не плакала, не рыдала, не жаловалась на жизнь. Ребенка забрали к себе
васины родители, а Мария молча сидела в больнице у васькиной палаты, отказываясь
уходить.
Поздно вечером, когда больные уже спали, а врачи разъехались по домам, к
Маше подсела дежурная нянечка. Старая седая женщина, она долго смотрела на
Марию, а потом взяла еѐ за руку и сказала:
- Вспоминай. Вспоминай того, кто каждый раз оказывается рядом при твоих
несчастьях.
- О чем вы?
- Темно вокруг тебя. Вот здесь, - нянечка коснулась головы. – Я первый раз
прошла мимо, обожгло. Чувствительная я на это... Да не смотри на меня так, не спятила
старая, могильное проклятие на твоем роду.
- Чушь какую вы говорите…
- Не перебивай, дурочка! У тебя же не первый раз несчастье, что у тебя раньше
случалось?
Выслушав расплакавшуюся женщину, нянечка погладила ее по голове и тихо
сказала:
- У нас в деревне такое было, ещѐ при царе. Одна девка вот так страдала и все,
кто рядом. Вспоминай!
Пожилое женское лицо в черной косынке - Мария вспомнила еѐ, эту женщину!
Лет двенадцать было девчонке, когда отец несколько раз приводил эту женщину, тогда
еще молодую, в дом. Что там уж случилось меж ними - неведомо. Но ведь и отец умер
внезапно! Здоровый, сильный, в расцвете лет он заболел и стал чахнуть буквально на
глазах.
- Вижу, вспомнила, - кивнула нянечка. – А теперь слушай. Надо тебе обойти три
церкви, поставить три свечи в каждой и в каждой заказать службу, но только чтоб в
одно время служили. За здравие.
- Васино? – что-то вроде надежды шевельнулось в сердце Марии.

- За здравие врага своего, - ответила нянечка. – В городе церковь у нас одна
нынче, так что придется куда-то ехать. Только помни! Зла ты на него…
- На неѐ, - поправила Маша.
- Зла ты на неѐ, - поравилась нянечка. – А желать искренне надо. Сложно в себе
злость побороть, но не поборешь ежели – проклятья не снять.. Будешь свечку ставить,
вспомни еѐ лицо и скажи «За здоровье моего врага!» Искренне скажи, поняла?
***
Мария вернулась в больницу через несколько дней. Василий пришел в себя,
лежал на кровати, отвернувшись к стене. Когда вошла жена, повернулся, бросил
быстрый взгляд и безразлично сказал:
- Уходи, Маша. Калека тебе ни к чему.
Она не ответила. Пододвинула табуретку, достала из сумочки пачку писем. Не
Мишиных – его. И стала медленно читать вслух, с трудом разбирая каракули…

Василий Мидянин. Судья конкурса
Прозаик-фантаст. Василий Орехов, Василий Мидянин — литературные
псевдонимы Василия Мельника. Василий Мельник один из немногих людей, кто един
в трех лицах. Сам Василий — редактор и составитель, его альтер эго Василий
Орехов — автор фантастических боевиков, а третья составляющая — автор совсем
не боевых рассказов и повестей Василий Мидянин. И что самое интересное, у этих
людей три разные биографии...
Василий Мельник родился в Москве 8 ноября 1972 года. Окончил редакторский
факультет Московского университета печати. С 2000-го по 2002-й работал заведующим
отделом фантастики в издательстве «Центрполиграф», составлял альманах «Наша
фантастика», серии «Фантастика», «Миры», «Перекресток миров», «Перекресток
богов», «Кинобестселлер», собрание сочинений Дина Кунца. С 2002 года — сотрудник
«Звездной дороги» и ведущий редактор отдела фантастики издательства «ЭКСМО».
Василий Иванович Мидянин родился 31 октября 1972 года в Москве. Учился
в Киевской духовной семинарии, окончил Московский государственный университет
печати. Работал журналистом, литературным и ведущим редактором в различных
периодических изданиях и книжных издательствах. В начале девяностых — издатель,
главный редактор и постоянный автор самиздатовского «Черного журнала»,
посвященного темным культам и искусствам. В 2002 — 2003 гг. — заместитель
главного редактора журнала «Звездная дорога». В настоящее время — ответственный
редактор отдела фантастики издательства «Эксмо». Переводил произведения Роберта
Шекли и Клиффорда Саймака, составитель собрания сочинений «Весь Шекли»,
множества литературных сборников и антологий. В литературе дебютировал
в 2000 году рассказом «Ночной монстр». Автор двух десятков рассказов и повестей,
предисловий и послесловий к фикшн-книгам, литературных статей, рецензий на новые
кинофильмы и книги. Лауреат профессиональной премии «Астрея» за 2007 год
в номинации «Лучшая короткая повесть» за повесть «Что делать, Фауст».
Адрес страницы:
http://www.imobilco.ru/books/authors/-/235/

ПУТЬ ТУДА
На протяжении многих лет у художника Бякина имелись неразрешимые
противоречия с окружающей действительностью. Пространство вокруг него болело
фиолетовым бешенством, и болезнь эта прогрессировала не по дням, а по часам.
Симптомы мирового буйного помешательства доставали Бякина на каждом
шагу. Начать хотя бы с дурацкой фамилии, которая была присвоена художнику тремя
загадочными старцами с зелеными лицами, ущербным зимним вечером вошедшими к
нему на кухню через стену ванной комнаты. Это случилось вскоре после того, как
Бякин довел свою суточную норму спиртопотребления до четырехсот пятидесяти двух
граммов в пересчете на чистый спирт. Старцы вежливо поздоровались с хозяином,
трижды синхронно поклонились в пояс на северо-восток и начали есть руками
большую сонную змею, которую они принесли с собой в картонной коробке из-под
бананов. Вначале художник не воспринял их всерьез и с упорством, достойным
лучшего применения, продолжал царапать вилкой кухонный стол, воспроизводя

инициалы своей бывшей возлюбленной, а когда очнулся и попытался выгнать
непрошеных гостей вон, то с изумлением обнаружил, что ни деревянная расческа,
окропленная водой из-под крана, ни огуречный рассол, ни чтение наизусть избранных
мест из Ошо Раджниша таинственную троицу не берут. Доев змею, старцы в итоге
ушли сами – через розетку от радио, но черная порча, наведенная ими, так и осталась
плавать в воздухе между электрической лампочкой и тем местом, где когда-то стоял
холодильник. Оттуда, из этой порчи, время от времени парашютировали крошечные
сиреневые чертики, которые с удивительной ловкостью уворачивались от
заградительного зенитного огня, открываемого хозяином кухни, и издевательски
верещали хором: «Ты Бякин! Ты Бякин! Ты Бякин! Ты Бякин!». Вот таким печальным
образом неплохой, надо сказать, художник абсолютно против своей воли заработал
омерзительную собачью кличку.
Однако нелепая фамилия была не самой тяжелой формой паранойи бытия. Бякин
часто размышлял об этом по утрам, просыпаясь на потолке. Он не мог поручиться за
каждую ночь, но отчетливо помнил, что по крайней мере два или три раза в месяц
укладывался спать внизу, на старом растрепанном диване, который представлял собой
половину находившейся в его распоряжении мебели. И даже в тех редкостных случаях,
когда он ложился спать на стену или на шкаф, который представлял собой вторую
половину мебели, до потолка все еще было достаточно далеко. Тем не менее всякий
раз, несколько отойдя от воздействия спиртосодержащих жидкостей, художник
обнаруживал под собой шероховатую, относительно белую, местами зашпаклеванную
поверхность. Кряхтя, мученически подвывая и время от времени высовывая язык от
усердия, пачкая локти и колени сухой побелкой, Бякин неизменно доползал до
ближайшей стены, с трудом перебирался на нее и уже по ней сосредоточенно спускался
на грешную землю, напоминая, судя по всему, того паука-альпиниста, который без
страховки, на одних пальцах спустился вниз головой с какой-то горы и был занесен в
книгу рекордов ирландского пива. Это была ежедневная блистательная победа
художника над самим собой.
Нанеся первый сокрушительный удар ненавистной реальности, Бякин
продолжал активно развивать и закреплять достигнутый успех. Он вынимал из воздуха
початую бутылку пива, вытряхивал из нее случайных тараканов и чинно завтракал.
Покушав пива и отчасти почувствовав себя человеком, художник Бякин снисходил до
нескольких страниц Ошо, вспоминал две или три песни из репертуара группы «Джой
дивижн», затем, набычившись, некоторое время рассматривал мандалу,
образовавшуюся на обоях под воздействием низких температур и регулярно
попадающей влаги. Просветлившись в достаточной степени, он шел в ванную, чтобы
подразнить языком идиота, сидящего по ту сторону зеркала.
Обнаружив, что благодаря вышеперечисленным процедурам реальная
действительность обращена в бегство и панически отступает, теряя по дороге пушки и
обозы с провиантом, художник Бякин сосредоточенно кивал, вынимал из головы шар
для боулинга, мольберт, полное собрание сочинений Льва Толстого, бенгальского
тигра, краски, немытые кисти, шестнадцатикилограммовую гирю, клал обратно гирю,
тигра, книги и шар, устанавливал посреди комнаты мольберт, распинал на нем холст и
начинал творить с большой буквы Т.
У Бякина получалось. Он увлекался, начинал яростно размахивать засохшей
кистью, брызги краски разлетались во все стороны и запутывались в его черной
всклокоченной бороде. Заинтересованный Ошо залезал к нему на плечо и пытался хоть

одним глазком заглянуть в холст – что выходит. Чаще всего выходили странные, но
обаятельные птицы, похожие на женщин, лошадей и скорпионов одновременно. Иногда
получались пестрые цветы с глазами на стебельках или сердитые кошки с осиными
брюшками. Иногда на холсте возникала Черная Фигура, но таких картин Бякин боялся
сам и немедленно уничтожал их после создания при помощи грязного кухонного ножа.
Порой выходила Добрая Собака, порой – очередь за спиртосодержащими жидкостями,
порой – Вахамудра Как Она Есть. Бякин вообще не слишком интересовался тем, что у
него выходит: его больше интересовал сам процесс.
По завершении процесса художник Бякин выходил на балкон и начинал орать
без причины на всю улицу. Мерзко было слышать пронзительный, режущий слух ор
Бякина.
Бякин был очень невоспитанным человеком и ел руками, как какая-нибудь
лошадь или свинья, поэтому в доме его очень не любили. И поделом, надо сказать.
Наоравшись, он возвращался в комнату и начинал размышлять об ужине, ибо
обеденное время он пропускал за созданием картин. Мысли об ужине приводили его в
уныние. Иногда, конечно, за плинтусом находилась половина именинного пирога с
разноцветными свечками, или дохлый сверчок, или полтора килограмма говяжьей
вырезки, или позавчерашняя газета с оторванной страницей про спорт, но такая удача
выпадала на долю художника не всегда. Чаще приходилось варить в маленькой
кастрюльке старые лыжные ботинки или выбираться через окно на улицу, спускаться
вниз по водосточной трубе и идти в магазин. Разумеется, никаких денег у художника не
было, поэтому он просто брал, что ему нравилось, и молча уходил. Иногда его не
ловили, чаще – ловили и били смертным боем, и отбирали награбленное, но Бякин
только презрительно оттопыривал нижнюю губу и шел в другой магазин. К побоям он
был безразличен. Его берегла карма.
А знаете, почему художник лазал через окно, как дурак, вместо того, чтобы
спокойно выйти в дверь? Дело в том, что на лестничной площадке его стерегли зомби.
Они собирались у двери ежедневно, как на партийное собрание. Они скреблись,
царапались и выли, и стучали в дверь твердыми пальцами, похожими на гнутые ржавые
гвозди, пытаясь выманить Бякина из берлоги, но сделать это было не так-то просто.
– Мужик! Выходи, поговорить надо! – по-простому предлагали зомби.
– Меня нет дома, – врал изнутри Бякин.
– Гражданин, – меняли тактику зомби, – вам телеграмма.
– Просуньте ее под дверь, – вежливо отвечал Бякин.
– Мужчина, – теряли терпение зомби, – впустите техника! У вас на кухне утечка
газа!
– Одну секундочку, – говорил Бякин. – У меня там лампочка перегорела, я
сейчас спичку зажгу, посмотрю.
И он чиркал спичкой, и обманутые в своих лучших ожиданиях зомби ругали его
по матери и по бабушке, стараясь уязвить как следует, но художник больше не подавал
признаков жизни. Тогда коварные мертвецы начинали просовывать ему под дверь
пачки денег в банковских бандеролях, но Бякин терпеливо выпихивал их шваброй
обратно на лестничную площадку: деньги были пропитаны трупным ядом.
– Вишь, стервец! – изумлялись зомби Бякинской находчивости.
Если бы Бякин вышел к ним за дверь, они с удовольствием начали бы толкать
его, щипать, колоть маникюрными ножницами, тыкать соломинками для коктейлей,
пихать выключенными утюгами и умерщвлять всякими другими изуверскими

способами. Потом они подняли бы его бездыханное тело на руки, отнесли на
ближайшую неохраняемую стройку, заварили в двухметровый обрезок ржавой трубы и,
раскачав, навсегда утопили в глубоком котловане с мутной водой. Дабы избежать
подобной участи, Бякин никогда не выходил за дверь после половины четвертого
вечера, когда силы зла начинают властвовать безраздельно.
Поужинав, художник Бякин начинал грустить. Концентрация спирта в его крови
стремительно падала, жизнь начинала казаться омерзительной и никчемной, как,
собственно, и было на самом деле. Он чувствовал себя маленьким и глупым букашком,
который отчего-то пыжится перевернуть кирпич. Бякин не знал, что символизирует
собой кирпич, но в точности образа не сомневался. Возможно, это была враждебная
реальность, болеющая фиолетовым бешенством? Бякин выходил из себя, грыз стены,
цинично мочился в углы комнаты, выводил из прихожей живого верблюда на
веревочке, бросал вызов окружающей действительности другими, не менее
экзотическими способами, но действительность молчала. Не было ее здесь, и все тут.
Порой в эти тяжелые минуты погруженный в жестокую иппохондрию Бякин
варварски кромсал свои холсты кухонным ножом и рисовал, рисовал, рисовал, до
полуобморока рисовал Черную Фигуру, после чего начинал молиться ей, отбивая
земные поклоны. Позже, в моменты просветления, он плакал, как ребенок, погружая
ладони в кучу обрезков, в которую превратилась Сердитая Кошка или Задумчивая
Птица, а Черной Фигуре периодически показывая кукиш. Но разве этим можно было
что-нибудь поправить?..
Когда становилось совсем плохо, художник Бякин выбирался из квартиры на
поиски спиртосодержащих жидкостей. Обнаружив искомые жидкости, он выпивал их с
бомжами и начинал бить морду. Бякин был очень плохо воспитан и даже бомжи
соглашались между собой, что от него здорово воняет.
Спиртосодержащие жидкости в количестве четырехсот пятидесяти двух граммов
в пересчете на чистый спирт ежесуточно помогали Бякину поддерживать в рабочем
состоянии его астральное тело. Употребив их и доползши до квартиры, он с трудом
взгромождался на старый растрепанный диван, ясно сознавая, что завтра проснется на
потолке, и не будет этому пассионарному круговороту ни конца ни края. Как мы уже
имели возможность убедиться, так оно обычно и было.
Неторопливая, размеренная, рутинная жизнь художника была прервана одним
летним вечером, похожим на другие, как две капли воды. Бякин по обыкновению стоял
на кухонном столе, сунув голову в удавку, причем другой конец веревки был надежно
прикреплен к вбитому в потолок стальному крюку – Бякин лично вбил его несколько
месяцев назад, когда ему надоело каждый вечер скакать по квартире с петлей на шее и
свободным концом веревки в руке, судорожно соображая, где бы его закрепить.
Настроение у него было погребальным, за окном было мерзко, за дверью шуршали
зомби, содержание спирта в крови стремительно приближалось к критическому
уровню. Возле мойки стояла Черная Фигура. Бякин тихо молился Вахамудре, заклиная
не поминать лихом и слать телеграммы.
Он уже почти спрыгнул со стола, он уже летел, он уже почти качался на веревке
с переломанной шеей, а вокруг него тучей вились сиреневые рыбки с прозрачными
крылышками, когда через глухие окна и стены до него донесся далекий и печальный
трубный глас. Серебристая труба так понравилась Бякину, что он все-таки спрыгнул со
стола, предварительно вынув голову из петли. Ему почему-то стало любопытно
познакомиться с ангелом вострубляющим.

Выбравшись на улицу, художник Бякин сообразил, что хватающая за душу
мелодия, скорее всего, является саундтреком к одному из рекламных роликов, которые
сейчас как раз крутили по ревущему в соседнем окне телевизору. Впрочем,
самоубийство все равно уже было безнадежно испорчено, поэтому Бякин решил
немного проветриться и двинулся в сторону расположенного неподалеку лесопарка –
по крайней мере, лет десять назад в том направлении точно был лесопарк.
Парк оказался на месте. Сначала Бякин погулял просто так, затем начал
выслеживать живущих под корягами мраморных крабов, затем чуть не поймал лису. У
лисы был павлиний хвост. Увлекшись погоней, Бякин выбрался на огромную поляну и,
щурясь от яркого света, обозрел открывшуюся ему местность.
На поляне было множество людей. Еще там было множество картин. На
некоторых картинах перемещались цветовые пятна и таяли сгорбленные тени, на
других гудели эфирные вихревые воронки и шел магнитный снег. Некоторые картины
пахли медом и анисом, другие перебродившей закваской и тухлыми селедками.
Отдельные холсты не пахли ничем, на них ничего не было нарисовано – они
напоминали выключенные телевизионные экраны; нет, какое-то изображение на них
имелось, но Бякин не мог его рассмотреть, как ни старался. Попадались портреты
Черной Фигуры. Некоторые люди рисовали картины прямо на снегу и бросали их в
воду, другие мазали красками друг друга, третьи ходили между рядами художников и
разглядывали их творения, изредка морщась от запаха тухлой селедки. На краю поляны
сидел друид в белых одеждах, угощавший всех желающих сушеными кальмарами.
Это был вернисаж под открытым небом.
Бякину очень понравилось на вернисаже, потому что он два раза видел на
местных картинах Добрую Собаку и один раз Сердитую Кошку. Отражение
трансцендентных художественных образов собственного творчества в произведениях
других авторов было воспринято Бякиным благосклонно и со сдержанным одобрением,
а осознание собственного превосходства над этими людьми, ни разу не видевшими
Истинного Света Вахамудры, настроило его на миссионерский лад. Сняв с головы
лягушку, художник Бякин двинулся по поляне, высматривая, кого из присутствующих
можно пригласить в гости. Однако друид был слишком занят, хотя и рассыпался в
извинениях, лиса с павлиньим хвостом категорически отказалась выходить из
лесопарка, а еще одна женщина вообще грелась на морозе очень странным способом –
при помощи термоса с горячим чаем, так что Бякин сразу решил, что Вахамудра ей
будет не по зубам. В конце концов он остановился перед мужчиной в дорогом пальто и
с узкими вертикальными зрачками.
– Пошли? – поинтересовался Бякин, мысленно воззвав к Вахамудре для
храбрости.
– Пошли, – не стал отказываться собеседник, и на мгновение из его пасти
выскользнул раздвоенный змеиный язык.
По дороге спутник Бякина трижды пытался метаморфировать: сначал он стал
превращаться в двухголовую собаку, потом в игрушечный паровоз, потом в
работающую бензопилу, но Бякин украдкой ударил его сзади ломом по голове, и
змееглазый наконец понял, что имеет дело с серьезным человеком.
Художник гордо провел гостя ажурными металлическими тоннелями через
толпу расступающихся зомби к двери своей квартиры. Зомби жались к стенам и делали
вид, что они всего лишь эксцентричные элементы интерьера. Впустив змееглазого,
художник полез под кровать, извлек свои холсты, которые не успела понадкусывать в

его отсутствие Черная Фигура, расставил их, как умел, и опустился на стул,
сосредоточенно ожидая экспертной оценки.
Гость покачал кадыком, дважды выпустил и втянул раздвоенный язык, моргнул
и сказал буквально следующее:
– Офигеть.
Потом он ушел и даже унес одну Добрую Собаку с собой, пачкая дорогое пальто
свежей краской. Взамен он оставил несколько зеленых бумажек с портретами
американских президентов, а также визитную карточку, но поскольку на ней из
напечатанных буковок отчетливо складывалась петля, Бякин ее трогать не стал. На
душе у него сделалось подозрительно спокойно, как в пустыне после трехдневного
снегопада. Вот, значит, чего ему не хватало все эти убийственно длинные годы,
согретые спиртосодержащими жидкостями – простого человеческого одобрения,
одного-единственного зрителя, который, посмотрев на твою мазню, похлопает тебя по
плечу, сделает умное лицо и скажет «Офигеть». Бякин сходил в магазин и на радостях
украл себе вакуумную упаковку нарезанной ветчины.
В этот день он даже не стал бить морду после принятия внутрь ежесуточного
количества спирта, а тихо и умиротворенно заснул в соседнем подвале, положив голову
на колени Сердитой Кошке.
С этого дня жизнь художника Бякина вступила в ускоренную противофазу.
События посыпались на него незамедлительно. Во-первых, генерал Луонграй сжег
опиум на стадионе. Во-вторых, муравьи-самураи наконец достроили свою башню: они
занимались этим более десяти лет, и художник обожал любоваться поднимающимся
железобетонным скелетом из окна кухни; теперь башню достроили, и ее стало не
видно. В-третьих, Бякин носил несколько своих картин на вернисаж, но погода была
нелетная, а день будничный, поэтому на поляне, кроме мраморных крабов, никого не
оказалось. Бякин совсем не расстроился: вместо этого он побродил по поляне и нашел
гриб. Гриб показал ему язык. Бякин ответил адекватно.
Потом позвонил Змееглазый. Художника это несколько озадачило, поскольку
телефон у него уже три года как отрезали за хроническую неуплату, а сам телефонный
аппарат он давно успел пропить. Однако закаленный в схватках с жестокой
реальностью Бякин благополучно вышел из трудного положения, побеседовав с
человеком через шланг от душа. Змееглазый говорил долго и красиво, иногда по пояс
высовываясь из шланга, чтобы подкрепить свои слова энергичной жестикуляцией. Из
его слов выходило, что Бякину крепко повезло: хозяева одной из наиболее модных и
продвинутых арт-галерей запищали от восторга, когда им показали бякинскую Добрую
Собаку. И теперь Бякину вроде бы надлежало немедленно готовиться к персональной
выставке, возможно, международного масштаба.
Бякин отреагировал на это сообщение с большим достоинством. Во-первых, он
выбросил в окно заржавленную механическую ногу, которую оставил у него в квартире
доктор Франкенштейн во время своего последнего посещения. Во-вторых, при помощи
зубного порошка он отполировал фамильный щит. В-третьих, он сказал себе:
«Свершилось!» – и, помыв руки, приступил к главному труду всей своей жизни.
Труд назывался «Путь туда» и занимал кусок холста полтора на два метра.
Холст был большой, Бякину пришлось синтезировать его целую ночь. Синтезировав
же, он изобразил на нем черную непроглядную тьму, наискось прорезанную висящей в
пустоте дорогой из желтого кирпича, которая, начинаясь в левом нижнем углу картины,
убегала в перспективу и упиралась далеко впереди в приоткрытую деревянную дверь.

Из-под двери на дорогу просачивался задумчивый золотистый свет. Бякин мог
поклясться, что там, за дверью, упорного в самосовершенствовании путника
поджидают играющие в домино Ошо и Вахамудра.
Картина получилась потрясающая. Бякин это знал. Такой она, впрочем, и
задумывалась. Теперь ему не стыдно было собирать персональную выставку. Впрочем,
Бякину редко бывало стыдно, поскольку характер он имел прескверный и воспитан
был, как уже неоднократно указывалось, крайне дурно.
Период от лесопаркового вернисажа до дня открытия выставки запомнился
Бякину непрекращающимся свистом в ушах. Создавалось впечатление, что безумная
реальность стремительно мчится вокруг него, кусая себя за хвост. Несколько раз
приходил Змееглазый, обменивая портреты американских президентов на работы
Бякина. Приходили студенты медицинского института, хотели заказать ему полный
анатомический атлас в шести томах. Прилетали какие-то школьники на велосипеде,
Бякин пытался поймать их сачком, но школьники помахали хвостом и улетели в
направлении села Коломенское. Потом Бякин принимал какую-то свадьбу, потом,
кажется, пожимал хобот африканскому слону, потом приходили медведи. Одним
словом, скучать было некогда. Все это время художник дорабатывал «Путь туда»,
стараясь довести свою идею до полного совершенства.
Странное дело, но по мере работы Бякин все больше и больше ощущал под
ложечкой какое-то загадочное неудобство, какое возникает, если в последний раз поел
часов шесть назад. Он начал внимательнее следить за идиотом по ту сторону зеркала и
один раз даже почистил ногти. Он перестал орать на балконе и сократил суточную
норму спиртопотребления в два с половиной раза. Он больше не просыпался на
потолке и не дрался на швабрах с добровольцами из числа зомби – да и вообще зомби
наведывались к нему все реже и реже. Происходило что-то необъяснимое, и всему
виной был «Путь туда». Бякин ругал себя последними словами за то, что не догадался
написать его раньше – впрочем, раньше эта картина не имела смысла и вряд ли могла
возникнуть. Теперь же она с каждым днем обретала все более четкие очертания, и в
противовес углубляющейся черноте бездны, в которую ежедневно добавлялось
несколько черных фигур, становились все более ясными желтые кирпичи и янтарные
сосновые доски двери.
И вот, наконец, настал звездный день Бякина. Утром он проснулся на диване с
удивительно свежей головой. Отправившись в ванную, он как следует умылся, потом,
поразмышляв, залез в ванну и принял душ с хозяйственным мылом. Выбравшись из
душа, Бякин… да нет, какой еще Бякин? Антонов Сергей Дмитриевич пошел на кухню,
на ходу вытирая голову стареньким полотенцем. Здесь он разогрел себе остатки
макарон по-флотски, оставшиеся после вчерашнего посещения медведей… нет,
кажется, это были какие-то друзья, которых он не видел уже лет пять. Потом он выпил
растворимого кофе – большую стеклянную банку ему принес накануне Змееглаз, то
есть Ромашин Игорь Павлович. Тщательно помыв посуду, чего с ним не случалось уже
давно, Антонов отправился в комнату, где на аккуратных плечиках висела новая
одежда, купленная ему Ромашиным. Облачившись в новое, художник опустился на
стул, предварительно подстелив газетку, чтобы не запачкать дорогие брюки, и глубоко
задумался. При мысли о выставке, которая должна была открыться через несколько
часов, его колотила дрожь.
Было бы легче, если бы он мог еще раз прикоснуться к желтой кирпичной
дороге посреди бездны. Ромашин подробно объяснил ему, что с психологической точки

зрения непроглядная тьма символизирует его жизнь в окружении зомби и черных
фигур, за приоткрытой дверью – мир людей, из которого он вычеркнул себя сам, но к
которому неосознанно стремился все эти годы, повисшая же в пустоте дорога – это тот
путь, по которому он может понемногу вернуться к нормальной жизни, путь узкий,
опасный, пролегающий над пропастью. К сожалению, «Путь туда» со вчерашнего дня
висел в одном из залов галереи и Антонову был недоступен. Однако его согревало
воспоминание о том, как он лично помогал вывешивать картину, как они с Ромашиным
долго совещались, на какую высоту поднять ее от пола и каким образом расположить
свет. В итоге получилось великолепно: подсвеченная дверь стала центром
изображения, она словно ожила, казалось, из-за нее вот-вот вынырнет Ошо и
приветливо поманит зрителя за собой. Желтая кирпичная дорога, удивительно четка и
реалистичная в начале, терялась в загадочной сиреневой дымке у самой двери, а
рассеченная ею тьма насупилась, и после долгого созерцания создавалось впечатление,
что в черной глубине перемещаются тени в глухих капюшонах. Повешенная отдельно
от других работ, картина должна была произвести неизгладимое впечатление, и
Антонов даже жалел немного, что не сможет убедить посетителей выставки взяться за
руки и повести их по желтой дороге в гости к Вахамудре, как он задумывал вначале. Он
уже не верил в этот бред. Фиолетовое пространство вокруг него успокоилось и
растворилось само в себе, став кристально-прозрачным. Все, больше никаких
спиртосодержащих жидкостей.
Промучившись полчаса, Антонов не выдержал и отправился в галерею. Он
медленно брел по улице и удивлялся каждому встреченному дереву. Надо же, с чего он
вдруг решил, что у него под окном растет бамбук – это же просто фонарный столб. А
это что, карликовый носорог?.. Нет, это называется мотоцикл. Новый мир,
открывшийся ему, был неведомым и интересным, ну, может, только самую чуточку
скучнее больной реальности… Зато здесь не было Черной Фигуры. Торопливо втянув
голову в плечи, Антонов опасливо оглянулся, но шаги за спиной принадлежали
случайному прохожему. Да, Черная Фигура тут не водилась, определенно.
Добравшись до галереи, Антонов решил немного постоять у входа и перевести
дух. Машинально он начал копаться в карманах в поисках сигарет, хотя не мог сказать
с уверенностью, курил ли до сегодняшнего дня или нет.
А это что, две огромные хищные сороконожки, схватившиеся в жестокой битве?
Нет. Это надпись. «Выставка отменена».
Нет, это сороконожки.
Антонов бесшумно вошел в галерею. Охранника на дверях не случилось – он как
раз спрятался за портьеру, чтобы без помех глотнуть коньяку из жестяной фляжки.
Антонов сторожко, не меняя выражения лица, прошел в выставочный зал. Его картин
на стенах не было – висели вместо них какие-то серые прямоугольники и белые
листочки бумаги, на которых изображение не угадывалось никак – оно плавало перед
глазами у того, кто его разглядывал, но в зрительные центры не попадало. На том
месте, где вчера висел «Путь туда», красовался огромный портрет Черной Фигуры.
Наверное, Ромашин, то есть Змееглазый, тут ни при чем. Он ведь говорил, что
ничего не решает в этой галерее и может только порекомендовать… Кроме того,
наверное, он звонил целый вечер, хотел предупредить, что вместо Антонова срочно
потребовалось выставить какого-то другого человека, а у Антонова и телефона нету,
пропил давно…
Черт, но ведь с Бякиным он мог поговорить и по шлангу от душа!..

Бякин нашел свои картины по запаху. Добрая Собака пахла молоком, Сердитая
Кошка пахла васильками, Задумчивая Птица пахла корицей и тимьяном. «Путь туда»
источал острый и свежий запах лимона. Он нашел их в пыльных задниках, где не так
ощущалось креозотное зловоние серых прямоугольников. Картины были свалены в
одну кучу, захватаны пыльными пальцами подсобных рабочих, некоторые треснули.
Сверху лежал «Путь туда», и на желтой поверхности кирпичной дороги был запечатлен
огромный грязный отпечаток кроссовки. Бякин сразу его узнал – такие следы оставляла
только Черная Фигура.
Бежать было некуда. Реальность медленно начала закручиваться вокруг Бякина,
понемногу набирая обороты. Оскалившись, художник взял смычок от контрабаса и
стал вдохновенно перепиливать себе вены, попутно извлекая из своих звенящих жил
божественные скрипичные пассажи Паганини. Или это был не смычок, а грязный
кухонный нож – не суть важно. Музыка сфер разносилась по всей галерее, и охранник,
поперхнувшийся коньяком за портьерой, едва не умер от неожиданности, ибо некому
было похлопать его по спине.
Бякина больше никто не видел. На следующий день подсобные рабочие
обнаружили за подиумом лишь кучу его картин, сверху лежал грязный кухонный нож.
Особенно хороша была самая большая картина: над бездонной пропастью висел в
пространстве прямой, как стрела, мост из желтого кирпича, упиравшийся в
распахнутую настежь деревянную дверь, через которую виднелись ослепительно-яркое
небо, оранжевое солнце и зеленые деревья вдалеке. На мосту отпечатались следы – от
зрителя к двери, окропленные яркими пятнышками крови – словно тот, кто убежал из
тьмы за дверь, здорово поранился на бегу.
А оставшиеся от Бякина картины вскоре частично расползлись за бесценок по
частным коллекциям, частично были сожжены в металлическом мусорном баке на
задах галереи. Но это уже совсем другая история.

Георгий Стенкин. Судья конкурса.
Прозаик.
Родился в 1964 г.
Текущий главный проект Георгия Стенкина:
Мультимедиа книги – Е-Веда
www.eveda.org
Адрес страницы:
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=5948

ЭЛЕКТРОННОЕ ТВОРЧЕСТВО
ЧАСТЬ 1. А ТВОРЧЕСТВО-ЛИ?

Убогость и одновременно – громадный потенциал современного
электронного творчества, заставили задуматься о причинах тормозящих его развитие и
об экологичности технологий.
Нам свойственно переносить признаки старого, привычного, изученного
и понятного на всѐ новое, неизведанное, неподвластное и нестандартное. Пятьсот лет
истории книгопечатания и книгочтения, тысячи лет изобразительного искусства и
музыкального творчества, не могли не наложить свой отпечаток на зарождающийся
новый вид искусства, вид – творчества, вид – восприятия.
Электронное творчество. E-Art. Virtual-Art. Digital-Art.
Представим себе – говорящую книгу…
Да. Многие скажут: «Ну и что? Обычная МР3 книга. Есть уже и
радиопостановки, и записи театральных постановок, и обычное художественное
чтение»
Согласен. Но…

Современные технологии несут нам совершенно иные возможности того,
чтобы книга: «с нами заговорила».
Любой автор стремится изложить свои мысли и эмоции в такой манере,
чтобы быть понятым, прочувствованным, услышанным – в конце концов. Например –
обыкновенное «спасибо» на разных языках звучит по-разному, в разных культурах –
имеет свои смысловые оттенки и употребляется, не всегда в одних и тех же условиях. А
что уж говорить об ощущениях от поруганной любви в перипетиях искажѐнной
реальности с криминально-политическим подтекстом? Как? Задачка усложняется?
И это – только языковые отличия. А если взять и добавить ещѐ и отличия
в менталитете, различия в воспитании, образе жизни, благосостоянии,
вероисповедании…
Получится – практически невыполнимая задача.
Это - хорошо излагается другу, с которым видишься практически
каждый день и который «в курсе» почти всех твоих жизненных событий. У него в
мозгу – есть некий образ тебя, с твоими приоритетами, словарным запасом, уровнем
интеллекта, темпераментом и спектром интересов. Он – в принципе, может понять, о
чѐм ты ему толкуешь. А встреть старого друга, которого не видел пару лет и попробуй
с ним пообщаться в той же манере, что и с предыдущим…
Не выйдет…
Или – прибегай к увеличенному детализированию, повышенной
образности…
Или – используй подручные средства. Фотографии, видео, веди – по
местам боевой славы, зависай на неделю в общей компании. Если действительно
хочется, чтобы человек тебя понял, проникся, почувствовал твою жизнь.
Примерно в такой же ситуации оказываются и современные авторы
художественной прозы. О поэтах – вообще не говорю. Им осталась только вотчина «элита из элит». Коллеги по цеху, романтизированные натуры, истинные ценители,
интеллектуалы, эмоциональная молодѐжь и прочие невротики…
Прозаики же, из кожи вон лезут, чтобы приспособить своѐ изложение к
усреднѐнным показателям способности воспринимать искусство. Детективчики,
юморесочки, эротика, сенсации…
Журнализируемся и газетируемся. Идѐм в ногу с потребностями.
Завлекли внимание – и впихиваем, впихиваем, хоть крупицу того, что так хочется
донести…
А ведь ещѐ и денег нужно заработать. Кушать-то хочется всегда и всем.
Сизиф – отдыхает, как сказала бы современная молодѐжь.
Точно также – как в вышеприведѐнной истории с другом.
Если СМИ – нам нарисовали образ «друга», о котором мы знаем почти всѐ. Ну,
нам так сказали – что мы знаем «почти всѐ» об этом друге.
Если реклама – навязала нам картинку, которая легко усваивается нашим
организмом, нашими органами восприятия.

Если – так называемое «общественное мнение», которое в частности – реплики
друзей и знакомых, трактуют нам «уже усвоенное», пережѐванное, без собственного
мнения и понимания.
То у нас не остаѐтся выбора:
- Да. Этот «друг», которого читают миллионы – действительно гениален.
Можно, нет – нужно, его обязательно прочитать.
А потом – чтобы удержать на высоком уровне самомнение и завоѐванный
авторитет, мы находим сотни умных слов и трактуем прочитанное, именно так – как и
планировали маркетологи, готовившие рекламную компанию для этой книжки.
Не нужно соображать.
Не нужно чувствовать.
Не нужно составлять своѐ мнение.
Не загружай свой мозг.
Бестселлер!
«Стадо баранов не видели?»
« А вы что, отстали?»
Из-за чего?
Из-за отсутствия иных средств привлечения души читателя. Когда
инстинктивные (животные) страсти работают хорошо, то стремление к прекрасному и
радостному, подавляется, отодвигается в «дальний угол». За ненадобностью,
неприоритетностью.
А вот, зашѐл наш читатель в лес, и услышал шѐпот деревьев, частушки
птиц, басни зверья, соловьиные поэмы. Увидел – краски осени, таинственность
полутонов в кустах, слепящую тоску заката, непосредственность мухомора. Ощутил
шероховатость торчащего вопросительным знаком берѐзового сучка…
И вроде – что-то шевельнулось внутри. Начали очищаться чакры,
открываться шоры, спадать опоны, пылесоситься отложения лапши на ушах…
Вот. Вот где скрытые резервы. Обоюдоострый меч для борьбы с
бездуховностью. И – творчество в массы, и массам – творчество. Налажен контакт.
Можно – сотрудничать.
И тут – словно чѐрт из табакерки, выскакивает на гладиаторскую арену –
электронное творчество. Гладиатор. В латах из фотографий, рисунков и прочих
произведений изобразительного искусства («Увидел» - помните?). С удалецким и
победным криком качественного стерео-долби-звука, под рѐв трибун и фанфары
(«Услышал» - помните?). Весь такой реальный, ощутимый и способный порубить, тем
самым обоюдоострым мечом – всех противников. Серость, скуку, одиночество, лень,
депрессию, позѐрство. И броситься к решению следующих жизненных задач, к
достижению целей, к планам и достижениям…
Ух!
Но почему же? Почему мы этим не пользуемся?

ЧАСТЬ 2. ФАНТАЗИЯ.

Были опасения, что электронное творчество прикуѐт молодѐжь и всех
остальных к экранам мониторов, оторвѐт население от природы, заменит собой
«реальную жизнь».
Да. Лет 5-10 назад случались эксцессы.
Помню, как где-то в году 2012, началось активное театрализирование
электронного творчества. Тетр и кино, теряя свои позиции в массовости и влиянии на
умы, предпринимали попытки электронизироваться. И если кино – потерпело
практически абсолютный крах, со своей зависимостью на видео технологиях и
индустрией шоу-бизнеса, то театр – наоборот перенял «в себя» те достижения
электронного творчества, которые соответствовали его драматическим и актѐрским
целям творчества.
Ничего революционного не произошло. Просто появился новый вид искусства,
который занял определѐнное место в культурном обогащении людей. Театр – решал
свои задачи, кино – свои, бумажная литература – имела свою, незыблемую аудиторию.
И все остальные жанры – музыка, изобразительное искусство, со всеми ответвлениями
и разнообразием видов, только приобрели, «подвинувшись» совсем немного, чтобы
дать возможность новому многомерному виду искусства «порешать» и свои задачи.
Ещѐ, сыграло определѐнную роль развитие мобильных технологий. Сейчас, в
2026 году, многообразие электронных видов представления информации столь
универсально, что иногда даже обидно становится. Вот раньше, хорошую книжку – не
каждый мог позволить себе купить.
Юноша, вытащив из кармана, что-то наподобие скомканного носового платка,
немного распрямил его, и упѐршись взглядом в то, что там было, провѐл немного
немало минут 25, пока мы мчались пять остановок на пригородной электричке. Когда
же мы вышли на перрон, он выходил на моей остановке, я решил его побеспокоить:
- Не сочти за наглость. А что это ты так изучаешь?

Он же, вынув из одного уха какую-то штукенцию, наверное, беспроводный
наушник (подумалось мне), просто протянул мне этот свой «носовой платок», вместе с
этим наушником.
Стихи. Кто-то из современных поэтов. На измятой поверхности, но довольно
чѐтко и ярко – проплывали картины пейзажей, по-моему – классическая живопись, из
наушника – лилась мелодия Брамса в обработке Московского Электронного Оркестра,
а строчки стихотворения, так эффектно и гармонично выползали, вибрируя и танцуя,
наполняя меня ощущением полного погружения в созданный поэтом мир, что я от
разочарования, в момент окончания четверостишья, довольно нервно «потребовал» от
своего попутчика показать мне, как перелистнуть страницу, что бедный парень – тупо
ткнул в правый нижний край своего «носового платка» и грустно так посмотрел на
меня…
Я отдал ему его электронную книжку и пошѐл по своим делам. Поэзия, пусть –
электронная, но жива. И как красива…

Во дворе, у моего подъезда сидела компания. Трое ребят и несколько девчонок.
Слегка мерцало изображение на стенке гаража, скорее всего от какого-то мобильного
проектора. Чем это они там занимаются? Фильм, наверное смотрят?
Ан нет. Не фильм. Рассказ о приключениях студента. Фантастика.
Да, точно. Коммуникатор лежал, почти что на земле, хоть бы какую коробку, что
ли подставили…
Ну, космические и футуристические образы – это конечно интересно, музыка –
тоже идѐт соответствующая. Так всѐ-таки – кино? Ага! Вот и текст пошѐл:
- Как я теперь вернусь на Землю? Зачѐт – всѐ равно провалил. И скучно как-то
стало…
Одни из парней, вдруг протянул руку и словно нажал на что-то, какую-то кнопку
управления. Действительно – пауза. Видимо – он ощущал себя именно главным героем.
И он обратился к своим друзьям со словами:
- А я бы всѐ-таки дал ему возможность пересдать зачѐт. Он не виноват, что у
него отказали двигатели.
Они все разом загалдели. Я перестал понимать их слова в этом многоголосии. И
что же дальше?
Так эта их электронная книжка ещѐ и интерактивна? Они меняют сюжет! Да.
Вот открылось меню выбора и они стали вразнобой диктовать свои варианты развития
сюжета.
Это что? Как игра, что ли получается? Виртуальная реальность в виртуальном
чтении?
Какой же я старый стал. Чтении…
Давно уже мы не читаем книги, а воспринимаем…

Началось проникновение электронного творчества в реальную жизнь. Ссылка в
журнале, который я читал стоя в пробке на Кутузовском, на ежегодную реконструкцию
событий путча 1991, в которой участвуют тысячи добровольных актѐров со всей
страны, привела меня через спутниковую навигацию и компьютер в машине,
непосредственно к Белому Дому, нашла мне удобную парковку и предложила мне
вместе с остальными нести многометровый российский триколор.

Ок! Я сложил пополам, и ещѐ – пополам свой портативный экран для
электронных книжек и засунул его в портмоне.
Пойду! Ведь именно так – возрождалась Россия!

Неимоверно трудно стало писать прозу. Одни электронные издательства
требуют предварительную «накачку» образами, т.е. перед самим текстом – представить
кучу изображений, музыки, всѐ – что меня сопровождало при написании текста.
«Чтобы полнее раскрыть настроение» - чѐрт бы их побрал!
Но это – ещѐ полбеды. Я им сваливаю все свои фото, видео и звуковые
материалы, они там сами компонуют, что лучше для полновесного восприятия.
А вот – другие издательства, совсем озверели! Не принимают работы, которые
имеют только один канал и кучу материалов в «наполнении». Им подавай сразу
двухмерное или трѐхмерное изложение. Но я же писатель, а не композитор и художник!
Да, я пользуюсь музыкой и картинами для поисков вдохновения, но я же не могу –
одновременно писать слова, ноты и делать мазки кистью! Издевательство, прямо какоето. Но контракт – есть контракт. Куда уж теперь денешься!
Придѐтся обращаться к художественному агенту. Отдам ему все свои
материалы. Он уж найдѐт и композитора, и художника, или – художественному
редактору удастся всѐ это скомбинировать уже из имеющихся баз данных компонентов.
Совсем зажали прозаиков. Продюсеры, худруки…
Целая индустрия! А как раньше было здорово! Написал рассказик, засунул его в
интернет, и радуйся, что тебя кто-то читает.
Теперь же – спрос рождает предложение. Всех поэтов и прозаиков уже
разобрали. Институты уже не справляются. Народ требует всѐ новых и новых
произведений. А писателей – всѐ меньше и меньше. Трудно – комбинировать три вида
творчества! Но народу нравится, покупают, комментируют, требуют ещѐ…
У меня – гонораров, уже за 12 произведений. А когда я их оформлять буду…
Ох уж это «электронное творчество»!
ЧАСТЬ 3. ПО СЛОГАМ…

Взять, к примеру, музыку. Мы употребляем еѐ – по-всякому. Слушая на кухне
любимую радиостанцию, убивая скуку – модными хитами или ностальгическим
шансоном, в автомобиле – по мере движения, стояния в потоках себе подобных,
любуясь оригинальным номером в телевизоре, под аккомпанемент, сливаясь с
видеоклипом, вторя концерту к очередному празднику, сидя в камерном зале
филармонии…
Музыка – окружает нас везде. В ритме города, в перестукивании колѐс поезда, в
пении птиц, в мурлыкании кошки и любимой жены.
Но…
«Нам песня, строить и жить помогает» Беря гитару, включая караоке, подпевая
фанатику айрон-би.
И когда мы читаем книжку! Те – кто читают, естественно.
Они тоже слышат музыку!
Музыку переживаний главных действующих лиц: «Ах, ох, Вау»
Музыку погони и «закручивания» сюжета. (Услышали?)
Музыку хеппи-энда и трагической развязки. (Ну, правда же?)
Иногда – это собственные фантазии, навеянные классическими стереотипами и
въевшимися в мозг штампами. Иногда – это «привязавшаяся» по пути домой, мелодия.
Иногда – просто стук своего сердца.
И тем не менее…
Так почему, всего этого - такого важного «куска» нашей повседневной жизни,
такого «пласта» художественного восприятия реальности (ощущаемой, воображаемой,
изучаемой), нет в наших книжках?
А как ты засунешь в бумагу звуки?
Кассету прослушивать? Самому играть по приведѐнным нотам? Бред.
Синхронности – не будет.
А вот если бы…
Если бы из книжки лились прекрасные звуки, формировали бы настроение,
создавали бы соответствующий фон, придавали ритм, включали бы своевременные
звуковые эффекты, оттенки тембра – так нужные и непонятные иногда, намѐки и
интонации – в реальном воспроизведении…
Ух!!!
Вот это было бы удовольствие от чтения! И понимание! И эффект! И польза – в
конце концов.

А картинки?
Краски осени, мерцание звѐзд, таинственность заката и проч. и проч.
Бедный Залман Кинг, будучи сценаристом 9-ти с половиной недель, был
вынужден 112 раз показывать ноги, чтобы сказать – иду, ухожу, уходи…
Жалко киношников.
Эти мизерные иллюстрации в книжках! Ну что они могут добавить к тексту?
Только облегчить ленивым понимание фабулы? И только?
Где – изменения в ауре у убитого горем человека? Где – фейерверк при встрече
влюблѐнных? Где – фонтаны крови в триллерах?

В голове, в воображении, в фантазиях. Увы! Каждый воображает только лишь на
фоне своего личного опыта, в меру, так сказать – собственного развития. Поэтому –
явно недобирает, из того, что пытается сказать автор.
Исследования образности, которую закладывает в своѐ произведения автор и
образности, которую воспроизводит читатель, показали гигантские пропасти в их
сравнении. Недобирают! Недодаѐм!
А почему?
Потому что словесное творчество пытается восполнить своими средствами
возникающие пробелы в воображаемом. Иносказательностью, витиеватостью,
лиризмом, юмором…
Прекрасно! Но…
Понимают ли? Чувствуют ли? Видят ли?
Вряд ли. Столько всего уже написано! Если бы всѐ понимали, если бы всѐ
видели, то вряд ли смогли бы читать современную «жвачку», розово-наивную лирику и
экстремально тупую фантастику. Читали бы «настоящую» литературу. О которой
спорят «интеллектуалы» и сами авторы, устраивая междусобойчики
Недобирают! Недодаѐм!

ЧАСТЬ 4. АДАПТАЦИЯ

И о проблеме адаптации. Адаптации – в самом широком понимании этого
термина. Адаптации электронного творчества в имеющиеся реалии.
Адаптации в среду восприятия:
- читали тексты, смотрели фильмы, слушали музыку – а теперь, вдруг, должны
всѐ это «переваривать» вместе;
- держали бумажную книгу в руках, ощущали шероховатость страниц,
испытывали трепет перед возможностью перелистнуть страницу, или захлопнуть
книгу. А теперь – вынуждены пялиться в экран монитора и гонять по столу «мышь»;
Адаптация в среду потребления:

- покупали книжки в магазинах, книжных лавочках – перебирая по
нескольку экземрляров, знакомясь с обложкой, предисловием, подглядывая в концовку
и пробегая по страницам; А теперь – интернет, электронная оплата, электронная
доставка;
- любовались своей коллекцией, собранием, библиотекой – заботливо
выстроенной на полках, по цветам, по авторам, тематично, или – по размерам...
- одалживали друзьям, дарили на день рождения (книга – лучший
подарок);
Адаптация в среду «употребления», использования:
- заинтересовавшись каким-либо понятием или термином, обкладывались
горой других книжек, в упоении – сравнивали, анализировали;
- заботливо вкладывали закладки на полюбившихся моментах,
выписывали афоризмы, делали пометки на страницах;
- в разговоре, вспоминая прочитанный эпизод – бросались через всю
квартиру к книжному шкафу, и спешно перелистывая страницы – декламировали…
- сидя с книжкой у камина, или – на веранде, или – в постели, могли
спокойно отложить книгу, и задуматься… Представляя себя литературным героем,
уносясь в потоке сюжета. Или – отвлечься, повесив в руке знакомый томик, поглядеть
созерцательно на огонь, унестись – в щебетании птиц, поделиться с супругой
впечатлениями о прочитанном абзаце…
Адаптация в рынок:
- милые, наивные и кричащие обложки. Изощрѐнные названия;
- дешѐвые – карманные варианты книжки «на час»;
- элитные, блестящие глянцем и благородством – раритетные издания;
- вездесущие пособия о счастье, богатстве и успешности, незамысловатые
детективчики, пошловатые юморесочки, слюнявые сериальчики;
- сенсационные бес (бесконечные) тселлеры в переводе, модных
«западных» авторитетов, пророков;
Адаптация в процесс издания:
- рукопись - заботливо и многократно относимая, отсылаемая,
корректируемая;
- редакционная правка, новым редактором – замещающим заболевшего
коллегу, высвечивающая «новые» ошибки в перипетиях и поворотах сюжета;
- подбор шрифтов, плотность бумаги, матовость – или глянец, материал
обложки, технологии переплѐта;
- параметры тиража;
- предполагаемая, через месяц-два (пока будет типография печатать) –
читательская аудитория и ситуация на рынке;
- взаимоотношения с оптовиками, торговыми сетями «по реализации», с
розничными «мешочниками»;
- лицензии, авторские права, гонорары, контракты, договоры,
регистрации, налоги и кредиты;
Адаптация в процесс созидания:

- вековая стратегия и тактика отображения чувств, эмоций, мыслей,
понятий, образов – словами, только – словами;
- совершенство и профессионализм в умении создавать из слов – целые
миры, вселенские битвы и личные переживания;
- вера в «что написано пером…»;
- специализация – поэты-песенники, композиторы, аниматоры, актѐры,
сценаристы, фотохудожники, живописцы, и проч. …
- конкуренция со стороны кино, аудио-визуального искусства, театра,
музыки, живописи, mp3, видео, порнографии, пиратства, плагиата, бесцельного
общения и одиночества;
- увеличение творческих усилий и количества оборотов маховика
вдохновения, обострение чувствительности и нервных расстройств;
- увеличение потенциальной аудитории, разнообразие читательских
групп;
- усложнение собственного позиционирования;
- уменьшение тиражей, но рост гонораров;
- нагромождение дополнительных нагрузок, для достижения
фантастического результата;
- сложность и отсутствие проторенных путей;
- «пограничные» сферы творчества;
«А вы уверены, что всѐ это – будет носиться?
Без сомнения – всѐ это, следует шить!»

ЧАСТЬ 5. ИТОГ

И в заключение, после проведѐнного анализа, многомесячных исследований,
раздумий, консультаций, проб и экспериментов…
Электронное творчество – существует и развивается.
Электронные книги, аудиозаписи, видеофильмы – всѐ на электронных
носителях, CD, DVD, SD, Flash. Или – прямо в интернете, к мгновенному скачиванию.
Пардон, к мгновенной покупке и скачиванию. Хотя…

Многие считают это главной проблемой на пути развития индустрии
электронного творчества. Пиратство, воровство, отсутствие единых стандартов, чѐтких
законов, традиций и правил.
Но…
Сегодня, на нескольких мировых электронных торговых площадках,
ежедневно приобретается электронных товаров на сумму от 16 000 000 евро – до
500 000 000 евро, по мнению разных источников. И в «диких» уголках интернета, его
огромных кусках, тоже начинают появляться тенденции – «а зачем я буду тратить
время на поиск, воровство – когда проще купить, за копейки». По мере того, как
интернетом начинают пользоваться не только маньяки-программисты, фанаты-геймеры
и дилетанты от электронной коммерции.
Существуют уже десятилетия, такие электронные форматы книг и текстов
как pdf. Очень активно развиваются virtualpaper и flashpaper. Присутствуют на рынке
сотни аппликаций для демонстрации электронных текстов. Планомерно идѐт работа
над упорядочением и стандартизацией контента (наполнения) электронных книг,
открываются сервера, порталы, появляются специалисты в конвертации одних видов
файлов – в другие.
Торопит – миниатюризация и увеличивающаяся мобильность
технических средств. Тексты, музыка и картинки – проникают в мобильные средства
связи, органайзеры и коммуникаторы.
Если сначала – мы общались только голосом, через телефон, то теперь мы
пишем тексты, добавляем к ним музыку, фотографии, анимацию…
SMS, MMS, video-talk…
Растут и сами возможности технологий. Килобайты – сменяются
мегабайтами и гигабайтами. А уже стали доступными и терабайты.
Скорости интернета, пропускная способность и количество
пересылаемых битов. Реальный стрииминг. Онлайн – события…
И т.д. и т.п.
Почти реальностью стала электронная бумага, с внешними атрибутами
сравнимая с обычной бумагой, а по наполнению – с интернет страницей.
Коммуникация между устройствами приѐма информации, передачи и
отображения – тоже, вот-вот войдѐт в свою «золотую» эпоху и обеспечит нам
универсальность, удобство в использовании и эффективность.
А вот, творчество…
Творчество – очень сильно отстаѐт. Не поспевает за развитием
технологий и наступающими переменами в электронизации мира.
Продолжает долбить традиционным способом строчки, вдохновлѐнные
«каменными», а не электронными джунглями современного издательского бизнеса.
Или – срывается в киноиндустрию, становясь сценаристом, текстовиком,
репликомейкером…
Отсюда – и уровень культуры современного электронного искусства, в
котором потребители – читатели, зрители, пользователи интернета и современных
технологических устройств, фактически диктуют электронной культуре – свои
приоритеты.

Порнография, наркотики, гламур, нетипичный секс и половая
ориентация, юмор, сенсации, кровь и насилие, депрессия и усталость.
Что-то упустил?
Ах, да!
Общение. За отсутствием возможности общаться с чистым и прекрасным,
мы вынуждены находить то, что доступно. Тусовки.
И расползается пустота и грязь по паутине, как паутина…

«Давайте же мыться, плескаться,
Купаться, нырять, кувыркаться!»

Юлия Чиж. Судья конкурса.

Поэт.
Организатор и координатор портала "Планета писателя" http://www.wplanet.ru/
авторская страница:
http://www.grafomanov.net/poems/author/StMariya/
http://www.interlit2001.com/chizh-1.htm
http://www.stihophone.ru/users.php?user=StMariya
http://www.litkonkurs.ru/?dr=17&luid=4819
ЧАСТНОЕ МНЕНИЕ ОДНОЙ ДУШИ.
Не люблю я конкурсы. «Как так?» - спросите Вы. Да вот так… Не люблю – и всѐ тут.
Субъективность восприятия не даѐт в экстаз впасть.
Как можно сравнивать разные по жанру работы, не связанные одной темой?
Кроме как по качеству слога, по общему впечатлению от работы, по отклику души (а
он-то и наиболее субъективен, отклик этот, ибо – кто-то любит попадью, а кто и попову
дочку).
Но с таким подходом, например, Лермонтов со своим «Предсказанием» точно в
короткий лист не попал бы. Да и попал бы в длинный список – сомневаюсь очень. За
рифму «любовь-кровь»:
Настанет год, России чѐрный год,
Когда царей корона упадѐт;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь…
И сам ас Пушкин вылетел бы со свистом (почти наверняка!) из современного конкурса,
представив, к примеру, на суд жюри «Возрождение»:
Художник-варвар кистью сонной
Картину гения чернит
И свой рисунок беззаконный
Над ней бессмысленно чертит.
Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуей;
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой.
Так исчезают заблужденья
С измученной души моей,
И возникают в ней виденья
Первоначальных, чистых дней.
Ох, и наслушался бы сравнений с его же «К***» (Я помню чудное мгновенье…).
Обвинений в недостаточном лексическом запасе, в повторах, и ещѐ Бог знает в чѐм.
Но… нелюбовь к конкурсам нелюбовью, а назвали груздем – в кузов влезть придѐтся.
Открываю документ, присланный координатором конкурса «Согласование времѐн».
Двадцать пять зашифрованных фамилий авторов (ничего себе «короткий лист» :)), от
трѐх до пяти текстов у каждого. Двадцать пять душ, судеб, палитр чувств,
мировоззрений, характеров… И одна моя душа, обязанная найти в строках
созвучие/согласованность с неизвестным и неизведанным ранее миром… /Вот кто не
ленится никогда. Мне бы такую работоспособность./
Страшновато, честно говоря.
Но, начнѐм, пожалуй… Ответственность, обязательства, сроки … Глыбой сверху
нависли. Монолитом.
Лапшина Елена
Есть контакт!
И мне казалось, будто в этом теле
ему легко среди травы и зноя…
И облака всѐ посолонь летели
кибиточками в Царство неземное,
уже звала не Волга, но – Валгалла,
и отцветало пѐстрое, простое…
Отозвалось внутри. Щѐлкнуло. Защемило. И картинка нарисовалась воображением.
Чѐткая такая.
Вкусные строки. И устаревшее наречие «посолонь» (по солнцу, по направлению от
востока к западу) так к месту.
Габриэль Александр
Как выгодно быть в этом клане - Не Ищущих Выгоды,
как здорово просто сидеть и на солнышко щуриться,
поскольку давно уже сделаны главные выводы,
и только неясно, что раньше: яйцо или курица.
Разве не так? Веришь автору, веришь. Всему, кроме «неясно». Здесь, всѐ же, мне

думается, раздельное написание. Согласно основному правилу, «не» с наречиями
пишется раздельно при наличии противопоставления . Или – имеющих при себе
пояснительные слова. В данном случае (если не учитывать размер стихотворения)
мысль могла бы быть сформулирована следующим образом: «и только не вполне ясно,
что раньше».
Белояр Ирина
Когда ж и того не останется, мой ангел, прошу - проследи,
Чтоб все же осталось пристанище одно - у тебя на груди.
Млеешь, душенька? То-то же. Хороши строки. К дому твоему путь укорачивают.
Скучаешь? Не скучай. Всякому овощу свой фрукт - успеется.
Шапиро Александр
Псине снится
как ходили позаправду ль, понарошку
с сорванцом хозяйским рыжим да в ресницах
на болото по бруснику, по морошку.
Чего вот кочевряжишься, душа? Ну, «рыжим да в ресницах». Почему «ѐжик»? Почему
«или выпали»? Вредная ты, душа. Привередливая…
Рубинштейн Илья
Но не было боя геройского в смраде и дыме
с врагом прокричавшим: «Иду, мол, ребята, на вы!»…
Расстрелян был полк. Из засады. В упор... Холостыми.
А всем остальным холостых не хватило, увы…
Зажим, тампон, зажим…
Но… никак не получается остановить если не кровь, то сукровицу от ран, так и не
зарубцованных прошедшими годами … Что ж ты, время, не лечишь?

Крюкова Елена
Ну, ты и чѐрствая, душа. И что? «…тьма над нами блещет». Хлебнул человек.
Неужели ни капли сочувствия не вызывает? Во-о-от. Вызывает. Что значит – «к
читателю»? Нечуткая ты, душа, не отзывчивая.
Марголис Леонид
Не реви, душенька. Не рыдай. Чего зашлась-то? Давай, перечитаю, коли просишь:
ОДНИМ – КАТЫНЬ, ДРУГИМ – ХАТЫНЬ…

Одним – Катынь, другим – Хатынь.
Звучит похоже.
«А имя той звезды – Полынь»…
Помилуй, Боже!
В одной земле – и "гой", и "жид".
Но делим твѐрдо
мы на своих и на чужих
живых и мѐртвых.
Гремят над прахом соловьи –
поди скажи им:
на этом кладбище – свои,
на том – чужие.
Опять полки уходят в бой свинца отведать...
И лишь победа над собой –
всегда Победа.

Да, мудро. Права ты, душа моя… М.б. и не такая уж ты и чѐрствая.
Да не ворчи, не ворчи. Я понять тебя хочу.
Стрельченко Татьяна
Что ни стихотворение – картина. Без вычурности масляных красок. Лѐгонько
так…пастелью или карандашиком. Невесомые штрихи.
Всѐ, душа. Всѐ. Не расслабляйся. Нам ещѐ читать и читать. Слушать и слушать разные
мелодии. Чувствовать и прочувствовать… Ишь, разомлела. Соберись, тряпка.
Эпштейн Семѐн
Стихи – молитвы атеиста,
А слово – Бог.
Афористично.
Откликнулась на всю подборку, душа? Довольна? Вот и славно.

Лукшт Игорь
Что опять? Почему это «банально»? Не согласна я с тобой!
Твой черѐд перечитывать:
У летней ночи быстрая стопа…

Прошла –
седые угли остывают,
Цикада скрипнет.
Солнце предваряя,
горит востока тонкая щепа.
Красиво же!
Что значит «Стопа не может быть быстрой. Стопа – часть ноги. Шаг лѐгким, быстрым
бывает»? Ты уверена? М.б. автор стихотворную стопу имел в виду – подию. Тезисы с
арсисами. Ну, не знаю… Тебе виднее, душа, на что откликаться.
Капризная… Не угодишь.

Акс Ирина
Когда уже пишешь последние главы
и до эпилога осталось немного,
тебя огорчает отсутствие Бога
сильней, чем отсутствие денег и славы...
Хех.. ты мне уже и советы давать начала, нахалка-душа. Я подумаю над твоим
предложением о распечатывании, обрамлении в рамочку и вывешивании на стену
аккурат напротив компьютера.
Смирнов Сергей
Сам-то никогда за морем не был, знает всѐ из фильмов и из книг...
И глядит в синеющее небо заскучавший первый ученик.
и водила меня по июлю не жажда поживы –
я в роскошных пирах потаѐнного смысла искал.
Приглянулись? Ещѐ бы. Не каждому удаѐтся в бытовые ситуации вдохнуть поэтику.
Автору удалось. Я смотрю – ты рада, душа. И у меня нет повода для печали.
Колчин Денис
Еще все живы…целы…цели.
А что ты хотела? Да не реви ты уже, сентиментальная. Не сентиментальность? А что
тогда? Ну, извини, пожалуйста… Я же не знала, что это твоѐ личное, больное…
Душин Алексей
От этих домов, где чадит керосин,
Разбавленный запахом хлеба,
От этих на север летящих осин

И ветром гонимого неба...
Удивлена? Чему удивилась? А-а-а… Да, словом тоже возможно передать движение. Не
знала? Так тебе ещѐ учиться и учиться познавать мир, людей, другие души…
Маленькая ты ещѐ. При всей огромности.
Босина Евгения
Мы – дети той дьявольской башни –
От рек вавилонских идѐм.
Всѐ ходим и ходим по кругу,
Неся свою вечную кладь,
И вроде бы слышим друг друга,
Да только не можем понять.
Тоже мудро? А чего ты всѐ удивляешься и удивляешься. Прям ребѐнок какой-то, а не
взрослая душа.
Петропавловский Евгений
Наверное, достаточно руки
для каждого несбывшегося жеста,
как достаѐт течению – реки.
Я ухожу от пальцев той, что встаѐт со дна
Памяти
Я прошу, маэстро, уберите
так смычку мешающую руку.
понимая что сложенье наших соприкосновений
в каждом новом отраженье - это больше, чем ступени
в никуда;
Да, автор тактильный. Для него важно прикосновение – осязание. Почему же только
рук… Душ тоже.
Этот автор попал именно куда следовало. Согласна? Согласовались и мы с тобой,
наконец-то.
Торхов Алексей
Да вижу я, вижу, душа, что почти гениально написано (следует только доработать
знаки препинания, отделив прямую авторскую речь от основного повествования):
22 ИЮНЯ. БЕРЕГ РЕКИ СТИКС
умывая ноги седой росой…
померещится же такое!..
босоногая…

юная…
с длинной косой…
шла по полю «ещѐ не боя»…
одноклассница…
суженая…
жена…
каждый видел своѐ в прицелах…
так доступна в биноклях…
обнажена…
шевелила губами…
пела…
ахнет небо…
пули начнут круговерть…
и затеют игру в пятнашки…
…в ожидании боя юная смерть…
на венок косила ромашки…
Вот этого было бы достаточно, мне думается.
«Довесок» лишний. На мой взгляд.
***
Абсолютная Родина-мама…
Запредельна твоя природа –
без вопросов на всѐ ответ…
Я боюсь – ты умрѐшь при родах!
Потому – не спешу на свет,
хоть дрожит пуповина храма
колокольною кодой…
(Тихо, душа. Не вмешивайся. Время разума.)

Астрадени Анастасия
Странным образом вспомнились строки Гумилѐва:
Ты не знаешь сказанья о деве Лилит,
С кем был счастлив в раю первозданном Адам,
Но ты все ж из немногих, чье сердце болит
По душе окрыленной и вольным садам.
Не подсказывай, душа! Сама уже догадалась: «болит - Лилит» сдетонировало.
Хорошо. Как скажешь. Ты откликнулась на:
И мы устремляемся вверх - неземные и наглые И сердце поѐт. И под крыльями плещется ветер.

Левина Мара
От глотка кипятка или боли так дѐрнулась птица,
Что нашла себе место у третьего снизу ребра? - отличная строка.
Газелла (газель)… традиционна, но банальна по сравнительным эпитетам (в любой
восточной сказке можно найти аналоги).
Крылова Элла
Порадовали душеньку:
Кипит великая река уха на стол, каким гурманам?
Белецкий Иван
Мысли
кружат вокруг одного и того же: все,
все, кого любишь, живы, но и они
ждут в отдалении, в непроглядных полях
следующих перемен
следующих перемен.
Белые стихи и верлибры редко находят отклик в душе. Здесь – некоторые мысли
задели.
Талыбова Алина
Вспомнилось стихотворение Юнны Мориц «Мясник». Поразительны подобные
переклички. Это чудо сродни закону Бойля и Мариотта, изобретению Маркони и
Попова и пр..
А дальше… молчание души.
Баранов Андрей
Всѐ б получилось со второй попытки!
Но Бог второй попытки не даѐт.
Согласны мы (я и душа) с автором. Частично. Вторая попытка случается, но крайне
редко. Чудо вообще из числа раритетов.
«Согласование времѐн» – чудо, которое состоялось.
Конкурс задачу выполнил – нашѐл согласованность между такими разными работами,
объединив в ѐмкое «Поэзия» все души, все судьбы, все характеры участников. Пусть и
частично. Но именно с этих маленьких точек невесомого соприкосновения и
начинаются сопричастность, сопереживание, сочувствие и, в итоге, рождается

сотворчество.
Как жаль, что призовых мест всего три. Пришлось выбирать.
И опять я вернулась к тому, с чего начала: не люблю конкурсы. Никогда не получается
отдать должное всем талантливым. А выбор – это всегда тяжѐлый груз, включающий в
себя ответственность, обязательства, сроки … Глыбой сверху нависает. Монолитом.
Спасибо!
Спасибо вам всем.

Ирина Фещенко-Скворцова. Судья конкурса.

Поэт.
Родилась 9 января 1954 года в Волгограде. Окончила педагогический институт
В 1998 году получила звание доцента кафедры педагогики.
В общей сложности имею более 60 опубликованных научных и методических
работ.Литературные публикации в альманахах поэзии: «Юрьев день», «Соты»,
«Ренессанс», «Радуга», в сборнике русских поэтов Украины «ХХ век, запомни нас
такими…» и др.
Член СПР. Книги: Чаша. Стихи. Киев, Издательский дом Дмитрия Бураго, 1999.
– 84 с., Размышления в пещерах Китаевской пустыни. Сборник стихов. – К., НПУ,
2000. – 56 с., Острей кристалла. Стихотворения. Эссе. Киев, 2001 г. – 86 с.
Адрес сайта:
http://skvorets.sitecity.ru
МНОГО ЛИ КОШКЕ НАДО? НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ ПО ПОВОДУ
СТИХОТВОРЕНИЙ, ПОДАННЫХ НА КОНКУРС «СОГЛАСОВАНИЕ ВРЕМЁН»
Много ли кошке надо?
Только, прищурясь, смотреть
в легкий поток снегопада,
белую муть и верть.

Только теплом ладоней
тешиться и мечтать
в сутолоке заоконной
рыжим снежком летать,
лапы расставив шире
и округлив глаза.
Первой, летучей, в мире!
Мало ли что нельзя...
(Левина Мара)
Почему-то запомнилось вот такое, нехитрое, кошкина мечта. Может быть, пленило
сразу возникшей перед глазами живой картинкой: рыжая кошка, расставив лапы в
сладком ужасе, летит вместе с хлопьями снега, не забытого, но недоступного мне в
тѐплом климате Португалии. Несколько точных деталей слепили мгновенно этот образснежок.
Хочется отметить, что среди конкурсных работ, порой в довольно средних подборках,
встречались и такие жемчужинки, иногда по одной на подборку, иногда по две, были и
авторы, в творческой мастерской которых «Всесильный Бог деталей» поселился
всерьѐз. Такие стихи выделялись сразу, вели за собой воображение читателя в свой
нереальный мир. В свой мир, исправляющий грязную прозу жизни и выстраивающий
еѐ по другим, милосердным законам. Живѐм-то мы в с вами не в гриновском мире, где
алые паруса укрывают своим мягким сиянием даже погибающих в борьбе со злом
героев. Нас тоже окружает фантазия, но она отличается от добрых сказок нашего
детства, это жесткая до жестокости фантазия властителей колец, скрежещущих
металлом компьютерных роботов-чудовищ, пошлой, нагло навязчивой рекламы. Да и
реальность наша жестка до жестокости, реальность естественного отбора более
зубастых, не останавливающихся ни перед чем особей вида, гордо называющего себя
«Человек разумный».
И на фоне выплеснувшейся на литературные сайты грязной пены
«самовыражающихся» субъектов, готовых на всѐ, чтобы выделиться из орущей толпы,
в этой какофонии звуков и суете недо-мыслей, - так отрадно было услышать негромкий
чистый звук, увидеть неброские краски, несуетливо нанесѐнные на полотно.
Пишущая эти строки понимает, что мнение еѐ, конечно же, весьма субъективно. Среди
всей этот шепчущей, плещущей, колышущейся оригинальными и банальными
образами, как поле ржи с вкраплениями сорняков-васильков, и поди-пойми, а не
сорняки ли они – вот эти - сразу схватившие твоѐ внимание?.. Среди всех этих стихов, каждого из нас, судей, людей, принадлежащий к определѐнному поколению,
накопивших свой неповторимый опыт умирания и выживания, -остановило прежде
всего – родное. Вот и я, видимо, незаслуженно пропустила мимо ушей неповторимую
мелодию оказавшегося «чужим мне по крови» стиха. Ну, тут уж ничего не поделаешь,
любой земной суд пристрастен.
Вот, например, плещущее, щебечущее, сразу берущее в плен, более звукописью, чем
образностью:
Щебет в потѐмках памяти – птичий прах.
Шепчет, лепечет, плачет сплошная нощь.
Шаришь в еѐ пещерах, еѐ шатрах,

всякую вещь на свету превращая в дождь.
(Лапшина Елена)
Читаешь порой такое, завораживающее и думаешь: о чѐм? И не знаешь ответа.
Догадываешься, конечно, «дописывая» сама, опять на основе СВОИХ мыслей,
СВОЕГО опыта, да так и надо, пусть задачка решается с определѐнной степенью
допущения. Главное, сразу чувствуешь: настоящее...
Такие стихи хочется цитировать, читать вслух, а не анализировать. Неподсудны, не
подлежат разъятию, и без того распяты на кресте предельной искренности и кроткой
своей чистоты. Таким видится мне стихотворение «Мужик с голубями» (Елена
Крюкова). О чѐм оно? « О чайнике ржавом, о миске пустой, о нищей державе, о вере
святой, // О старой, безумном, больном мужике, что голубя нянчил на мѐртвой руке».
Этот горький образ, до слѐз близок нам, русским, и оставшимся в России, и
разлетевшимся кто куда по миру, как нищие - пó миру... Надо ли объяснять, почему
близок? У этого же автора хороша «Пирушка нищих в кабаке», - ну, кому же не
знакома ностальгия по ушедшей молодости, как бы трудна она ни была: «И огни те
стеклянные мы вздымали, смеясь, // Молодые и пьяные, в прах поправшие грязь».
Ностальгия, у кого по Родине, у кого по прошлому, молодости, любви, - окрашивает
многие конкурсные стихотворения. Накапливая жизненный опыт, накапливаешь, в
основном, опыт потерь. Выделилась среди других просьба-молитва, обращѐнная к
своему ангелу, показалась подкупающе искренней, без всякого литературного
выпендрѐжа, - простите, не нашла более благозвучного определения этому явлению, цельной и прозрачной по форме: ничего лишнего. Не удержусь и приведу еѐ
полностью:
Мой дом разорен иноземцами, вокруг ни собаки, ни зги.
В углах даже блохи не селятся, лишь черный скелет кочерги.
Ах, по ветру все, без изъятия, и впрямь - ни двора, ни кола...
Мой ангел, спасибо, что я тебе гожусь и в чем мать родила.
Мой храм разорен иноверцами, мой бог устранился от дел.
Сквозь купол разрушенный светится морозный декабрьский день.
В затихшем подворье распятие Антихрист в пыли затоптал...
Мой ангел, спасибо, что я тебе гожусь и совсем без креста.
Мой ум разорен от рождения, все прахом, за что ни возьмись.
Лишь где-то на дне, без движения, последняя здравая мысль...
Когда ж и того не останется, мой ангел, прошу - проследи,
Чтоб все же осталось пристанище одно - у тебя на груди.
(Белояр Ирина)
Той же тоской полны стихи Леонида Марголиса «Доктор, вернитесь» и «Ждут тебя – не
дождутся»: «Ждут тебя не дождутся к баварскому пиву сосиски // аккуратные скверы,
платанов нездешняя стать... // Что ж, ты вовремя ноги уносишь от старости жуткой
российской // до которой, пожалуй что, лучше и не доживать». И, вопреки логике,
вопреки таким попыткам самоубеждения – потерянность в чужом мире и неизбывная
печаль по ушедшему, чего уже не найти и в родных местах. Все мы уходим, но, прежде
чем уйти, мы теряем по кусочку, по капельке, а то и сразу – теряем целый пласт своей
жизни. Умираем при жизни с каждой из своих потерь. Если не путаю, это у Мишеля

Монтеня я прочла притчу о том, как пришѐл к Александру Македонскому его старый
солдат попросить разрешения вернуться на родину, чтобы там умереть. И ответ, вернее
вопрос, полководца: «А ты считаешь, что ещѐ жив?».
О том же стихи Семѐна Эпштейна «Адриатика» и Алексея Душина «Городской овраг,
бараки...», о «драгоценных дарах» детства, молодости, блещущих из «прекрасного
далѐка» неуютной, полунищей жизни, дающихся нам так рано, что мы не умеем ими
пользоваться....
Всѐ проходит, и даже творческая мысль может нам изменить. Об этом очень точно
говорит Иван Белецкий в стихотворении «Пустельга» (How to disappear completely):
Пустельга зависает в радужном ореоле
смены сезонов. Раньше, смотря на листья
я видел дерево; раньше, подобно леске,
мысль доставала целую рыбу. Море
было большим. Вещи тогда искрились.
Продолжаю брюзжать, проваливаясь по грудь
в темный проулок, мимо своих наград
за терпеливость.
Ностальгия стихов о любви, - кого не взволнуют стихи об ушедшем и невозвратном
счастье? На конкурсе «Согласование времѐн» я нашла для себя щемящие чистые
строки о подлинном чувстве, что обрадовало: современного читателя уже приучили к
открытой до неприличия чувственности, к откровенности определений и описаний
чисто физической стороны отношений полов. Не всем дано, и в жизни, и в поэзии,
воспринимать любовь на душевном, тем более духовном уровне. Но вот, у Елены
Лапшиной, той самой, написавшей о щебете в потѐмках памяти, автора волшебных
строк: «Шепчется, плещется: всѐ ещѐ, всѐ ещѐ… – // там, где уже никто, никогда,
ничто…», - у неѐ – строки такой силы женской жертвенности, самотречения, что
страшно делается, как же так можно?
Всяко хищного хитрого зверя во мне излови,
облегчи не ручную поклажу – сердечную кладь.
Научи меня, Господи, той нетелесной любви:
не лицо дорогое – любить, не объятья – желать.
Признаюсь: автор этот, конечно женщина, пленила меня сразу и бесповоротно. Для
меня не было сомнения, кому присужу первое место, тогда как о втором и третьем
пришлось поразмышлять, с жалостью отбраковывая достаточно сильные подборки
стихов. Понравились все еѐ стихи. Все они о любви, о творчестве, о Боге. Сквозь Божий
лик просвечивает образ любимого,
(«Я видела – в лугах его, далече, - »), ведь живѐшь, пока любишь, пока веришь
любимому, пока преломляешь мир через своѐ наполненное счастьем сердце: «И облака
всѐ посолонь летели кибиточками в Царство неземное».
Завораживает и любовная лирика Евгения Петропавловского: «Я ухожу от пальцев той,
что встаѐт со дна...», «Каждый - чья-нибудь утрата; листопад играть с листа и // в
зыбком озере заката, осыпая птичьи стаи». Особенно выделяется у этого автора своей
оригинальностью, самобытностью стихотворение «Наверное, достаточно руки...»:

Ведь друг без друга
так призрачны, так беззащитны мы
пред бегом линий; вольно и невольно
на каждого из нас довольно тьмы вот только света было бы довольно
пылинкам мироздания, сквозь дни
летящим вопреки любым теченьям.
Ладонь моя! Спаси и сохрани
идущих по твоим пересеченьям!
И, редко встречающееся в стихах, - ведь, когда мы счастливы, это воспринимается как
то, что дано раз и навсегда, как должное, - редко встречающееся ощущение полного
блаженства ничем не замутнѐнной счастливой любви: остановись, мгновенье, ты
прекрасно! Это я нашла у Эллы Крыловой. И названо-то стихотворение: «Благодать»:
Я в дольний мир гляжу влюблѐнно:
в нѐм горнее отражено,
как небо в луже после ливня.
Я птицам в чистое окно
кричу, как ангелам: ―Счастливо!‖
Андрей Баранов в своѐм триптихе «Мужчина и женщина» даѐт нам пример мужского
взгляда на любовь, как он сам говорит, сюжет не нов, но стихи получились изящные,
прозрачные. А в другом стихотворении того же автора «Такие утра бывают разве что
перед казнью...» с большим эмоциональным накалом передан восторг мужской любви –
«Славься вечные веки, царица!». Читая это стихотворение, вспоминаешь
мандельштамовское: «Я больше не ревную, но я тебя хочу, // И сам себя несу я, как
жертва палачу».
Мастерами-живописцами, скорее рисующими свои образы, чем размышляющими
вместе с читателем, показали себя Игорь Лукшт: «Лучница», «Холмы над морем»,
«Крым» и Алина Талыбова: «Портрет». И, наоборот, почти чисто философскими
являются прекрасные стихи Евгении Босиной, так точно озвучившего боль
человеческого одиночества среди людей:
Вздуваются жилы под кожей,
Срывается голос на крик,
Но каждому дан непохожий,
Другим непонятный язык.
И выбор лучших авторов осложнялся склонностью поэтического видения самих судей,
ведь одни из них предпочитают философское осмысление жизни, другие – острую
наблюдательность, скорее визуальное постижение жизни, третьи в первую очередь
обращают внимание на звукопись, завораживающую мелодику стихотворения. У
некоторых авторов (например, Сергей Смирнов) живописность поэзии удачно
сочеталась с философичностью, доводящей порой образы до библейской
одухотворѐнности. Примером тому «Баллада о старой берѐзе». Открытием для меня

стало стихотворение того же автора, названное по словам известной всем с детства
считалки: «Вышел месяц из тумана...». Наивная детская считалка, но почему же так
серьѐзно, и о ком это? «Он идѐт по затонам, излукам, по воде, не касаясь воды. //
Сколько ужаса, боли и муки в белых прядях его бороды!». Зло и добро, переплетѐнные
во сне, как в реальной жизни, и страх, гнездящийся в подсознании, часто родом из
детства, из его первых впечатлений, и муки совести взрослого, принимающие
причудливые образы – всѐ это в небольшом стихотворении, играющем в салки и с
автором, и с читателем.
Вообще, хочется отметить, что у большинства авторов короткого списка хорошая
поэтическая техника. Редко встречаются сбои в ритме стиха, небрежная рифмовка,
неоправданные переносы ударений и переставления слов в предложении, делающие его
непривычно звучащим для русской речи. В подборках можно найти целую россыпь
интересных метафор и других тропов художественной речи.
Меня очень интересовали «отношения» авторов с Богом, отразившиеся в конкурсных
стихах. Рано или поздно любой мыслящий человек, если он в детстве не получил
религиозного воспитания, а это встречается сейчас не часто, пытается решить для себя
вопрос о существовании Бога, о жизни по Его законам. Решала этот вопрос и я, и в
стихах, и в прозаических миниатюрах:
Знаешь, Бог как ребѐнок
Доверчиво просит утешить.
Поцелуй, чтоб утихла
Обидой рассказанной боль.
И неправда досадой в душе
Не напрасно скребѐтся.
Знаешь, Бог, как ребѐнок.
Он погибнет без веры твоей
Не бессонницей книг открывались тогда
Простота и величье земного удела, Но рождали детей, умножали стада
И не знали достойнее дела.
А потом – для иных пробудившись святынь,
К страшным язвам склоняли смиренные рты
И молились на Лик нищеты.
И невинность несли, будто праведный меч,
С Голосами вели сокровенную речь,
И хотела душа мир безумный обнять,
И летела душа голубком из огня.
Голубь к чаше приник,
Чаша вверх – чаша вниз.
«Боже, дай мне воды, чтоб не жаждать вовек!» –
Чаша вниз – чаша вверх.

«И как это можно: стоять в церкви, верить, что стоишь перед Богом и молить Его... о
том, чтобы остался тайным грех, сладкий для одного человека и горчайший,
смертельный для другого, не просто ближнего, - близкого, потому что всѐ тайное рано
или поздно... Молить Его о продолжении этой жизни во грехе, жизни во лжи, жизни в
грязи.... Значит, нужен этот Страх Божий, страх перед Божьей Карой, ничем другим не
одолеть в себе беса? Бедные люди, утратившие страх и не обретшие ничего взамен...».
Надо отметить, что авторы конкурсных подборок, в основном, люди, спокойно
относящиеся к религии. Может быть, и не атеисты, но и не истово верующие. Как я уже
говорила, горячая вера в Бога читается, пожалуй, только в стихах Елены Лапшиной:
«Научи меня, Господи, той нетелесной любви...». Автор не размышляет о Боге, она
обращается к нему, как к Учителю и Другу. Не часто встречается такая искренняя, я бы
сказала, естественная позиция в сочетании с полѐтом творческой мысли и мастерством
исполнения. Мне приходилось сталкиваться на литературных сайтах с ханжескими по
сути или чисто графоманскими по форме стихами людей, казалось бы искренне
верующих. Чем это объяснить, не берусь судить.
Умные, интеллигентные стихи Александра Габриеля признаются в неверии: «И несет
от небес ароматами мирры и гари // Жаль, что оба они до сих пор обонянью претят»
(«Эндшпиль»). Но автор не со «спешащими, злыми, охочими», к нему пришла, в
другом стихотворении ещѐ только идѐт, - спокойная мудрость («Философ», «Между»).
Что ж, так и положено, философский, созерцательный взгляд на жизнь пришѐл к
человеку с годами, ведь азарт и прыть, горячность, бескомпромиссность решений и
взглядов – всегда будут неотъемлемой принадлежностью молодости. Жаль, не все и в
середине жизни становятся философами, не каждый может сказать, как этот автор: «но
всего-то и хочется - света. Прозрачного звука // И уменья принять всѐ, как есть, не
пытаясь понять». Такая позиция вызывает уважение, ведь эти люди знают Бога под
другим его именем – совесть.
Алексей Душин тоже успел постичь «Ничножность земного колодца // И главное слово:
«зачем». Карамазовские вопросы тревожат и его сознание, зачем, к чему все эти
страдания. Печальна эта полу-вера: «петь обречѐнно осанну // Тому, Кого может не
быть».
Не менее откровенна Ирина Акс:
Когда уже пишешь последние главы
и до эпилога осталось немного,
тебя огорчает отсутствие Бога
сильней, чем отсутствие денег и славы...
А может быть, и нужно людям это сомнение в Его существовании, необходимо даже для духовного роста, чтобы не вели человека на помочах, а карабкался в гору сам,
разбивая в кровь лоб, падая и вновь поднимаясь?
«Ходим-ходим по земле, не раз, наверное, наступаем на тот еѐ кусочек, где суждено
нам упасть, чтобы уже не подняться. Молим-молим Бога, чтобы помог нам переносить
тяготы жизни в усыхающем с возрастом нашем мирке, за близких молим, за
покойников дорогих, чтобы даровано им было Царствие Небесное. Но в каждой душе –
червяк сомнения, а есть ли Он, а не зря ли молим, а что, как там – ни – че – го? И всѐтаки страшно умирать, если грех тяжкий на душе, а никто о нѐм не знает, если не
захотел, не осмелился, не успел попросить обиженного тобой о прощении. Ну, а если

бы знали наверняка: есть Тот Свет, где всѐ тайное станет явным, где не скроем сердца
своего, а боли, причинѐнные когда-то другим, пройдут через наше сердце, больнее,
страшнее, чем собственные прошлые боли. Если бы знали? Были бы и тогда
преступные и просто, злые, дурные, люди, были бы и тогда обманщики и лицемеры? А
людей честных, живущих по совести, называли бы тогда людьми, живущими в страхе
Божьем? И не было бы заслуги в добрых мыслях и поступках? И, думается, не больше
ли заслуги у тех, неверующих, готовых уйти в пустоту небытия, но в поступках своих,
в жизни своей не могущих преступить...».

Ася Сапир. Судья конкурса
Поэт.
Учитель литературы. Большую часть жизни прожила в Свердловске
(Екатеринбурге). Там и печаталась (три книжки стихов и отдельные публикации в
журнале "Урал" и газетах. В Америке - в Альманахе русских писателей при
Колумбийском университете.
Адрес страницы:
http://www.poezia.ru/user.php?uname=Harbor
СОГЛАСОВАНИЕ ВРЕМЕН. К ИТОГАМ КОНКУРСА.
Название конкурса, очень широкое и потому «вместительное», предполагало
поэтическое осмысление связи времѐн. Разных времѐн, в разном направлении и в
разных ракурсах. Время, преломленное в судьбе поэта, в судьбе народа, в
индивидуальном или коллективном сознании. Очень интересная и многообещающая
тема. Ведь известно, что поэт, пишущий о себе, непременно, если он талантлив, пишет
о времени, в котором «прописан», и часто соотносит своѐ время с иным - прошлым или
будущим. И - напротив, если поэт пишет о времени - сегодняшнем или отдалѐнном, он пишет о своѐм видении этого времени. В этом отношении тема была
сформулирована на перспективу.
Прочитав стихотворения последнего этапа конкурса, прихожу к заключению,
что именно тема дала возможность стольким талантам раскрыться и подтвердить
мысль Б.Пастернака : поэт - «времени заложник, у вечности в плену». Вечность - та
категория, которая, даже если она не названа в стихах, является наиважнейшей
инстанцией, к которой апеллирует каждый поэт. Это, так сказать, исходные позиции,
которые для меня и были решающими при определении победителей.
В своѐм кратком обзоре я хочу отметить ряд стихотворений из подборок,
которые выделены мной как лучшие.
Первой среди лучших я называю подборку 503. Прежде всего меня впечатлил
образ времени, присутствующий в каждом стихотворении. Он разный : в «Лучнице» в
натяжении лука и готовности стрелы, в изготовившейся к выстрелу Лучнице, в
мчащемся табуне. И каждая из этих фигур запечатлена в момент наивысшего
напряжения, в момент готовности к свершению или в момент свершения. В «Холмах

над морем» это «вдыхает море в утреннем покое / и ходу лет неспешный счѐт ведѐт». В
Шансонье» - это «язык воспоминаний», на который переведено всѐ содержание
шансона «нищего шансонье».
Остановлюсь на восхитившем меня стихотворении «Холмы над морем».
У летней ночи быстрая стопа …
Прошла седые угли остывают.
Цикада скрипнет.
Солнце предваряя,
горит востока тонкая щепа.
По склону вьѐтся узкая тропа,
белеют овцы клочьями тумана.
Пьѐт горький сок полынного дурмана
камней гряда, как плакальщиц толпа.
К горе лепятся сонные дома.
С отвесных стен прибрежного холма
слетают птицы белые порою,
к волне верша медлительный полѐт.
Вздыхает море в утреннем покое
и ходу лет неспешный счѐт ведѐт.
Начало стихотворения : «У летней ночи быстрая стопа …» - ключ к пониманию
его. Слово «стопа» - это не только «шаг», «ход», но и стопа стихотворная, и это слово
включает летнюю ночь и всѐ остальное, что увидено и услышано в расцветающем дне,
в стихию стиха, делает героем, субъектом стихотворения. И все эти образы - участники
неспешного хода времени. На каждом лежит отпечаток времени и отпечаток
художнического, поэтического взгляда . Зрительные и слуховые впечатления несут на
себе отпечаток сиюминутности и вечности. «Седые угли» - это и цвет углей костра,
почти потухшего, и цвет древности. «Цикада скрипнет. Солнце предваряя, горит
востока тонкая щепа» - это великолепно совмещѐнные приметы вечности (восток и
солнце), всеобщего и увиденного сейчас, особенного и сиюминутного. Тонкая полоска
востока (восхода) - как щепочка, брошенная в догорающий костѐр, скрип цикады - звук,
сию минуту услышанный, и вечное солнце. А ещѐ - соединение малого и великого,
одинаково участвующих в движении времени. А как замечательно соединены
мгновенные впечатления в общую картину, открывающуюся взору, в строке «белеют
козы клочьями тумана» ! И последний штрих в этом описании, поразившем меня :
«Пьѐт горький сок полынного дурмана /камней гряда, как плакальщиц толпа». Если бы
надо было привести пример необычайной сжатости и ѐмкости строки, я бы привела эти
две. В самом деле : здесь и запах, который можно уловить лишь в то самое мгновенье, к
которому относится увиденное; и «камней гряда», столь же древняя, как само море, и,
как оно, способное вести счѐт времени; и отсылка к «толпе плакальщиц» - к древнему
обряду. И всѐ это в двух строчках. Слова под рукой поэта - как краски или материал
для лепки, или материал для формовки - они плотны, весомы и почти на ощупь
ощутимы. Ни у одного поэта я не встречала такой плотности слова, такой весомости
каждого. И, конечно же, меня привлекло то, что медитативная пейзажная лирика носит
ярко выраженный философский характер, а он, в свою очередь, замечательно передан

стихом, подчиняющимся не схеме стихотворного размера, а движению мысли. И сам
размер таким образом стал средством передачи текущего, неостановимого времени.
Стихотворная подборка 31256 привлекла меня другим достоинством. Приведу
лучшее, на мой взгляд, стихотворение в подборке «Доктор, вернитесь …» :
Доктор, вернитесь, не медлите, доктор, боле,
Ждѐт экипаж у подъезда в такую стужу.
Ваш пациент давно и опасно болен Хрипы в груди, метастазы проникли в душу.
Кто нас там хватится? Ангелы, боги, черви?
Здесь мы нужнее, здесь заменить вас некем.
Повремените, доктор шептать «их штербе».
Доктор, вернитесь на долгие эти реки.
Сгинули ваши герои в красном тумане,
Что опустился, как занавес, на Россию.
Под Сусуманом, над холмиком дяди Вани,
Скрипка Ротшильда плачет, как над Мессией.
Пеплом остывшим - по чужеземным градам Вера, Любовь, Надежда (Маша, Ирина, Ольга).
Сколько вишнѐвых садов повыбило градом,
Лип вековых, вековечных повыжгло сколько!
Львы, орлы, куропатки … Годы и годы …
Небо в алмазах. Низкие своды. Алые стяги.
Чѐрный монах объявился вождѐм народов.
Кровь пролилась на грудь, натекла в овраги.
Тяжесть столетья устало приняв на плечи,
Снова бредѐм отрешѐнно, уныло, розно …
В нас наш Египет, и время, увы, не лечит …
Доктор, вернитесь, быть может, ещѐ не поздно.
Для себя я называю это стихотворение плачем по безвременно ушедшему из
жизни доктору Чехову. Но для автора имя Чехова -это только точка отсчѐта, отправной
момент в его (автора) рассуждениях о судьбах родины и роли (и ответственности)
писателя в обществе. Поэтому стихотворение - не только плач, но и заклинание
вернуться к безнадѐжно больному пациенту - общей с Чеховым родине.
В стихотворении совершенно иной образ времени, нежели у предыдущего
автора. Время, насильственно разорванное «красным туманом» на до - и
послереволюционное, а в сознании автора - неделимое, единое. Эту «тяжесть столетья
приняв на плечи», современники автора, от которых он себя не отделяет, вынуждены
жить «отрешѐнно, уныло, розно». Назвав себя и своих современников
правопреемниками того, что произошло в 20-м столетии, автор тем самым говорит о

грузе ответственности современного человека, пленника своего времени. Времени,
понимаемого не узко, а широко : «В нас наш Египет …»
В стихотворении есть и другой образ времени - это фигура самого доктора
Чехова и образы его героев, в том числе характерные для Чехова тропы (например,
«небо в алмазах»). Чехов как знак и даже символ своего времени, да и всего 20-го
столетия. Автор как бы продлевает жизнь и судьбу чеховских героев, сталкивая их с
жестокой реальностью, исказившей и уничтожившей эти судьбы : «сгинули ваши герои
в красном тумане». Здесь и судьба дяди Вани, «над холмиком которого «под
Сусуманом», «скрипка Ротшильда плачет, как по Мессии». И вырубленные
повсеместно «вишнѐвые сады», и «пеплом остывшим - по чужеземным градам - / …
Маша, Ирина, Ольга» как воплощение Веры, Любви, Надежды … И знаменитые «львы,
орлы, куропатки …», И «чѐрный монах объявился вождѐм народов …». Автор берѐт не
случайные имена и реплики, а знаковые, в которых запечатлелись тенденции времени
(а вернее, интенции), так и не реализованные, не воплотившиеся в жизнь.
Там, где плач превращается в мольбу и заклинанье вернуться, заметны сбои в
интонации и даже лексике, вполне возможные в подобном поэтическом тексте. Так,
например, во второй строфе автор всѐ время сбивается с местоимения первого лица на
второе: «Здесь МЫ нужнее, здесь заменить ВАС некем…» Думается, что это не только
сбой, вызванный накалом чувства, но и подсознательное отождествление своей и
авторской (Чеховской) судьбы, осознание их общности.
Я уже упомянула вначале, что автор стихотворения ставит вопрос об
ответственности современника, в том числе и особенно писателя, за произошедшее.
Возможно, поэтому в сознании автора слились две ипостаси А.Чехова - врача и
писателя. С одной стороны, мы находим в стихах и «экипаж у подъезда», чтобы везти
доктора в «такую стужу» к пациенту (трогательная сценка, воссоздающая реальные
ситуации из жизни самого Чехова и его многочисленных персонажей - врачей). С
другой - в стихах звучит призыв вернуться и вылечить, обращѐнный к Чеховуписателю. Оба эти мотива сходятся в финале стихотворения : в грустном итоге «время, увы, не лечит …» и в ещѐ одном призыве - «Доктор, вернитесь. Быть может,
ещѐ не поздно».
Заканчивая разговор об этом стихотворении, хочу сказать об интересном
приѐме, позволившем соединить прошлое и настоящее - весь 20-й век в единое целое.
Приѐм этот - вживление в современную речь (а перед нами монолог лирического героя
-нашего современника. Чего стоит, например, диагноз, поставленный автором
стихотворения своему времени : «метастазы проникли в душу «) образов, крылатых
выражений, лексики начала века - времени последних лет жизни и смерти А.П.Чехова.
Ликов времени много в стихотворениях, вышедших в финал. Все они очень
индивидуальны, как индивидуален опыт каждого из поэтов.
Совершенно очевидно, что опыт автора, чья подборка дана под номером 16784
уникален - он прошѐл Афган. Его стихи заставляют сопереживать, но, к сожалению,
опыт ещѐ ―не отстоялся словом» (В.Маяковский), и это не позволило мне выдвинуть
его стихи на достойное место.
В подборке 95841 (Алексей Душин) я выделяю стихотворение «Когда запоздало
повиснет зима …» :
Когда запоздало повиснет зима
Над гладью остывшего пруда,

Ты лучше сойдшь от бездумья с ума,
Но вряд ли уедешь отсюда.
От этих домов, где чалит керосин,
Разбавленный запахом хлеба,
От этих на север летящих осин
И ветром гонимого неба.
А ели уехать задумаешь вдруг,
Ночами тебе будут сниться
Двупало крестящихся древних старух
В прощанье застывшие лица.
Заросшее поле, ручей под мостом,
Ноябрь, затяжное ненастье.
И ты, говорящий кому-то о том,
что где-то скрывается счастье.
В стихотворении показано не движение времени, а его полная остановка и даже
движение по кругу, то есть вспять. Так автор показывает гнетущую тяжесть жизни
российской глубинки, от которой не уехать, а если и уедешь, то она возвратится
памятью, воспоминаниями, снами. Прием, замечательно работающий в стихотворении
и потому - оправданный. В качестве смутившего меня штриха отмечу выражение «ты
ЛУЧШЕ сойдѐшь от бездумья с ума …» Оно напомнило мне выражение «в силу
слабости», в стихотворении такого уровня лучше, конечно, избегать неточных
выражений. Наверное, автор мог бы заменить злополучное слово более подходящим :
«скорее сойдѐшь …»
В заключение хочу поблагодарить организаторов конкурса, прежде всего Елену
Рышкову, за предоставленную мне возможность прочесть стихи столь талантливых
авторов. У меня возникло более объективное представление об уровне современной
поэзии. Поблагодарить также за чѐткую организацию работы судий.

Вера Арямнова. Судья конкурса.

Журналист. Прозаик. Поэт.
Член СП России, член Союза Журналистов России
Адрес страницы:
http://www.rt-online.ru/about_newspaper/autors/41002/
http://zhurnal.lib.ru/a/arjamnowa_w_n/
МИЛЬОН ТЕРЗАНИЙ.
Задача выбрать лучших на последнем этапе конкурса почти невыполнима. Как
россыпь драгоценных камней – каждый по своему… Протянуть руку к одному, сказав:
вот лучший, можно только ощущая изуверство своего жеста, потому что остальные –
не хуже, просто другие.
Мучительная задача.
Почти безболезненно «ушли» из претендентов на призовые места лишь паратройка авторов. Но не потому, что это слабые поэты, а потому, что остальные явно
интересней, значительней.
А после этого ты уже напоминаешь себе Буриданова осла между одинаково
роскошными охапками поэзии, поедая лишь глазами поэтические «разнослОвы», а дело
судейское – ни с места. Да и какая я им, к черту, судья?!.. Это братья мои и сестры, по
большей части – старшие или равные по опыту и мастерству. И одно желание кажется
справедливым и разумным: встать рядом. Со своей «охапкой». В число неизбранных.
Но сподобилась назваться груздем – надо лезть в кузов…
К технике претензий практически нет. Плавность поэтической речи, правда,
разная. Но можно ли ставить в упрек поэту под номером 19123, автору стихотворений
«Пирушка нищих в кабаке», «Мужик с голубями», «Восшествие на Голгофу»
отсутствие этой самой гармоничной плавности, употребление «ночьми» вместо
«ночами», когда из стихов прѐт сама жизнь с такой страшной ее правдивостью и
правотой?.. Обжигая мой слух, не говоря уж о сожженной, кажется, ею глотке

извергающего эти слова? Как вообще можно судить стихи поэта под номером 16784,
отмечая, что «отмщения» всѐ же, а не «отомщения»? Что «ещѐ» и «хуѐ» вообще-то не
рифма, а если и рифма, то плохая? И «пропѐрло-пойло» - тоже всего лишь неказистое
созвучие?
Сразу – по горлу.
Так режут в ауле блокпост
Ночью предгорной.
Адат отомщения прост.
Утром – зачистка,
А дальше – по новой, взахлѐб.
Умные брызги,
Когда попадание в лоб.
Скалы, ущелье,
Колонны, засады…Кавказ…
Все отраженья
До смерти останутся в нас.
Навзничь пропѐрло.
Для «счастия» что там ещѐ Горькое пойло?
Стихи? Инвалидность?…Хуѐ...
Нет такого морального права!
Какие выбрать критерии, чтобы назвать лучших среди равных и… таких
разных?
Промучившись пару дней над работой, слаще и страшней которой выдумать
сложно, решаю отбросить попытки быть объективной и объявляю себе критерий:
согреши, будь субъективна – выбери то, что тебе ближе. По духу, по теме, по красоте
исполнения. А за грех ответишь на том свете горсткой лишних угольков в костер.
Однако «разрешение» не срабатывает, потому как что такое «красота
исполнения»? Художественный результат, воздействие, то бишь, на читателя
складывается не только из гладкописи. Это ж не вышивка гладью, где бы такой
критерий был вполне уместен.
…Ну вот, покаялась.
Индульгенции не прошу. Прошу прощения за субъективность восприятия.
А у организаторов конкурса – за то, что выбираю 1, 2, 3 почти методом «тыка» –
не вышло из меня хорошего судьи, ибо не судья я собратьям по перу, поэтам такого
уровня, а благодарный читатель.
Как хорошо, Господи, что так много хороших поэтов среди балующихся словом,
работающих над ним, словом утешающихся и словом утешающих.
Спасибо! И спаси их, Господи, помоги им! Столько боли в их стихах, столько
мужества и человечности, столько ума и света… Пусть пореже хрустят их косточки в
руце Твоей!

Денис Берестов. Судья конкурса
Поэт.
1978 года рождения, родился и живу в Москве.
Финалист Ильи-Премии 2005 года; «Сибирские огни», «Нева», альманах «Илья»,
сайты «Пролог», «ИнтерЛит», «Точка.Зрения».
Адрес страницы с произведениями
http://magazines.russ.ru/authors/b/dberestov/
http://45parallel.net/denis_berestov/kogda_vse_molchat/
О ПОЭЗИИ НА КОНКУРСЕ СОГЛАСОВАНИЕ ВРЕМЕН.
Эпизод-событие для автора будущих стихов заключает в себе открытую ноту,
действующую на человека подобно взрывной волне. Если представить себе, что этот
человек сквозь скрежет зубовный и утробный вой все же решится воспроизвести свое
подавленное состояние на бумаге, то вряд ли стоит ожидать что-то приличное по той
хотя бы причине, что внутренний слух поэта атакует прямой звук, как бы стихийно заставая врасплох... по мере того, как вырастает дистанция (шов- место разрывапустота) между означенным событием и моментом написания, усложняется структура
самого звучания, его акустический эффект, что предполагает некий маневр сознания по
отношению к нынешней реальности и описываемому предмету, то есть автор,
используя своего рода диссонанс между этими двумя измерениями, пытается
максимально приблизиться к истине. В условиях, когда эмоция навязывается
обрывочными воспоминаниями, постепенно обретающее черты и стройность мотива
стихотворение – объективно единственный выход из какофонии времени. Форма
моделируется содержанием ровно настолько, насколько содержанию сообщается
акустика, то есть насколько сложнее препятствия встречаются на пути звука; чем
раскованней, чище этот звук, тем острее содержание, гибче форма...
Может быть, пять стихотворений для автора слишком мало, чтобы показать
себя, продемонстрировать свои сильные стороны. В то же время, чтобы показать
слабые, этого вполне достаточно.
Деление на сильных и слабых, на худших и лучших, включая соответствующие
оттенки «чуть слабее», «чуть хуже», отнюдь не дает нам права ставить штамп «самый
лучший», впрочем, как и «самый худший».
Когда читаешь текст подряд без пауз, переходов и главное, без имен, возникает
ощущение, что ты не видишь лица – четких его черт, а видишь только похожие слова,
мысли, темы… Вообще, впечатление такое, что читаешь одного автора, но разных
периодов его творчества.
Причем, где-то явно неудачные и слабые стихи выглядят, вполне как черновой
вариант или прелюдия к единственному, но хорошему стихотворению.
Во многих стихах ощутима энергия Бродского, вообще – его присутствие и
«перст указующий» (пора уже вроде бы преодолеть). Но громоздкий синтаксис – это, в
первую очередь, склад его мышления. Достаточно вспомнить интервью с ним –
примерно та же подача мысли, тот же способ изъясняться, что и в стихах. При этом
«наши авторы» забывают, что та органика, к которой стремился поэт и его
предшественники, достигается не столько изощренностью форм, сооружением
метафор, медитативным созерцанием одного предмета или в подборе ракурсов, сколько

– в кропотливом поиске звука, в ощущении ноты, зарытой в нем, в том, насколько
подробно прислушиваешься к ней…
Удача обескураживает, притупляет внимание (чутье - слух) – это транс для
поэта. Неудача губит волю, но дарит трезвость и ясность взгляда. Хорошо, когда
слышишь в стихах, как захлебывается дыхание; плохо, когда рядом скудеет смысл…
Просматривая присланные на конкурс стихи, часто ловишь себя на мысли, что
малейшая удача автора строка/оборот/образ - застилает ему глаза, и он уже неспособен
мыслить, подчиняется рефлексу - схеме ритма. Встречаются иногда убедительные и
мазки:
канареечный свист топора...,
вопросы..аромат покоса...
улитки –известковые памятники росы...
прости меня, гречневую...
на мраморные плечи наброшена луна...
и так далее; но сверх и дальше того будто ничего не происходит. Странно, что
может быть написано стихотворение в десять строф, из них только два стиха выглядят
удачно, но развить их автор не в состоянии. И вся штука в том, что эти два стиха и есть
планка, которой нужно держаться, отметая все остальное, как шлак... Оценивать такие
стихи откровенно не хочется. Они не конкурируют между собой, они близняшны.
Поголовно/построчно - это все начало 20 века, а иногда и того раньше.
Но это все критика, так называемого, первого взгляда. Некоторые стихи все же
очень порадовали. Видимо, так и должно быть.
Очень эмоциональная вещь «Пирушка нищих в кабаке» (19123), где пафос
настоящего перемежается с горькой иронией прошлого. Хорош «Портрет» (точнее
даже «набросок») - 203. «Застолье» и «…фатальная зима» того же автора не менее
живописны. 600013 – бродскиниада, но «Северная Двина. Осень. Этюд» - это, кажется,
больше сам автор, чем остальные его стихи. 16784 – редко, когда люди пишут о войне
так, особенно сегодня, и особенно о войне, которой для большинства нет. 300006 –
«…и качается мир, и ползет по руке муравей» - чистая метафизика, но опять – только
одно из пяти, присланных… 19223 – «но это твое стояние в темноте – торопит мое
старение взаперти» - почти цветаевское решение – тень-словечко (казарма, барак…), но
нерв и дыхание – свои(!)
Кто-то все же вполне отдает себе отчет за ЧТО он взялся и ЧЕГО ему это будет
стоить... Такие имена, по-всякому, и должны составлять шорт-лист.
Человек, судящий, применяя собственный эстетический опыт к тому или иному
объекту суждения, оценивает его сугубо в каких-то одних рамках (либо «pro», либо
«contra»), что само по себе – трафарет. Уже по одной этой причине не думаю, что
следует сильно огорчаться тому, кто в *списочек* не попал, имея «одно стихотворение
из пяти». Нужно работать дальше. Нет-нет, не для очередного конкурса… над
качеством, господа, над качеством…

Татьяна Калашникова. Судья конкурса.

Прозаик. Поэт
Родилась в1965 г в Украине. Автор двух книг стихов: «Ангел любви» и
«Прощальный спектакль», а также многочисленных публикаций в периодических,
литературных и сетевых изданиях России, Украины, русского зарубежья. Стихи вошли
в антологию «Киев. Русская поэзия. ХХ век». Лауреат премии научно-литературного
портала «Русский переплѐт» в разделе Поэзия (2003 г.), призер международного
поэтического конкурса «Золотая осень» (2004 г.), лауреат литературного конкурса
«Глаголь» (2004 г.). Член СП Северной Америки, член СП Москвы.
Адрес страницы:
http://newlit.ru/~kalashnikova/
http://www.pereplet.ru/avtori/kalashnikova.html
В КНИГУ ОТЗЫВОВ ИЛИ БРАВО-БРАВИССИМО!
Прежде, чем перейти ко всему, что будет изложено ниже, автору сего хотелось
бы отметить, что развѐрнутой рецензией это назвать нельзя. Скорее, скромный взнос
одного из членов жюри в книгу отзывов о литературном конкурсе, прошедшем под
титулом «Согласование времен». Да и отмолчаться в данном случае было бы крайне
несправедливо, поскольку конкурс, на мой взгляд, прошел на высокой литературной
ноте. Во всяком случае, поэтическая его часть, с чем, собственно, мне и пришлось
иметь дело.

Не думаю, что окажусь в одиночестве, если отмечу то, что судить, выставлять
оценки, выделять лидеров было очень непросто. Конкурсные работы в большинстве
своем заслуживают каждая в отдельности отдельного внимания. На самом деле, здесь
вообще не может идти речь о какой-либо конкуренции. И всѐ же судьи были
поставлены в условия, когда нужно оценивать и назвать лучших.
Скажу прямо, с первых же прочитанных мною строк конкурсных стихотворений
я поняла, что судить будет сложно и, посему, нужно брать «карандаш в руки» и делать
по ходу «пометки на полях». После того, как отсеялись несколько конкурсных работ из
длинного списка, как наиболее слабые (а таких, подчеркиваю еще раз, было немного),
остальная часть стихов распределилась примерно на две равные части – очень хорошие
стихи и претенденты на лидерство. Хотя, по сути, и первые и вторые по уровню
поэтического мастерства, содержательной части и эмоциональной насыщенности
можно уверенно ставить на одну ступень. Я не стану дальше вдаваться в детали своего
судейства. Хочу лишь отметить те фрагменты и стихи, которые меня лично не оставили
равнодушной.
Конкурсная работа 600013 /Семѐн Эпштейн/.
«Антракт истѐк, в кулисах звук трубы…»
«Северная Двина. Осень. Этюд»
Очень «зримые» стихи, выписан каждый фрагмент этих картин, тонко передано
настроение.
Совсем другого плана стихотворение «Когда ни строчки, ни полстрочки…». Здесь
преобладает философское настроение. Прекрасное яркое завершение – последняя,
поставленная точка над i:
Стихи – молитвы атеиста,
А слово – Бог.
Конкурсная работа 18902 /Элла Крылова/.
В целом стихи из числа тех, которые не запоминаются. Но вот в трогательном
стихотворении о маме есть настоящая находка – та строка, которая делает
стихотворение состоявшимся, не смотря на все шероховатости и недоработки:
И стоит она худенькою свечой
пред глухим ко всему Всевышним.
Конкурсная работа 89/ Мара Левина/.
Стихотворение о кошке – мягкое, снежное, нежное. Замечательный образ.
И вот еще одна авторская находка:
От глотка кипятка или боли так дѐрнулась птица,
Что нашла себе место у третьего снизу ребра?
Буквально физически ощущаешь в своем теле эту встрепенувшуюся птицу.
Конкурсная работа 88236 /Александр Габриэль/.
Очень ровная подборка. Каждое стихотворение хорошо по-своему. Прекрасное
владение техникой, прекрасный поэтический слух.
Больше других стихотворений хотелось бы выделить «Философ». Ко всем
перечисленным достоинствам этой конкурсной подборки в данном случае еще можно
добавить прекрасную игру на уровне созвучий:
…вдали от хайвэев, ведущих гаврошей к Сокровищам,
и встречной дороги, до \\"пробок\\" забитой гаврошами.
…он будет смотреть, как дорога осилит идущего,

и будет свидетелем каждой дорожной коллизии.
В целом стихотворение очень удачное.
Конкурсная работа 88 /Ирина Акс/.
Неплохие стихи, но как-то «не цепляют». Хотя и не без того, что можно считать
авторской удачей – стихотворение «Елена (20 лет спустя)».
Конкурсная работа 31256 /Леонид Марголис/.
Сильные стихи, высокая степень эмоциональной насыщенности. Многие строки
пробирают до мурашек. Тот, случай, когда говорят «есть энергетика». Когда читала
впервые, почти всѐ выделила для себя красным, как очень понравившееся. Поэтому не
стану даже приводить отдельных строк. Спасибо автору!
Конкурсная работа 19223 /Елена Лапшина/.
Неровная подборка. Автор кажется ищущим и слегка растерянным. И, тем не
менее, первые два стихотворения – «Я видела – в лугах его, далече…» и «Всяко
хищного хитрого зверя во мне излови…» очень хороши. Звучит в них авторский голос,
авторская индивидуальность. Первое стихотворение – полная смысловая «круговая»
завершенность, прекрасная «живопись». Второе выигрывает и языком, и образностью,
и тем, как выдержано настроение. Интересная находка:
Научи меня, Господи, так незлобиво любить,
чтобы алчущий зверь не метался по клетке грудной.
Конкурсная работа 87546 /Ирина Белояр/.
Подборка сделана со вкусом. Одно стихотворение плавно перетекает в другое.
Как говорится, ни добавить, ни убавить. Есть здесь и печаль, и лирика, и душевная
боль, и мудрость. Стихотворение «101-й километр» – талантливая зарисовка «с
натуры». Очень уместный приѐм с повторениями в стихотворении «След на
бездорожье».
Конкурсная работа 701 /Анастасия Астрадени/.
Безусловно, цикл интересен своей темой (Из цикла «Имя: Лилит») и тем, как
автор пытается еѐ раскрыть. А вот этот приѐм с повторяющимся оборотом (который
автор использует не только в одном стихотворении) просто великолепен:
Твой прерывистый смех - это краткое счастье Лилит,
Твой отчаянный крик - это горе безумной Лилит
Это только начало, но страшная кара Лилит И хранить в себе память о вечной, прекрасной Лилит.
Или вот здесь, например:
Когда ты очнѐшься безропотной куколкой вуду
Когда в твоѐ сердце вонзятся преострые иглы,
Когда ураган разорвѐт твоѐ тело на части,
Прекрасная работа.
Конкурсная работа 200003 /Сергей Смирнов/.
Стихи очень метафоричные, образные, яркие, запоминающиеся. Особенно тронуло
стихотворение о берѐзе – такое человечное и житейское, исполненное великолепных
аналогий с жизнью самого человека, его уходом, воскрешением и вечным:
… Сверкают радужные капли, гудят берѐзовые жилы,

и плачет пень, о чѐм не знает, и смертью попирает смерть,
пьяны от ярой браги птицы, и корни в недрах полуживы,
и жарит годовые кольца светила огненная медь.
Конкурсная работа 503 /Игорь Лукшт/.
Автор смотрит на мир взглядом художника. В одном случае это художник-портретист,
в другом – живописец, иногда – мастер эскиза….
Стихотворения «Лучница» и «Холмы над морем» интересны также техникой
построения, игрой с рифмой и ритмом. Замечательно!
Конкурсная работа 81 /Евгения Босина/.
Еще один случай, когда все три стихотворения из трѐх, представленных автором на
конкурс, я выделила для себя красным. Высший пилотаж! Содержание нисколько не
уступает образности, лаконичности, метафоричности. На высоте эмоциональная
составляющая. С уверенностью могу отнести эти работы к наиболее мне
полюбившимся, тем, которые хочется перечитывать и снова в очередной раз смаковать
такие, например, строки, как эти:
Давай, мой друг, обманем смерть,
Давай попробуем хотя бы.
……..
О, смерть, когда б ты ни пришла,
Нас никогда не будет дома –
Или из другого стихотворения:
И вроде бы слышим друг друга,
Да только не можем понять.
Вздуваются жилы под кожей,
Срывается голос на крик,
Но каждому дан непохожий,
Другим непонятный язык.
Конкурсная работа 95841 /Алексей Душин/.
И еще раз – всѐ красным. И еще раз – восторг, восторг души, перебирание строк
глазами, вслух, по памяти… Стихотворение «Забудь-трава» можно цитировать
целиком, построчно, по столбцам, как угодно. И всякий раз это будет доставлять
удовольствие. Как любит говаривать наша главная тренерша по фигурному катанию
Татьяна Тарасова, ШЕДЕВРАЛЬНО. Аплодирую стоя.
Вообще, относительно конкурсных работ 95841 и 81 хотелось бы отметить следующее:
эти стихи перекликаются, перекликаются, прежде всего, авторской манерой, при этом
сохраняя свою неповторимость и индивидуальность. Я так и не смогла для себя
решить, какая из этих конкурсных работ лучше.
Так вот незаметно для себя самой я подхожу к заключительной части своих заметок.
Остается еще одна конкурсная работа и, конечно же, слова благодарности
организаторам конкурса.
Итак, конкурсная работа 100000 /Евгений Петропавловский/.
Очень душевные стихи. Очень разные. Мне кажется, автору удалось, максимально
широко продемонстрировать свои сильные стороны. Стихи, которые не только
запоминаются. После их чтения остается удивительное «послевкусие», ощущение
испитого тончайшего изысканнейшего нектара. Остается чувство недопрочитанности

чего-то, то самое ощущение скрытого слоя, которое заставляет нас возвращаться к
произведению и вновь вчитываться в его строки.
Отдельные фрагменты все же хочется привести:
на каждого из нас довольно тьмы вот только света было бы довольно
….
Ладонь моя! Спаси и сохрани
идущих по твоим пересеченьям!
Или это:
но та, что идѐт за мной,
шепчет: «Я вижу, милый (тиной сырой дыша),
каждую ночь я вижу, как плачет твоя душа...»
… я на исходе трав
слышу протяжный шелест: \\"Любимый, ты был не прав.
Нас обвенчают звѐзды, соединит земля...\\"
Но угасает эхо; и я повторяю для
той, что ещѐ болит - твержу на пределе сил:
«Чур меня, я твой голос, я имя твоѐ забыл...»
Гениальная концовка.
Стихотворение «Скрипка» хочется привести целиком:
То ли это музыка такая,
то ли над сердцами реют птицы:
зал - ещѐ чуть-чуть - и зарыдает
или что-то страшное случится.
Ей же очень трудно, вы поймите,
извлекать из звука боль и муку.
Я прошу, маэстро, уберите
так смычку мешающую руку.
Каждая строка преисполнена скрипичным звучанием и долго по прочтении этого стиха
скрипично звучит в душе напряженная пауза.
Стихотворение «Каждый - чья-нибудь утрата; листопад играть с листа и…» следовало
бы тоже приводить целиком. Потому, прежде всего, что это – тонкое словесное
кружево, в котором каждый завиток, каждое сплетение и вплетение незаметно
переходят одно в другое. Автор пишет на одном дыхании, легко (конечно речь идѐт о
кажущейся легкости, за которой сокрыто много труда, в которую вложено много
душевных сил), непринужденно и, вместе с тем, страстно. Спасибо!
Спасибо авторам, спасибо организаторам конкурса, отдельная искренняя благодарность
Елене Рышковой за еѐ самоотдачу, внимательное отношение ко всему, что связано с
конкурсом, ко всем, кто таки или иначе оказался вовлечен в конкурсные события.
Спасибо за предоставленную возможность поработать с прекрасным, талантливым,
многогранным поэтическим материалом.
КОНКУРСУ БРАВО!!!

Иван Несмирный. Судья конкурса

Поэт, прозаик, музыкант.
Родился в Санкт-Петербурге в 1983. Образование филологическое. В 2003 уехал
в Голливуд(США), где выступает со своей рок-группой "SMIRNOV", исполняя
собственные песни на английском и на русском языках. Первый раз опубликовался в
1992 в сборнике лауреатов конкурса юных талантов Вологодчины. С тех пор его стихи
публиковались во многих вологодских журналах и газетах (Вездеход, Ступени и т.д..).
В марте 2009, в соавторстве с Р. Соболевой, выпустил в Вологде сборник-эксперимент
"Триолог". Также в марте закончил запись американского дебюта своей группы альбома "Privet Earth!" В данный момент работает над своим вторым романом
"Нарцисс".
Ссылки:
http://www.stihi.ru/author.html?ivans - полное собрание сочинений на сайте
Стихи.ру
http://www.proza.ru/author.html?ivann - проза на сайте Проза.ру
http://www.myspace.com/rockjusticemusic - рок-группа "SMIRNOV"
О СТИХАХ КОНКУРСА СОГЛАСОВАНИЕ ВРЕМЕН
АНТИЧНАЯ СОВРЕМЕННОСТЬ
„ ...и по русской равнине бежит Ахерон“
Мария Маркова
«Согласование времѐн» явилось для меня поэтическим открытием, возможно и
потому, что я впервые выступил на литературном конкурсе в новом амплуа - судьи в
категории «Поэзия». Когда, подобно неопытному хирургу, трепетно приступал к
вскрытию присланных для судейства файлов, скажу честно, я не ожидал, что за ними
будет таиться такое литературное пиршество. Слабых авторов и плохих стихов
практически не было, что превратило моѐ судейство в некое сладкое мучение.... Но
пока я мучился - решил использовать предоставленный мне шанс и проанализировать
всю эту бездну рифм и страстей. Для меня важным было нащупать основные линии,

лейтмотивы, ниточки, которые связывали все стихи в некий единый организм,
обладающий особым духом - духом современной русской поэзии.
Не без помощи уважаемых господ Интертекста и Постмодерна времена
действительно согласовались в этом своеобразном сборнике. И этому явно
сопутствовала особая «персонажность» стихов. Были ли то строки о потерянной любви
и молодости, эмигрантской ностальгии и патриотизме, чистоте природы и циничном
сарказме городских закоулков - каждую из них сопровождала какая-либо историческая
или мифологическая фигура. С Иисусом Христом соседствовал Жаком Ив Кусто, Будду
сменял Набоков, как бы постоянно раскачивая это поэтическое месиво «...меж памятью
Евы и сонною памятью Брута...» (Александра Осинцева) Но основные линии,
обозначившие два полюса в этой маленькой вселенной, я хотел бы выделить отдельно.
Это мотив Античности (причудливого древне-римско-греческого двоеверия) и мотив
Современности (желания запечатлеть дух времени, быть здесь и сейчас!). Позвольте же
мне окунуть ваши любопытные читательские головы в Эгейское электронное море и
проследить странную взаимосвязь этих двух полюсов!
«И нет тебе прощенья, /Что потревожен был тобой Гомер.» - восклицает в одном из
своих стихов конкурсант Валентин Алексеев и тут же, как-будто не сумев совладать с
античной страстью, смиряется: «И в наговоренные сроки / Из мифа вышли – боги…»
Но вот, как напоминание из 21-го века, звучат строки Александра Евсюкова: «В нашей
точке вселенной с названием ru...» И, словно мантру, выкрикивает Андрей Насонов:
«Мать моя – матрица./ Мой отец – интертекст. » И тут же наши античные герои
вселяются в обычных людей и обретают черты повседневности. «Так верны Эвридикам
Орфеи средних широт, / и ничто из возможного будет ли чуждо тем…» (Светлана
Скорик). «Суетятся Афины немытые,/ И засушенный бродит Геракл.» (Михаил
Шелехов) Могучие боги и богатыри уже становятся видны нам сквозь призму иронии и
усмешки, причем больше всех почему-то достаѐтся Гераклу: «Я как Геракл - тоже без
трусов, / Но явно не добрал живого веса.» (Анатолий Лукин). И уже не так трудно
представить лирического героя в роли засушенного Геракла или немытой Афины
произносящим следующее: «И эсэмэска полседьмого / дошла, ботинками скрипя, /
«никто не дал мне столько слова, / благодарю, - прочел, - тебя». (Оганес Мартиросян).
Или некий Орфей средних широт уже может спокойно воскликнуть: «Весна по мою
сторону монитора / Засыпает снегом твои файлы.» (Надежда Агафонова). Как ни
странно, но именно средства коммуникации 21-го века избирают себе современные
поэты для того, чтобы доказать читателю, что они жили и любили в том прекрасном
2009-м году. Электронная эпистолярность любви?.. Возможно. Но едем дальше! Куда
же влекут нас ветры цифрового Хроноса? А влекут они нас к самому, пожалуй,
популярному античному образу «Согласования времен» - Прекрасной Елене. Ну-ка,
поэты, признавайтесь! Вы хотели соблазнить организатора конкурса Елену Рышкову?!
Шучу, конечно... Думаю, на самом деле русское имя «Елена», принадлежавшее роковой
красавице из Трои, не могло не найти отклик в душе стихотворцев. Еѐ именем названо
несколько стихов и образ еѐ показан в разных ракурсах. (Даже «засушенный Геракл»
похвастаться этим не может!) У Елены Тарасенко в произведении «Во имя прекрасной
Елены» мы встречаем возвышенные, романтические настроения: «Голос прошлого
слышен вселенной./ В волнах, путаясь, ветер поѐт: / «Мы во имя прекрасной Елены /
Отправляемся нынче в поход». У Ирины Акс всѐ наоборот: в стихотворении «Елена (20
лет спустя)» символ античной красоты напяливает на себя замшевые туфли

повседневности: «Я все еще Прекрасная Елена! / Мне безразличны распри и хула.»
Циничный комизм сквозит в каждой строке: «Парис, Ахилл – смешные старики, /
обрюзгший Менелай нетрезв и гадок». И великая Троя превращается в закулисье
старого театра, продлившего своѐ «погибание» и в 21-й век. И снова два полюса
вступают в это своеобразное противоборство времѐн и уже сходятся в прямой схватке в
строках Яны Юзвак - «Сообщение отправлено./ Яду мне тащи, Сократ!»
Много ещѐ примеров столкновения и взаимосвязи двух миров остаѐтся за кадром. И
можно сделать вывод, что античная поэтика очень близка современным русским умам,
думающим в рифму. Быть может, это подсознательная связь с Грецией, передавшаяся
нам от бабушки Византии? Так или иначе, но даже в новый мир матриц, блогосфер и
электронной любви мы переносим эти мумии мифических богатырей, пытаемся
реанимировать их, взглянуть на жизнь их глазами и попытаться найти в ней
НАСТОЯЩЕЕ. Приѐм не новый, но, тем не менее, во многом характеризующий дух
современной русской поэзии.
Напоследок, я хочу взглянуть на конкурс немного под другим углом и определить
пару имѐн, выбивавшихся из общего русла и отличавшихся своей оригинальностью по
тематике и по стилю. «Стихом-уникумом» этого конкурса я считаю «Сеятель птиц»
Алексея Торхова, схватившего на конкурсе «бронзу». Про такие стихи говорят:
«Круто... и ни на что не похоже!» Уникальность идеи стиха следует уже из названия.
Цитировать не буду. Найдите и прочитайте! Надеюсь, понравится.
Пожалуй, единственный на конкурсе цикл верлибров, тесно связанный с
излюбленной темой немецкой литературы ―Wasserleichenpoesie‖ (Поэзия утопленников
- нем.), принадлежит перу вологжанина Антона Чѐрного. Цикл называется «Невидимые
стихи». Язык его изящен и прозрачен, как вода. Из него дышит вечность и бесконечная
грусть.
Мир городского дна, бездомной улицы во всей красе предстаѐт нам в стихах Елены
Крюковой. Особенно хочу отметить трагичную балладу «Мужик с голубями».
Рекомендую этого автора поклонникам творчества Горького.
От себя желаю «Согласованию времѐн» дальнейшего процветания и успехов на
литературной ниве и благодарю Елену Рышкову и еѐ соратников за предоставленную
мне возможность судить столь достойных авторов. Спасибо!
Rock’n’roll!!!

Юлия Подлубнова. Судья конкурса.

Литературовед, поэт, кандидат филол. наук, доцент каф. русского языка
Уральского государственного технического университета.
Родилась в 1980 г. в Екатеринбурге.
Публиковалась как поэт в журналах "Урал", "Литературный меридиан",
"Литературный квартал", интернет-журнале "Пролог", в ряде сборников Москвы и
Петербурга, как критик и литературовед - в журналах "Библиотечное дело", "Большая
библиотека", "Литературный квартал", интернет-журнале "Русский глобус" (Чикаго).
Автор сборника стихов "Экспертиза", Екб, 2007 (анонсы в жур. "Урал", "Знамя").
Автор более 40 научных публикаций.
Адрес страницы:
http://www.poezia.ru/user.php?uname=tristia
http://www.netslova.ru/podlubnova/
«ДЯДЯ ВАНЯ В ТРЕТИЙ РАЗ ПРИЕХАЛ С МАЛЬТЫ», ИЛИ НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ
ЗАМЕТКИ О СОВРЕМЕННОЙ ПОЭЗИИ НА КОНКУРСЕ «СОГЛАСОВАНИЕ
ВРЕМЕН»
Начнем с тривиального: времена у нас непоэтические. Сколько раз приходилось
слышать эту фразу или даже более радикальную: «После Бродского поэтов нет». Если
брать по гамбургскому счету, то, наверное, все так. Чтобы проснуться сегодня
знаменитым, нужно написать большой роман, договориться с крупным издателем,
включиться в PR-проекты... Стихи не издают теми тиражами, что прозу. До Бродского,
действительно, из современных поэтов пока никто не дорос. Однако поэты в наше
время есть и поэзия живет вполне сносно. Если, конечно, абстрагироваться от того, что
читает ее не вся страна, а только интеллектуалы и любители-энтузиасты, что
поэтические вечера проходят не на стадионах, а в небольших клубах и других
камерных помещениях. Можно не читать толстые журналы, но сколько поэзии в

Интернете! Сотни тысяч авторов, миллионы стихотворений. Слово «поэт» в этом
плане, наверное, потеряло всякую актуальность. Слово «графоман», впрочем, тоже – не
будешь же называть графоманами полстраны.
Современная поэзия, как очевидно, существует в двух ипостасях: печатной и
звучащей. И здесь есть вполне четкие стратегии достижения успеха. Можно сказать,
современного поэта делают тусовки. То есть, чтобы тебя признали в мире литературы,
нужно принимать участие в различного рода мероприятиях: конкурсах, фестивалях,
творческих вечерах и т.п. Публикация стихов сейчас не так актуальна, как живая акция.
Хотя и она, без сомнения, важна и нужна.
Международный конкурс «Согласование времен» в этом плане – один из
удачных по своей идее литературных проектов, когда современные поэты и прозаики
(признаюсь, что, читая поэзию, про прозу на этом конкурсе почти ничего не знаю) за
руку вводятся в большую литературу. То есть их собираются туда ввести, а получится
что-то конкретное из этого благого намерения или нет пока сказать сложно. Точно
обещают издать электронный сборник с лучшими работами, подключить литагенства и
славистов Германии и вообще устроить всяческий PR победителям.
В анонсе конкурса заявлено: «Люди разделены часовыми поясами,
грамматическими правилами разных языков, историей стран, в которых они живут.
<…> Поэтому, согласование времен разных частей света, согласование речи с людьми
иных культур посредством русского языка, это ли не самое главное, что может
принести в мир талантливый литератор?» Целью конкурса стало «представление
талантливых, русскоязычных авторов, независимо от места их проживания, возраста и
вероисповедания не только русскоязычной но и европейской литературной
общественности». Конкурс – один из крупнейших, которые проводились в 2009 г. (по
значимости, пожалуй, можно поставить в один ряд со ставшим уже традиционным
питерским «Заблудившимся трамваем»).
В любом случае тусовка сложилась: сайтом «Русский автобан», который явился
организатором конкурса, была привлечена к сотрудничеству масса литературных
ресурсов («Точка зрения», «Пиитер», «Literarus», «Пушкин в Бретании», «Дикое поле»,
«Русская премия» и др.), в жюри приглашены люди известные (как, например, поэт
Кирилл Ковальджи или критик Валерия Пустовая), наконец, в конкурсанты записалось
множество авторов, среди которых нельзя отрицать наличие талантливых. Думаю,
сборник, который выйдет по завершению мероприятия, проиллюстрирует это мое
утверждение.
Но вернемся к тому, с чего начали: к поэзии на конкурсе. Современная поэзия –
это очевидно – не одно какое-то явление, целостное по своей природе, а весьма
дифференцированный набор поэтических практик (где поэтическая практика – это не
только художественная манера автора, но и поведенческие и жизнестроительные
стратегии). У меня нет сведений, что было на первом этапе конкурса, когда жюри
приходилось выбирать из сотен авторов, но лонг-лист и шорт-лист четко
продемонстрировали общую тенденцию: поэзия у нас очень разная. Очень.
Так, не сложно было заметить на конкурсе большой массив религиозно
ориентированной лирики. Я говорю даже не про христианских авторов, а про тех,
которые пытаются с помощью поэтического слова контактировать с силами
метафизического порядка. Достаточно избитый прием, если смотреть с
художественной точки зрения. Но, наверное, для самих авторов, приравнивающих
всякое слово к логосу, такие произведения полны глубокого смысла. Не берусь судить,

тем более осуждать подобную практику, просто хочется напомнить, что поэзия – так
уж повелось исстари – сама по себе явление сакральное, но имеет ли она отношение к
богу или к дьяволу – никто однозначно утверждать не может (почитайте «Сатанинские
стихи» Салмана Рушди). А вот к языку она отношение имеет стопроцентное, а посему
судить ее надо не в плане наличия религиозной интенции, а в плане того, как сделано
произведение. То есть не ЧТО написано, а КАК написано. Об этом говорила еще
Цветаева да и много кто из классиков. Так что религиозная лирика с ее монотонно
повторяющимся «Ты» в качестве адресата – мейнстрим чистой воды. Хорошо читается
адептами или под настроение.
Другая поэтическая практика, также активно проявившая себя в произведениях,
представленных на конкурс, – ориентация на ставший традиционным в рамках
акмеизма, а затем неоакмеизма диалог с мировой и отечественной культурой. Если в
современной поэзии «дядя Ваня в третий раз приезжает с Мальты», удивляться не надо.
Не важно, какой там дядя Ваня, может быть, он действительно дядя для автора, но в
любом случае, мы думаем о чеховском персонаже. Что он делал на Мальте – тоже не
важно, если, например, Пастернак в свое время «с Байроном курил» и «пил с Эдгаром
По». Тоска по мировой культуре, повторюсь, явление традиционное для поэзии, что,
впрочем, не обеспечивает качества самого произведения. Из лучших образцов
запомнилось, пожалуй, вот это:
Сияет ваза пламенем и льдом
И тусклым зеркалом эмали отражает
Глаза того, кто занят ремеслом –
Глухонемого Мастера Ли Фая.
И, солнечной печатью на боку
У вазы то, что за окном творится
(Ли Фай не видит. Фокус зренья – круг
Лица и веера принцессы) ...кровь на лицах!
<…>
Счастливец ты, глухонемой Ли Фай!
На звенья мир распался в одночасье,
А ты не слышишь. Пьешь зеленый чай
И чашка разбивается «на счастье».
Установка на диалог с чужим словом в художественном опыте современной поэзии
часто оборачивается опасностью подпасть под дикцию любимого поэта. Современных
поэтов, особенно поколение 25–40-летних, надо просто за уши вытягивать из
Бродского. Да, молодежь выбирает Бродского. Это – Учитель. Многие, очень многие
талантливые авторы никак не могут освободиться от магии его поэзии. И все же
очевидно, что Бродского надо не просто осваивать, но и, освоив, преодолевать.
Поскольку воистину поэт не тот, кто слепо идет за Бродским, а тот, кто имеет
собственный голос, говорит на своем языке. Жалко, что на конкурс не подали свои
стихи поэты Юлия Али или Андрей Недавний, но и среди конкурсантов, очевидно,
идущих за Бродским, но при этом ищущих свой стиль, есть интересные.
Ворон хрипло засмеялся и снял правое крыло,
подточил кий и забил ещѐ один шар.
– Дорогой мой Станислав, мне опять повезло.
Девять шаров в треугольнике составляли весь его шарм.

Загадочность стихов подборки 13344 Стаса Картузова, непохожесть стиля автора на все
остальное, что было представлено в рамках «Согласования времен», лично мне были
очевидны. Автор, я в этом более чем уверена, молод, неопытен, в его стихах много
откровенных стилистических провалов, но голос у него уже формируется. Хорошо,
если не сорвется.
На плите кипятится чайник, холод комнаты руша,
на кровати сидит Коля, укутавшись в одеяле,
он держит неловко гитару, Мошков приходит из душа
в тапочках, в полотенце, в гнусавой печали.
Чайник плюѐт. Мошков снимает крышку, изучает,
будто в его руках чахоточный лилипут,
но, видимо, решив, что это никак не отразится на чае,
он наливает в стаканы, и они с Колей пьют.
Другой автор, который также запомнился своей манерой, слегка отдающей Бродским, –
79 /Ольга Алексеева/. Она представила на конкурс два стихотворения «завьяловской
тематики». Завьялово, как я понимаю, село в Удмуртии, известное тем, что там во
время Крестьянской войны располагался штаб Емельяна Пугачева, ныне это районный
центр. Хотя, если верить «Википедии», села с аналогичным названием есть и в Омской
области, и в Алтайском крае, но это не имеет значения – при любом раскладе мы имеем
дело с провинциальным топосом и его геопоэтикой:
Настенька, понимаешь ли, хочется написать
не целевую (комплексно), а стихи, например,
о том, что дожди в Завьялово.
Нужно ли миру знать
погоду в МО Завьяловском?
А еще мы имеем дело с особым мироощущением человека, находящегося на периферии
цивилизации и пытающегося с помощью поэтического слова преодолеть косность и
убогость окружающей жизни:
в этой жизни в Завьялово день без ночи
в этой вахте культурной – слова-клише
в этих сельских просторах меня не очень
сильно любят душа моя – в неглиже
им не нравится добрый мой, сделай чудо
забери меня, милый мой, далеко
забери меня, милый мой, прочь отсюда
я хочу коктейли и молоко
Эти строфы создают привычную для русской литературы, но новую по своей
хронологической и географической принадлежности картину экзистенциальной
заброшенности человека в бытии. А для Завьялово такие стихи очень даже полезны –
обозначение завьяловского топоса на литературной карте страны и вклад в
формирование мифологии места.
Надо отметить, что географический расклад поэзии на конкурсе очень широк – от
Сибири до Санкт-Петербурга и заграницы. И все-таки радуют не поэты крупных
городов, а радует именно провинция, поскольку российская провинция в рамках жестко
централизованной современной культуры остро нуждается в своих «гениях места». Без
этого Россия так и останется в литературе страной двух столиц, а все остальное,

бесконечно разнообразное в географическом и культурном плане, увязнет на
периферии. Поэтому хорошо, когда современные поэты пишут о своем Завьялово или,
например, о пожаре в тайге под Читою, как это делает в подборке 2002 Евгений Грачев:
Пусть жизнь не удалась,
Пусть ночь черна, как пашня –
И страсть уже не страсть
И ничего не страшно.
Пусть жизнь на волоске,
Пусть дождь по косогору,
И боль – душа в тоске,
И не найти опору.
Вы б видели – кошмар,
В июле, под Читою,
Тайгу сжирал пожар,
Как зверь, по сухостою.
Вы б видели – вояк
С Воронежа и Томска,
Как нам сержант-остряк
Рычал в дыму: «Прорвѐмся!»
И наконец, перейду к самой, на мой взгляд, интересной подборке, представленной на
конкурсе, автору которой удалось очень многое: обозначить оригинальную тематику,
вписаться в мощные поэтические традиции, связанные с «кавказским текстом» русской
литературы и военной тематикой, найти в ряде случаев яркие стилевые решения, да и
просто взять читателя за горло рукой, привыкшей ломать хрящи, как оно
представляется при прочтении.
В начале декабря, в промозглом Хасавюрте
Пластмассовый стаканчик опрокинь
За прошлое, за жизнь. Почти сиюминутен,
Ещѐ давай, бессмертью вопреки,
За тех, кто штурмовал… Кому какое дело?
Не важно. В Хасавюрте, на дневном
Пространстве – на свету, слегка оледенело?
Постой, не рассуждая ни о чѐм.
Вся подборка 16784/ Денис Колчин/, кроме одного стихотворения об Афгане, развивает
чеченскую тематику, в современной литературе явленную большей частью прозой (А.
Проханов, М. Шишкин, А. Геласимов, З. Прилепин, Ю. Латынина и др.). Герои этих
стихотворений – солдаты, прошедшие войну и пытающиеся теперь найти свое место
под солнцем. Война не сделала их менее человечными, но научила трезвому взгляду на
жизнь.
Не в Грозном и не в Гудермесе,
В большом забывчивом тылу
С приятелем глотаем смеси,
Раздав изрядную хулу
Министрам, генералитету

(язви их в душу, сволочьѐ!),
Закусывая винегретом,
Не просим Бога ни о чѐм.
А с верху, или на балконе,
В пространстве, в воздухе, в ночи,
Тоскующего Морриконе
Святая музыка звучит!
Да, автору подборки можно указать на ряд неудачных рифм, отметить кое-где не очень
хороший русский язык, но, возможно, что здесь это не так важно, поскольку
коммуникативная цель поэзии достигнута: впечатление от прочтения сильное. Как ни
парадоксально, для стихов военной тематики – это редкость.
Ни бессмертия, ни славы –
Ожидание, камедь…
Лѐха вышел из подвала,
Снайпер выстрелил в ответ…
В чѐм победа, я не знаю.
Я от службы откосил…
У кого из нас, Родная,
Никаких душевных сил?
Обозревая поэтические подборки, представленные на конкурсе, нельзя не отметить,
сколь мал был удельный вес «актуальной» поэзии. То ли не та тусовка подобралась (не
позвали в жюри Данилу Давыдова), то ли «актуальные» предпочитают более живые
выступления, чем виртуальные акции, то ли еще что-то. А посему сложилось
впечатление, что конкурс несколько консервативен. Не хватило именно
художественной провокации (хотя скандалы на конкурсе были – и подборки
снимались, и судьи просили самоотвод), эстетства на грани хулиганства или
хулиганства на грани эстетства, без которых поэзия, даже очень качественная, всегонавсего – набор рифмованных строф.
В целом же, «Согласование времен» для современного литературного процесса явление
более чем типичное: конкурс отражает общее стремление российской словесности к
интернализации, выход из замкнутого национального пространства в космос мировой
культуры, который вовсе не означает потери общерусской и региональной
идентичности. Это, конечно, радует. Кроме того, своим существованием конкурс
свидетельствует о том, что нужны, нужны русской литературе новые имена.
Хочется пожелать удачи организаторам конкурса, удачи всем участникам и судьям.
Давайте формировать современную литературу и дальш

Елена Черникова. Судья конкурса

Прозаик, драматург, журналист.
Родилась в 1960 г. в Воронеже. Сочинять начала в 1963 г. Училась в
Литературном институте им. М. Горького. Затем работала в газете, на телевидении, в
рекламе и на радио.На кафедре отечественной литературы и журналистики Академии
образования Натальи Нестеровой с 2002 года преподавала ряд творческих дисциплин.
Одновременно сотрудничала с Современной гуманитарной академией (дистанционное
образование) в качестве VIP-преподавателя журналистского мастерства. Автор
официальных учебников "Основы творческой деятельности журналиста" (2005) и
"Литературная работа журналиста" (2007), М.: Гардарики. В 2009 г. вышло еѐ
иллюстрированное руководство для творческой молодѐжи «Азбука
журналиста». Преподаѐт в Московском институте телевидения и радиовещания
«Останкино». В "Воронежской историко-культурной энциклопедии" (2006) есть статья
"Черникова Елена Вячеславовна". Персонаж биографических каталогов "Женщины
Москвы", "Знаменитые люди Москвы", «Знаменитые люди России». Член Союза
журналистов с 1986 г., Союза писателей с 1997 г., член-корреспондент Академии
Российской литературы с 2006 г, дипломант Всероссийского конкурса премии
"Хрустальная роза Виктора Розова" (2006). Обладатель медали «За вклад в
отечественную культуру» и Ордена Серебряного Орла «За высоту творческих
свершений». Есть издание в серии «Собрание сочинений», а также сборник повестей
«Любовные рассказы». Основные прозаические произведения Е. Черниковой - романы
"Золотая ослица", "Скажи это Богу", "Зачем?", "Вишнѐвый луч", «Вожделение бездны».
Общий тираж около полумиллиона экземпляров.
Адрес сайта:
www.elena-chernikova.narod.ru

ЕСТЬ, ЕСТЬ ШТУЧНЫЕ ЛЮДИ! СЛАВА БОГУ! О ПРОЗЕ КОНКУРСА
СОГЛАСОВАНИЕ ВРЕМЕН.
Шорт-лист конкурса «Согласования времѐн» интересен и поучителен. Есть что
почитать и в качестве чтива, и с надеждой на новый кусочек неба.
Все шортники по-своему одарены, кто чем. Я искала среди них незаполошных, твѐрдых
духом адептов словесности, уже прошедших первобытные стадии (или, что ценнее,
никогда не бывших на этих стадиях) «о! словечки! щас понаставлю вас тут рядком!» и
«чѐ в мире-то быват!»
Нашла. Мои заметки по ходу чтения, где я называю себя рецензентом, а не судьѐй, есть отображение именно чтения как оно было. Это, скорее, дневник, чем рецензия, но
ведь нам разрешили в любой форме?
Алекс /Александр Таманов/
Семейный трибунал
Родня оставила умалишѐнного в лесу, чтоб умер.
Автор, видимо, хочет поразить читателя.
Читатель, в данном случае рецензент, хочет возразить: «Жѐстко, но с точки зрения
общины – справедливо. Пралогическое мышление. До прав человека тогда ещѐ не
додумались».
Автор , похоже, очень любит случаи из жизни, что говорит о нѐм как о писателе
начинающем и пока ещѐ заворожѐнном небывальщиной.
С опозданием
«Едва только вошел в подъезд ее дома, как почувствовал, что там кто-то есть» подобные конструкции говорят об отсутствии редакторского надзора. Добрый редактор
превратил бы эту фразу хотя бы в «Вошѐл в подъезд и чует: кто-то дышит (пыхтит,
сопит)…»
«…чувствуя, что своей болезнью он «обязан» кошке». Заключать в кавычки слова с
переносным значением, метафоры, сравнения – это робость и неумелость.
Иногда это говорит о крепком советском, причѐм журналистском, воспитании.
Возможно, автор некогда прошѐл идеологическую обработку в СССР, а потом, так
сказать, вырвался из пут. Но родимые пятна остались.
Нелегкое воспаление
Рассказчик продолжает упорно связывать свою семейную сагу с историей страны, что
выглядит весьма трогательно. В данном рассказе даже слишком трогательно (больная
умерла). Но в прозе ничего не происходит.
Какой палец не укуси
(А правила, уважаемый автор, никто не отменял! Тут нужно ни. Опять
самодеятельность!)
«А платье синее с цветами желтыми, из-за которого весь сыр-бор разгорелся Женя так
ни разу и не надела, в сундуке обновку похоронив, где до нее моль добралась и в
решето превратила» - мораль рассказа о девочке, чуть не умеревшей от тифа назло

матери. С учѐтом времени действия (1918 год) мог бы получиться отличный рассказ:
кругом война, а маленькие девочки смертельно хотят новых платьев. Однако автор, к
сожалению, упустил богатую сюжетную возможность. Не понимаю, почему. Может,
лень было расписывать всю эту женскую психологию?
Ключ, ценой в жизнь
(…и никто не помог автору срубить эту говорящую запятую! – Е.Ч. - Из неѐ мы делаем
ненадѐжный вывод, что автор – мужчина. Он чрезвычайно гордится собой и своими
семейными корнями, так сильно, что редкая женщина может вполне понять его,
естественно. Женщины вообще просты, глуповаты, жадноваты, - как я это уже
понимаю из сочинений автора …)
«Весна 1924 года. Младший из братьев в семье моей бабки по материнской линии,
шестнадцатилетний Петр отправился в дальний угол двора в сарай за дровами» - очень
тепло смотрится прочувствованное, любовно-инвентаризационное отношение автора к
своим предкам по всем линиям. Мне так и хотелось поставить его в пример
беспамятным юнцам, нашим современникам...
Однако рассказ не сделан. Намѐк на сюжет, одно касание, и – на свободу. Автор очень
мило ленится. А мог бы и поработать.
Далеко загадывать – плохая примета
В этом рассказе, завершившемся опять-таки смертью и моралью, мне слышится
авторский укор людской жадности и неуместной предусмотрительности. Неплохо
вплетены в придаточное предложение воришки, которые на рынке вырезали у
предусмотрительной бабки карман с драгоценностями. Одно трудно: к этому этапу
чтения псевдосказовая интонация - с отвислыми глаголами на конце предложения - уже
вызывает как минимум досаду. Бесконечные тѐтки, бабки по всем родственным линиям
сливаются в одну большую семейную личность, которая вот-вот опять возьмѐт да и от
чего-нибудь умрѐт.
Опыт пригодился
Душераздирающая история об эстафете повешений в сарае (от невинной кошки до
мерзавца-человека, загубившего несколько кошачьих душ) произвела на рецензента
наиболее сильное впечатление, поскольку здесь особенно выпукло представлены
основные приѐмы, которыми увлечѐнно пользуется автор. Семейная сага,
псевдосказовый стиль, случай из жизни, вот-как-оно-бывает и весьма серьѐзное
отношение к причинно-следственным связям.
К достоинствам этой работы можно отнести углублѐнный интерес автора к его роду, к
связи рода с историей нации. Упорно псевдосказовая интонация в сочетании с
историко-семейной тематикой делают руку автора узнаваемой. Это уже много.
К недостаткам – фанатизм автора в следовании правде жизни, отсутствие фантазии.
Даже если предположить, что все эти семейные истории автор выдумал, а это было бы
очень смелое предположение, - то и как выдуманные они выглядят слишком
правдоподобными.

P.S. Ирония судьбы: в присланной на судейство подборке автор стоит первым, отчего
ему по чисто техническим причинам достается много больше внимания, чем другим,
более профессиональным шортникам.
Владимир Эйснер
Расстрельный Семенов
Это произведение, увы, невозможно читать. Крайняя увлечѐнность автора словечками и
оборотами, имитирующими речь якобы простых людей (бесконечные «грит» и «чѐ»),
отвращает взгляд от текста, - подчеркну, именно взгляд. Сердцем, может быть,
читатель и проникся бы историей человеческой жизни, загубленной водкой, но сделать
это (проникнуться) трудно физически.
«Простая речь» в данном тексте не имеет художественной цены. Как выразительное
средство - не работает. Слишком нарочито и однообразно. Где это может происходить?
Где живѐт сам автор? И почему у него такие усечѐнные представления о диалогах в, так
сказать, диалектоносных населѐнных пунктах?
Несмотря на явный перебор с мнимой народностью, автор наблюдателен (это хорошо),
амбициозен (это не комплимент) и (что редкость) способен писать музыкально.
Слышащее ухо. Стоит посоветовать ему забыть все эти якобы просторечные
выкрутасы. И русский язык целее будет, и авторский стиль № 74 разовьѐтся успешнее.

Ильдар Абузяров
Троллейбус, идущий на восток
Сказочно приятно читать и оценивать, когда не знаешь имени автора: с лѐгкостью
заносишь острый меч, чтобы начертать огнѐм - «Опять мемуары!..»
И вдруг автор сам выступает вперѐд и перехватывает руку судьи:
«Все это я вспоминаю не потому, что мне нечего делать, нечего описывать, кроме
своего детства и отрочества, как другим писателям, а лишь для того, чтобы вы не
считали меня полным сумасбродом и я сам не считал себя таковым».
Прекрасно, думает судья. Наконец-то хоть что-то произойдѐт не из жизни бабки-дедки,
а из прозы.
И происходит любовь. С особенностями, чарующими своей… хм… свежестью.
«А как же еще, конечно, забыла, потому что, представьте себе, была пьяна, перебралаперепила, переплела водку с пивом, потому что ее мутило и она боялась высказать
любую мысль вслух, старалась поскорее забыть, сдержать словесный поток. И еще эти
снующие туда-сюда машины и электрические столбы — два пальца за окном в рот.
— Я чувствую, что если бы мы вдруг резко поехали в другую сторону, меня
обязательно бы стошнило, — и вдруг на ее длинное шифоновое платье, на край
занавески кто-то сморкнулся несвежими щами. Она открыла глаза и увидела такого
красивого мужчину, такого красивого, что решила: а не стошнить ли ему на пальто в
ответ».
К сожалению, в описаниях некоторых ощущений слегка хромает достоверность.
Например, вдрызг пьяные герои выбираются из троллейбуса на улицу, их тошнит, но
они хотят, по их словам, что-то съесть. (Это, согласно справочникам, лишь начальная

стадия алкоголизма, хотя чуть выше автор предупредил читателя, что пьѐт довольно
серьѐзно. Конечно, это слишком тонкая материя, всѐ индивидуально, но…)
Им это удаѐтся:
«Засунув в эту торбу пятерню, я доставал свисающие с пальцев лучи меда, и мы их
слизывали-целовались. Целовали сердце: ам, ам».
Романтично.
Потом они
а) спят, как дети («Мы легли под ―кукареку‖ ангелов, в ярких пятнах луны, пальцы в
меду, город в огне. И спали, прижавшись друг к другу спинами, постепенно согреваясь
под набирающим силу солнцем»),
б) бродят по музею,
в) а героиня посещает туалет и потом делится с возлюбленным своими
воспоминаниями о тѐплом стульчаке, нагретом кем-то до неѐ.
Полное живописных деталей повествование словно убеждает читателя: «Не всѐ
потеряно! Любовь может встретиться вам где угодно и произрасти из чего попало!»
Трудно оспорить это мнение автора. Даже невозможно. Автор, с моей точки зрения,
нешуточно озадачен лаврами Владимира Сорокина. Да, Сорокин талантлив и умеет
удивить кого угодно. Но различать изобразительный приѐм и правду жизни взрослому
литератору (это я про автора «кукарекающих ангелов») следует.
Владимир Абрамсон
Степа
Казалось, наконец-то! Зазвучало, застучало, живая, хоть и страшная, жизнь, речь, - вот
молодец автор. Первый рассказ из списка, который хочется перечитать. Там, где автор
предпочѐл поэтическую недосказанность и, будто в бессилии, закрыл повествование,
ещѐ оставалась, на мой взгляд, возможность додышать рассказ и даже сделать шедевр.
Автор производит впечатление умного и тонкого человека, не выносящего лжи на дух,
и каким-то чудом умеющего сделать из своей ненависти почти любовную повесть.
Дмитрий Александров
Египетские жрицы и фараон
Так-так, кто ещѐ не написал о Египте? Шаг вперѐд.
…Да уж, сильна молва. С одной стороны, мужчины во всѐм виноваты. С другой –
женщины. Сам Софокл не разберѐтся. Вот и автор не разобрался. А что делать
читателю?..

Надежда Васильева
«Бараний лоб»
«На душе у Павла скребли кошки…»
«И причиной тому был его пес. Байкал.
Собаки были слабостью Павла…» (Поразительно тонко. Кошки скребли душу, уже
занятую собакой! Ну где справедливость? – Е.Ч.)
«Развернулась и козой из дому…» (Козой! Не ланью, не антилопой. Тонко! – Е.Ч.)

«А противные кошки снова впивались когтями в душу…» (Бывают, кстати, ещѐ
манулы. У них когти острее. Обратить внимание автора на многообразие фауны. – Е.Ч.)
«Как перед казнью, етит твою!»
«Милка тихо зарыдала в подушку. Нечистая сила!»
«А сквозь занавеску в комнату пробивалась луна» (Ну надо же! – Е.Ч.)
«Господи! Как он устал от этой жизни с ее вечными проблемами!» (Немедленно
перечитать Екклезиаста! – Е.Ч.)
«А сверху над скалой молча перемигивались звезды, внимая каждому шороху, каждому
звуку и жесту. «Эх, Пашка!» - то ли почудилось, то ли, правда, донеслось откуда-то с
вышины. А что Пашка?! Понимай, как знаешь. Он горько вздохнул, встал и побрел за
лопатой»
Эта выборка цитат из произведения «Бараний Лоб» (Бараний Лоб – это скала с
гладкими висками), на мой взгляд, в дополнительных комментариях не нуждается.

Евгения Ковчежец
Доннер веттер
«Улыбка не сходила с его похотливых морщин». Сильно сказано… Похотливые
морщины. Рецензент таких ещѐ не видел. Интересно…
«Кровь густела, как мамочкино варенье» И это сильно…
Вообще склонность некоторых авторов конкурса описывать действительность сложно,
с подковырками, - а вдруг не поймут, что это глубокая проза? – печалит рецензента.
Есть вещи, которые трудно объяснить молодым авторам, упивающимся своим
словотечением. Я бы сказала – словоотделением.
Продолжаем: «У Евы остался грязный шрам на всю жизнь. И сейчас, когда она стояла
на коленках у распахнутой тумбочки и напряженно следила за дверью, инстинктивно
приподнимая плечо для защиты, кожа под лопаткой натягивалась до боли».
Попробуйте так натянуть кожу.
Возможно, рецензент не прав. А бывает ли прав рецензент? Однако что касается
автора, следует подчеркнуть: попытка смело взглянуть прямо в бездну, вглядеться в
низость человеческую, вытащить из мусора («Изумрудные поля пахли говном…»)
некий свет и найти возможность жить дальше – попытка мощная. Сюжет взят жуткий,
автор стремится описать неописуемое, - за одну храбрость, за погружение в столь
тягостный материал уже хочется поставить плюс. Заодно попросить автора убрать
нечитаемый курсив, разбив повествование на ритмические и смысловые части какимнибудь другим способом. Главное – это произведение искреннее. Мне понравилось.

Игаль Городецкий
Суд
Автор чуть было не получил (от данного рецензента) место в призѐрах. Ни лишних
слов с вывертами, ни глупых высосанных невесть откуда конфликтов, - настоящая
живая драма безысходных человеческих страстей.
К сожалению, нет финала.
А именно:

«Девятимиллиметровая пуля, срикошетировав несколько раз от голых стен, полоснула
Гришу по ноге. Он упал, заливая кровью подобранный на помойке коврик. И тут
бессмысленные номера машин, проверенных и зарегистрированных Гришей за
прошедший день, вдруг сложились в его мозгу в великолепную математическую
комбинацию.
Через полчаса вызванная арабскими рабочими «скорая» отвезла Гришу в больницу»
Всѐ было так хорошо рассказано, так сурова была жизнь героев, - но в какую ещѐ
«математическую комбинацию» сложились в мозгу героя номера машин? Обещанное
математическое великолепие так и уехало в больницу, оставив читателя на коврике. Без
информации. Может, герой сошѐл с ума?
Я понимаю: начать и закончить рассказ – самое трудное дело. Но, может быть, в
следующем конкурсе дать особую номинацию: «за композиционную стройность»?
Борис Мышлявцев
ИСТОРИЯ ДЛЯ ЧУЖЕЗЕМЦА
Молодец автор. И с композицией у него неплохо, и с музыкой, и с юмором. И даже с
фантазией. Если выбросить последний абзац, совсем было бы здорово:
«Увы! Дружелюбные нганасаны так и не получили этого письма. Буквально на
следующий день зеленая бутылка разбилась о прибрежные скалы, послание размокло и
было съедено какой-то глупой рыбой. Впрочем, возможно рыбы не так уж глупы, как
кажутся. Пусть они и не умеют говорить, зато им ведомы многие древние и
поучительные истории, за каждую из которых чужеземцы охотно заплатили бы
чистым, высокопробным золотом».
Это лишнее. Всѐ и так уже было понятно.
Сергей Вараксин
До-дес-ка-ден
Автору, в целом неплохому литератору, следует ознакомиться с творчеством Ивана
Алексеевича Бунина, особенно со сборником «Тѐмные аллеи». Потом подождать лет
пять, и если желание описывать неудачи первой любви не отвалится само собой, как
корочка со сбитой коленки, попробовать ещѐ разок.
Дмитрий Воронин
Миротворец.
Искренне жаль, что этот рассказ тоже не написан. Пьяный бред Костыля, любителя
справедливости, от которого (в пересказе жены) почему-то необыкновенно веселятся
односельчане, мог бы стать стержнем рассказа, если бы не хилый финал, где
выясняется, что Костыль ничего из вчерашней речи не помнит.
Когда напьѐтся, рвѐтся на войну. Проспится – не рвѐтся.
Ну и что? Спьяну, говорят, и такое бывает.
Возможно, ярко выраженные политические пристрастия Костыля и его манера
рассуждать? Может быть, именно это дико развеселило публику и обязано было
развеселить читателя, но… рецензенту не удалось примкнуть к общему веселью.

Алѐна Дашук
Третий сын
Заметно знание обычаев и законов аула. Автор, несомненно, получил свои знания и
принципы не из вторых рук. Правда, глаза, полыхнувшие «кострищами», говорят, что
автор ещѐ недостаточно силѐн в русском языке («кострище» не горит). Несколько
картинные страсти, изображѐнные сочно, с затаѐнным восторгом («Вот какие люди!
Какие чувства!») наводят на мысль, что автору очень дороги темы чести, мести, рода.

Борис Замятин
Там наверху
Рассказ об убийстве лягушки понравился мне необыкновенно. Легкая редакторская
правка сделала бы его великолепным.
(Потом перечитала – и всѐ больше нравится мне автор. Точно - один из лидеров.)

Татьяна Калинникова
Приметы времени
(диптих)
Ничтоже сумняшеся
Oil’е ЛУКОЙЛе
Но почему это диптих? Горькая история графомана (и «редкого бесстыдника») весьма
жизненна, и героев жаль, но тайна диптиха не открылась мне. Надо будет ещѐ
перечитать. Тайна, видимо, в том, что именно герои представляют собой ходячие
приметы времени. Но подобных примет (поэт-акционер, а вообще-то графоман, и что?)
в любом времени видимо-невидимо. Тогда в чѐм дело? В допушкинские времена
вообще было не принято требовать гонорар. Поэты выпускали книжки за свой счѐт.
Только Пушкин поставил вопрос об авторском праве, как и многие другие вопросы. Но
он Пушкин.
Мои мелкие недоумения не должны закрывать того факта, что автор - способный
литератор.
Виктор Лановенко
СОУЧАСТНИК
Вот это да! Пронестись по истории целой страны - с юмором, трагизмом, деталями и
обобщениями, - и не сделать в пылу лишнего движения, ни единого, спеть классный
текст о любви, - это дорогого стоит. Первое место? Это уж как повезѐт. Но в лидерах –
точно.
Дмитрий Огма
Птица Сирин
былявка

Тот же темперамент, что у Виктора Лановенко, - не одно ли перо так повеселило себя?
Ну и читателя заодно. Подозрение, что писал один человек, слегка изменило
перспективу. Подозрение. Не больше.
Юрий осипов
РОМАН С ОТРЫВОМ ОТ ПРОИЗВОДСТВА
(презент пѐрфект)
Наверно, это хороший рассказ, но должен быть кончиться немного раньше. Впрочем,
описывать запредельную страсть так же трудно, как роды и смерть. Стоит похвалить
автора за попытку.
Хороший каламбуристый заголовок. Автор и сам знает, как ловко пристроил заголовок,
он подстать тексту. И ещѐ, кажется мне, этот рассказ понравится уйме читателей, - но
только до их знакомства с произведениями Генри Миллера, «Лолитой» Владимира
Набокова, и особенно романом «Это я - Эдичка» Эдуарда Лимонова.
После – не пойдѐт.
Елена Романенко
Алтай
Про любовь к животным и верность собак людям не написал только ленивый. Были
титаны, которым удавалось выбрать из темы всю руду, и так выбрать, что никому уже
не оставалось (например, Гавриил Троепольский, «Белый Бим Чѐрное Ухо»).
В данном случае, увы, руда осталась в шахте.
Алла Слонимерова
Сказки.
Ни слова не поняла! Кому это, зачем это? Детям? Взрослым?
Псевдоязыческий бред милого и доброго человека? В защиту автора можно сказать
одно: хорошая женщина, всматривается в мир, как малыш-почемучка, ищет связи,
согласования, сплетения, - вот славная душа! Но, прошу простить, необъяснимая в
шорт-листе.
Виктор Сумин
Провинциальные рассказы
Очень скучно. Хотелось крикнуть «Регламент!» и заглянуть в Положение о конкурсе…
Николай Толстиков
ПОЗДНЕЙ ОСЕНЬЮ
«Сан Саныч, смущенно отводя глаза, хотел выключить свет, но передумал», - как,
скажите на милость, это представляет себе автор? А?
«Охваченный радостным трепетом, Сан Саныч сотворил крестное знамение...» - это
финальная фраза. Трепещем вместе?

Написать подробный разбор этой повести (с фантастическим намерением разъяснить
автору, где у него неувязочки), можно согласиться только за миллион. Золотом.
Трудолюбие автора в совокупности с его вполне выраженной, так сказать, жизненной
позицией - не оставляют нам надежды. Наоборот, мы уверены: автор будет творить и
впредь. Несмотря ни на что.
===========================================
…На этом-то этапе чтения рецензент с умилением подумал о коллегах, подготовивших
шорт-лист. О силачах, читавших первые поступления, верстал лонг-лист, об этих
героях, которым надо было бы давать витамины, молоко за вредность, путѐвки в
санаторий…
================================================
Андрей Асмю
ИБО НЕТ ОДИНОЧЕСТВА БОЛЬШЕ…
«А уж тем более в те года этот перстень должен был навсегда врезаться в память. На
пальце обычного-то отдыхающего…» - с первых слов пошѐл тот же случай, что у
предыдущего оратора (который с «Поздней осенью»). Глухота. Бесчувствие к слову и
композиции. Ходульность. Попытка выпрыгнуть за счѐт сюжета с мнимо
экзотическими элементами: старинный перстень, карты, думы о реинкарнации…
Цитата из Бродского, давшая название рассказу, свидетельствует: автор 66666
заколдован возможностями Слова. Понимает, как оно бывает, когда за дело берѐтся
мастер. Но…
Герман Шакарбиев
Тарковский
«Как называется момент времени, когда ночь закончилась, окончательно рассвело,
взошло солнце, но утро, по ощущениям, еще не наступило?
Был тот самый момент. Солнце еще не полностью поднялось над горизонтом, и даже
самая маленькая песчинка отбрасывала тень».
Милый автор! Так окончательно или не полностью? Не сократить ли всѐ до раннего
утра? И не накручивать. А то, понимаешь, песчинка отбрасывает тень. Это свежий
образ такой? Разреженное облако песка, видимо, висит недвижно в предутреннем
воздухе, и каждая песчинка, даже самая маленькая (!!!), имеет ничем не стеснѐнную
возможность отбросить тень? Я правильно вас понимаю? Чуть дальше - та же
проблема: «Солнце взошло и медленно поднималось над Комсомольском». Как же
странно ведѐт себя солнце! То взойдѐт, то опять поднимается.
Ну нельзя так, полно вам, право…
Всѐ остальное художество у автора устроено так же: автор неторопливо развешивает по
читательским ушам лапшичку, чрезвычайно интересную ему лично. Ну, хоть кому-то.
Хотя, конечно, из просмотров Тарковского грубыми мужиками можно было сделать
шедевр.
Papa Schulz

СЕНОСПЛАВ
«Для лошадей и влюблѐнных сено пахнет по-особенному» - многообещающе
начинается повествование. Через минуту выясняется, что сено должно было пахнуть
для ссыльных немецких детей, заброшенных судьбой с Украины на Север.
История девочки, получившей страшный опыт преодоления непреодолимых
препятствий, - трогательна и искренна. И даже уникальна. Недочѐты в технике письма
автор компенсирует чувством.
Рецензент оценил юмор автора: в заключительной сцене мать встречает своего ребѐнка,
измученного сверхъестественным путешествием, свою девочку (то есть будущую фрау)
возгласом «Боже мой! Как ты выглядишь!» И рассказ мгновенно будто выворачивается
наизнанку – и о чудо! – видишь все его подтексты, все сразу. Молодец автор!
Андрей Ефремов
СОЛДАТЫ
«Солдаты» – название обязывающее. А жизнь – сложная штука, так, понимаю. На
войне уцелели, а дома не вышло. Бывает.

Заключение судьи Е. В. Черниковой
Чтение шорт-листа принесло рецензенту радость и удовольствие. Встреча с
незнакомыми людьми, которые теперь как родные, потому что мы соединены еговеличеством-текстом, - это было великолепно. Я видела, как на рентгеновском снимке,
то там вывих судьбы, то здесь перелом души, и было жаль многих, и пожурить
хотелось иных, и нашлись, ура, действительно мастера, которыми управляли
жѐсткокрылые ангелы прозы. Суровые у прозы ангелы. Беспощадные. Любят, когда в
тексте - военная дисциплина.
Нашлись настоящие, - которые не содержание пересказывают, а творят, то есть мыслят
и пишут текстом, а не словами. Мои лидеры:
«Там наверху»
«Соучастник»
«Сеносплав»

Елена Сафронов а. Судья конкурса

Прозаик, критик. Родилась в Ростове-на-Дону. Окончила Историко-Архивный
Институт в Москве.
Печаталась в региональных изданиях, литературных журналах «Знамя»,
«Вестник Европы», «Родомысл, «Урал», Интернет-изданиях «Пролог», «Имена любви»,
сборнике Фонда Социально-экономических и интеллектуальных программ «Новые
писатели» за 2006 год Регулярно публикуется в рязанских литературных журналах
«Утро» и «Сотворение».
В настоящее время заведует рубрикой «Критика и публицистика» в
литературном сетевом портале «Точка зрения».
Автор сборников стихов «Хочу любить» (1998) и «Баллада судьбы» (1999).
Член Союза российских писателей и Союза журналистов России. Сотрудник
рязанского бюро «Новой газеты».
Лауреат национальной литературной премии «Золотое перо Руси» в номинации
«Проза» 2005 года, Астафьевской премии в номинации «Критика и другие жанры» 2006
года, премии журнала «Урал» в номинации «Критика» 2006 года, премии журнала СП
Москвы «Кольцо А» в номинации «Критика. Обзор журнала» 2007 года. Дипломант
Волошинской премии 2008 года в номинации «Публицистика».
Адрес страницы:
http://www.netslova.ru/safronova/
ЮНОСТЬ – НЕ ПОРОК
О прозе молодых на примере конкурса «Согласование времен»
Молодость — недостаток, который быстро
проходит.
Александр Дюма-отец

Миром правят молодые — когда состарятся.
Джордж Бернард Шоу
Темы, что подбрасывает жизнь критикам и публицистам, порой лапидарны до
изумления.
Ну, например. «Современная проза» - тема? Тема. Актуальная? Есть, о чем
поговорить? Безусловно. Но как буквально выполнить эту работу и написать о
современной прозе, учитывая объем этого явления и гипервариантность точек зрения?
Предложение «скажите что-нибудь о современной прозе» можно понимать как
«расскажите о жизни» или «о социуме» или «обо всем, что вам интересно».
Невольно ищешь пути сужения неохватной темы – и находишь лазеечки:
скажем, «современная проза молодых» - это у'же, чем «просто» проза.
Ан, вдумавшись, понимаешь, - описать и ее в одном эссе – все равно, что
рассказать краткое содержание «Саги о Форсайтах».
С другой стороны, маленький школьный глобус, вращаясь, отбрасывает на парту
такую же по форме и углу падения тень, как Земля – на другие планеты Солнечной
системы. В малом скрыто большое во всем его многообразии.
И потому, вместо того, чтобы рассуждать обо всей современной прозе молодых
авторов, я хочу поговорить о произведениях, составляющих прозаическую номинацию
интернационального литературного конкурса «Согласование времен», который
завершился в конце ноября 2009 года. Ваша покорная слуга была в сборной команде
судей, принимавших решение о победителях прозы. Безусловно, дерзость экстраполировать наблюдения судьи одного конкурса на весь массив российской
прозы, написанной на рубеже ХХ - XIX веков с лабораторной точностью… Но почему
бы не счесть «горячую двадцатипятку» произведений, вошедших в шорт-лист
конкурса, моделью огромной живой литературы – как компактный глобус является
моделью гигантской Земли?
О «молодости» в прозе
Давайте поразмыслим, можно ли называть вышеприведенный списочный состав
«молодыми авторами», а их прозу, соответственно, - «прозой молодых авторов»?
Думаю, что откровенность Елены Рышковой дает нам на это право. «Молодость» в
литературе, естественно, явление не физиологическое. «Молодыми» были И.Гончаров
и Ф.Тютчев в свои пятьдесят, когда начинали творить, - пока не перепортили кучу
бумаги, не порвали множество черновиков и не обрели литературного опыта, в том
числе и того, что касается общения с издателями и книгопродавцами... Ибо от правил
этих игр зависит будущая популярность автора и его, так сказать, загробная жизнь,
которую книги способны продлить на века. Те авторы, «кому за …дцать», вправе
сравнивать себя с «начинающими» Гончаровым и Тютчевым.
Смею также утверждать, что «молодость» в литературе – это не качественная
характеристика. Типичные для конкретного возраста психофизические проявления в
искусстве не влияют ни прямо, ни косвенно на сам факт того, что над автором
Боженька пером помахал. Конечно, молодой талант может к старости исписаться или
разменять свой дар на сребренники… Но перед тенями разбуженных мною Гончарова и
Тютчева было бы бестактно утверждать, что талант у 18-летнего шалопая не способен
проснуться в 80 лет. Большей бестактностью и ересью было бы только уверение, что
человек постарше пишет сильнее и талантливее, чем автор помоложе. Можно вести
речь лишь о постановке руки и обогащении себя опытом… но и это – палка о двух

концах. Не зря наставники часто говорят своим птенцам: «Набил руку? Тебе пора бить
морду!».
Мне кажется, что в конкурсе «Согласование времен» все авторы были в какой-то
степени молодыми – то бишь неискушенными… отчасти – непрофессиональными. Беру
на себя смелость заявить, что вся русская современная проза молодых (или
неискушенных) обременена этими же «грехами».
Давайте объявим без малого 300 участников «Согласования времен» «фокусгруппой» русскоязычной литературы – «фокус-группой» авторов, входящих в
литературу со всей своей непосредственностью. Этап «непосредственности» в
изложении (проще говоря – описание того, что видел или того, что тебе рассказал
очевидец) переносят абсолютно все авторы, точно детскую свинку. Все зависит от
течения болезни и правильного, своевременного лечения. Если последнее не
назначалось, или если самолечение образцами классики было недостаточно
эффективным, есть риск, что и в зрелости автор будет обладать детским взглядом на
вещи и детской манерой пересказа увиденного.
О новелле
Почти все рассказы, дошедшие до шорт-листа прозы, обладают такими
«детскими» - простыми, линейно развивающимися, «одноходовыми» сюжетами. Про
некоторых авторов уместнее сказать, что они вообще обошлись без сюжета – например,
Алекс с цепочкой семейных воспоминаний «Семейный трибунал». Но пример Алекса
все же единичен. Гораздо чаще авторы замышляли сюжет либо весьма стереотипный
(Вараксин Сергей, «Додескаден»), либо просчитывающийся с переломного момента
повествования (Эйснер Владимир, «Расстрельный Семенов»), либо несложный…
Либо изначально вторичный, как притча Дмитрия Александрова «Египетские
жрицы и фараон». За априорную любовь сегодняшних русских прозаиков ко
вторичности следует благодарить Его Величество Постмодернизм.
Пока я читала, преследовало грустное осознание: эту прозу не назовешь
новеллой!..
Чем поджанр новеллы отличается от общего жанра рассказа, до сих пор спорят
литературоведы. Общепринятые признаки новеллы – повествовательный прозаический
жанр, для которого характерны краткость, острый сюжет, нейтральный стиль
изложения, отсутствие психологизма, неожиданная развязка. Произведения наших
авторов похожи на новеллу разве что краткостью. Скажем, великий Гете писал:
«Новелла не что иное, как случившееся неслыханное происшествие». Классическая
новелла возникла в эпоху Возрождения, которая придала этому жанру специфические
черты: драматический конфликт, необыкновенные происшествия и повороты событий,
для героя – неожиданные капризы судьбы. Образцом новелл считаются сто историй из
«Декамерона». Каждая последующая эпоха и территория распространения придавала
новелле новые признаки – так сложилась «готическая» (страшная) английская новелла,
мистическая германская новелла, а впоследствии в нее проникли элементы «комедии
положений», которые и помогли явиться на свет уникальным новеллам О.Генри… Но
почти неизменной оставалась одна и та же величина: для русской литературы новелла
всегда считалась явлением нетипичным. А ее примеры с достаточным основанием
объявлялись развитием западных архетипов. «Опоры» русской новеллистики «Повести Белкина» А. Пушкина, «очерки-новеллы» Н. Гоголя «Шинель», «Нос»,
сильно отступившие от привычных канонов, полусказочные истории А.Грина,

горестные новеллы С. Кржижановского. Эти гении использовали все богатое
наследство, доставшееся от прародителей жанра – обилие приключений, мистическую
подоплеку, умение подвести к неожиданному финалу… Но все же в большей степени
русским писателям свойственен психологизм, описательность, духовный поиск.
Вероятно, потому и новелла, визитная карточка приключенческого жанра – не
случайно ее использовали и знаменитые фантасты Р.Шекли (настоящий О.Генри от
фантастики!), Г.Каттнер, Р,Бредбери, - не прижилась на нашей почве.
Наивная моя вера, что с новыми именами в русскую литературу придет новая
расстановка сил (акцентов, ударений, точек над I), увы, потерпела крах…
Спросите меня – кто в современной русской литературе мастерски владеет
жанром новеллы? Я вам честно и откровенно отвечу: не зна-ю! Правда, приходят на ум
детективные рассказы (преимущественно дамские), которые в последнее время
издаются целыми сборниками от «Эксмо». Эти опусы можно признать новеллами, но
из оценки их уверенного большинства выпадет слово «ма'стерские»… Ожидаемо
хороши новеллы из «Кладбищенских историй» Бориса Акунина. Но новелла, видимо,
столь чужеродна русскому духу, что Акунина иные критики и читатели не хотят
признавать писателем…
Стало быть, участники конкурса «Согласование времен» склоняются к
служению серьезной литературе, а не беллетристике. Если, конечно, принимать за
водораздел между жанрами границы «были» и «небывальщины». Лишь «Доннер ветер»
Евгении Ковчежец, «Птица Сирин» Дмитрия Огмы и «Ибо нет одиночества больше…»
Андрея Асмю выбились из рамок реализма. «Доннер веттер» - по замыслу авантюра
(или психоделический детектив), но, увы, автор заигрался в загадки и забыл, что по
ходу его игр должны быть расставлены вехи для читателя, который тоже хочет
разгадать тайну. «Птица Сирин» и «Ибо нет одиночества больше…» - фантастические.
Ну, слава Богу!.. Сказать по правде, мне было бы очень жаль потерять для русской
литературы шанс обогатиться новеллами. Динамизм изложения, скорость смены
событий, неожиданность развязки делают новеллу не только привлекательным
чтением, но и отличным «тренингом» для писательского мастерства. Откровенно – ее
создать намного сложнее, чем до мозга костей серьезное произведение.
Но малая популярность новеллы в нынешней русской словесности объяснима.
Она не в чести и у «молодых» (включая сюда «экспериментаторов»), и у «старших»
(включая сюда «неискушенных»). У теперешних создателей сетевой литературы –
питающей авангард бумажной - другие идеалы в плане формы: поток сознания,
дневник («лытдыбр»), ассоциативное письмо, фрагментарное письмо… На «нашем»
конкурсе такого рода проза оказалась в меньшинстве, что понятно - те, кто исповедуют
авангардные жанры, предпочитают и другие конкурсы. Все вышеперечисленные
формы роднит стремление к «самокопанию» и пренебрежение литературной
обработкой. За такую моду мы также должны благодарить Его Величество
Постмодернизм!..
У «старшего поколения» (не обязательно годами, но мировоззрением) тоже нет
нужды в новелле. Напротив, их девизом служит, скорее: «Достаточно рассказать, что
видел, чтобы тебе поверили». Отсюда журналистские черты в некоторых конкурсных
рассказах – например, в надрывающем душу «Сеносплаве» Папы Шульца. Этой
жестокой и, без сомнения, правдивой, записанной со слов очевидца либо по
собственной памяти, были свойственна более очерковость, чем литературная
«сделанность». Как и черно-ироничному «Тарковскому» Германа Шакарбиева.

Прекрасно, что современные прозаики предпочитают прямоту без выкрутасов,
но в бочку меда не грех добавить ложку дегтя: об руку с ней идут примитивность
изложения, отсутствие литературной работы над текстом, пренебрежение фантазией и
авторским правом самому выстраивать судьбу героев. Получается, чем проще рассказ –
тем лучше… потому что проще? Жаль, если выбор в пользу «простоты» сделает
большинство авторов.
О деревне
Возможно, в своих идеологических предшественниках приверженцы простоты
видят русских советских писателей-деревенщиков – В. Шукшина, В. Астафьева, Ф.
Абрамова и других?.. Увы и ах, но разве вы не замечали, как выродилась к
сегодняшней эпохе «деревенская» литература? И дело явно не только в том, что все ее
корифеи отошли в мир иной. Отошла в мир иной и та деревня – символ «народности»,
«исконности» и «подлинности». Если сегодня писать о деревне – то честно, не закрывая
глаза на все ее неприглядные проблемы, известные далеко не только социологам,
статистикам и политикам. Для этого нужен целый букет писательских качеств –
смелость, принципиальность и… опять же умение. Забавный мужичонка Костыль,
разбушевавшийся по пьяни, решивший воевать со Штатами в Югославии (из рассказа
Дмитрия Воронина) – это не изображение современной деревни, а фарс.
«Провинциальные рассказы» Виктора Сумина – хроника типа «а вот еще был случай у
нас в деревне».
Над гигантской «сельской» темой в литературе довлеет масса стереотипов – и
потому, как ни жаль это признавать, но «деревенщики» отстают по качеству своих
произведений как в рамках конкурса «Согласование времен», так и во всей
русскоязычной прозе. Маловыразительно, грустно, вяло и фальшиво. Лишь малая
толика произведений этого жанра в «большой» литературе текущего момента достойна
внимания. Например, две книги Ирины Мамаевой, главная героиня которых –
карельская деревня с ее нищетой, диковатыми нравами и бытовым национализмом…
О жалости
Его Величеству Постмодернизму присуще также воздействие на нервные
рецепторы читателя. Он не отказывается от шокирующих описаний и эпатажных
подробностей. «Эпатаж» – оружие обоюдоострое, как и «жалость». Иногда их
применение оправдано. Иногда – излишне. Но разобраться в правомерности
употребления этого оружия, особенно находясь в кураже писательства, сложно…
Порой в рамки реализма втиснуто вполне постмодернистское «пощипывание нервов» о чем авторы, возможно, сами не догадываются… Они искренне верят, что обращают
читателя к добру.
В конкурсе «Согласование времен» довольно много рассказов с ярко
выраженным моральным призывом. Для нравственного воздействия на «собеседника»
почти все авторы выбрали самых трогательных героев – животных и больных детей.
Психически больной мальчик Степа, герой одноименного рассказа Владимира
Абрамсона,
символизирует одновременно привязанность русской литературы (следом за
русской агиографией) к героям-блаженным, героям-юродивым – и «закрытость»,
труднодоступность изломанного мира надорванной психики для художественного

изображения. Потому и получился скорее жалостливый рассказ о муках матери
больного, чем о самом больном…
Те, кто представил на конкурс рассказ про животных – написал его обязательно
с надрывом. Так, чтобы стало «жалко». В двух случаях – собаку: Алтая Елены
Романенко из одноименного рассказа и Байкала Надежды Васильевой из рассказа
«Бараний лоб». И безымянную лягушку Бориса Замятина («Там наверху»). Но вообще
это рассказы о людях.
Е.Романенко, Н.Васильева и Б.Замятин избрали для достижения своей цели –
провозглашения старого, как мир, призыва «Любите братьев наших меньших!» - путь,
на который их наставили Эзоп, Лафонтен и Крылов: басенную манеру очеловечивать
животных, на полном серьезе утверждая, что у них не инстинкты, а психология, не
рефлексы, а помыслы… Что старая собака способна совершить самоубийство, дабы «не
стеснять» хозяина, а молодая лягушка – строить планы «переезда» из бетонного
колодца в пруд. Увы и ах, экстраполяция человеческих поступков в животный мир –
прием басенный. Либо сказочный. Причем воспитательный. У этих троих авторов
получилось нечто вроде глав книги Сергея Образцова «Так нельзя, а так можно и
нужно». Но, извините, та книга предназначена детям. Адресовать взрослым ее
римейки?.. А смысл?..
Гениальные рассказы о животных содержат достоверное описание их поведения
в естественной среде. Э.Сетону-Томпсону, Д.Лондону, М. Пришвину, Г.Троепольскому
удалось заглянуть в тайны звериной «души», не приписав животному ни одного
несвойственного поступка.
Получается, что анималистического рассказа на наш конкурс не представил
никто. Это не вина авторов. Анимализм – жанр в принципе редкий. В этом году я
читала сборник «Мартовские коты», составленный из лучших произведений «сетевых»
авторов о кошках Мартой Кетро. «Мартовскими котами», наверное, не исчерпывается
современный русский анимализм, но он там предстает очень характерно. Животные
появляются на страницах прозы, посвященной «жизни-как-она-есть» или «жизни-как-яее-вижу», - в бесхитростном акынстве. Что вижу, о том пою. Вижу кота – пою о коте.
«Животные» = «жизнь».
А что четвероногие заслуживают любви и бережного отношения – да кто
спорит-то?..
С нравственной позиции автора подан читателю и рассказ Николая Толстикова
«Поздней осенью» - как под старость пришел к вере атеист, порядком нагрешивший в
молодые годы и не знавший с тех пор покоя. Что-то «достоевское» скрыто в образе
потаскушки и алкоголички Маньки Резаной, о которой начинает заботиться герой, и в
его осознании, что явление этой беспокойной соседки – искупительный крест. Такого
рода рассказов в русской литературе сейчас превеликое множество. Уровень у них
разный. Тяга русской классики к проблемам выбора, греха и искупления в наши дни
возвращается на новый круг – перехода нации и человека от безбожия к Богу. Это
очевидный признак времени и влияния общественно-политической обстановки – точно
так же в 20-е-30-е годы прошлого века были популярны обратные сюжеты, о переходе
от слепой веры к разумному атеизму и торжеству науки. С одной стороны, литература
«искупления» - знак нравственного оздоровления общества, с другой стороны, она
часто разрождается произведениями слишком сусальными и нравоучительными,
стержнем которых является назидание. У Николая Толстикова получилось нечто
среднее.

Об искуплении
От искупления логичен переход к самой беспроигрышной теме современной
русской литературы. Ей отдали дань и многие авторы конкурса «Согласование
времен». Это – сталинизм и его наследие.
Тема сталинизма и качественно, и количественно «рулит» в нынешней русской
прозе. Естественно – ведь та трагедия каждого в России коснулась. К тому же
политическая трагедия имеет свойство касаться не одного поколения переживших ее –
сломаны жизни детей и внуков «врагов народа», исковеркана психика, на генном
уровне живет в нас страх перед Системой… О «Системе» кто только ни пишет. Взять
хотя бы фантасмагорию Д.Быкова «Списанные».
Даже те россияне, кто живет теперь за рубежом, или их потомки, не свободны от
генной памяти лагерей, доносов, отречений... Линия отречения от отца проводится в
«Поздней осенью» Николая Толстикова вместе с мотивом раскаяния…
Традиции «лагерной» прозы задали русской литературе В. Шаламов, Ю.
Домбровский, А. Солженицын. Эти традиции не уйдут из нашей прозы… разве что их
запретят официально. А следом за «лагерной» правдой хлынула в литературу правда о
раскулачивании, о репрессиях, об эмиграции. Некоторые романы и повести были
современниками трагических событий… но дошли они до нас только в 80-е – 90-е
годы. Как «Сестры» В.Вересаева, «Повесть непогашенной луны» Б.Пильняка, «Белые
одежды» В. Дудинцева. Некоторые современные произведения на эту тему являют
собой ретроспективу. Некоторые – воспоминания, наконец-то подлежащие огласке.
Неведомо, на каком фактографическом материале написан рассказ Виктора
Лановенко «Соучастник» - но, на мой взгляд, это лучший рассказ в подборке
конкурсных произведений. Это исповедь лирического героя, как он, школьник, вместе с
дедом и бабкой подписал письмо, оговаривающее их квартирантку. У девушки
обнаружили книги на английском языке. Она пошла по этапу. Никого не
заинтересовало, что она преподавала английский…
«Соучастник» убедителен и драматичен. В нем все «на месте» – как
литературно, так и исторически. Это подлинный, не «сочиненный» рассказ об
искуплении.
…Неужели безупречным нравственным и, так сказать, фабульным источником
современной русской прозы останется сталинская эпоха и коррозия, поразившая тогда
душу «советского человека»?.. Пока мотив этот представляется неизбывным. Забыть
его не получится никогда. А избыть – Бог весть… Я уже говорила о поразившей
русскую современную прозу тяге к документальности и очерковости. Возобладают ли в
русской литературе гиперреалистические тенденции, либо она допустит в себя и
вымысел?
О сути сказанного
Конечно, частное мнение одного критика для явления погоды не делает. Однако
– позвольте последнюю ремарку! Остерегайтесь недооценить серьезность «прозы
молодых» как категории в литературе. Помните, что миром правят молодые… когда
состарятся.

Татьяна Китаева. Судья конкурса

Поэт. Прозаик.
35 лет, образование - педагогическое, иностр.языки.
Публикации - Альманах Port-Folio (Канада), Художественно-информационное
издание МОЛ (Московское Объединение Литераторов), Русско-американский
еженедельник "Обзор" (Чикаго, США), "Калининградская правда" (г. Королев).
На данный момент курирую Клуб рецензентов интернет-портала Литсовет и
являюсь его рецензентом. Создатель и администратор Литературного объединения
Литсовета "Живой звук", соадминистратор Литературного объединения "Юмор".
Является деловым партнером Русско-американского еженедельника "Обзор" (Чикаго,
США) и Журнала «Обложка» (издательство «Маджента» г. Смоленск) в поиске и
публикации новых талантливых авторов.
Адрес страницы:
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=9409
ЗАМЕТКИ О ПРОЗЕ КОНКУРСА.
Прежде всего, мне хотелось бы поблагодарить организаторов конкурса за
предложение поучаствовать в судействе – это был интересный опыт.
Очень рада за победителей – мои им поздравления.
Хочу сказать, что мне было приятно увидеть на заключительном этапе судейства
практически все рассказы, которые я оценила достаточно высоко. Работ было много,
работы были разными, выбирать было непросто. Тем не менее, хотелось бы сейчас
отметить те работы, которые, на мой взгляд, более других достойны внимания.
А.Таманов. Семейный трибунал.
Очень жаль, что эта работа не заняла призовое место. Эту работу я считаю одной из
лучших на конкурсе. Она, как шкатулка с секретом, раскрывается и раскрывается, и
открывает все время что-то новое. И неказистость внешнего вида шкатулочки очень
удачно контрастирует с секретами внутри нее.
Еще на первом этапе, когда я только начала читать эту работу, скажу честно, сначала
было скучно. Первые пару минут. Взгляд путался в подробностях родственных связей

героев. Потом вчиталась повнимательнее. Возникло ощущение, что я подглядываю в
окошко за чьей-то жизнью – настолько все натуралистично. И это немного смущало.
Но меня примирял финал. Ироничный философский финал. И на втором или третьем
рассказе я разглядела эту шкатулочку с байками и былями. Они похожи на притчи – не
по оформлению, а по смыслу. И прелесть их именно в простоте передачи. А также в
том, что они написаны от лица героя, рассказывающего о своих родственниках – без
метафоричности притчи, но подходящие любому человеческому существу. Мне
неизвестно, хотел ли автор именно такого эффекта, или это, как иногда бывает,
случайность. Но, тем не менее – эффект получился на славу.
Илья Абузяров. Троллейбус, идущий на восток.
Этот рассказ замечателен тем, как автор четко обрисовал психологию воспоминаний –
ведь не секрет, что люди зачастую вспоминают те эпизоды жизни, с которыми связаны
какие-то трудности. Таким образом люди снова и снова переживают победы над ними.
Ну и, конечно же, сами воспоминания – яркие, динамичные, рассказанные с
неподдельной нежностью. Игра в футбол в длинных чепанах. Встреча с будущей
любимой девушкой в троллейбусе, когда оба пьяны до безобразия, и последующее
поедание майонеза и меда.
Единственное, что меня смутило, так это название. Очень красивое, да. Но имеет
отношение лишь к одному эпизоду. Впрочем, возможно, я чего-то не поняла в
восточных недосказанностях.
Сергей Вараксин. До-дес-ка-ден.
Снова история-воспоминание. Воспоминание того события, которое, судя по всему,
перевернуло жизнь главного героя. Личная драма детства, которая накладывает
отпечаток на характер. Кто-то переживает такие драмы спокойно, кого-то они очень
ранят, а кто-то «ломается». Но неизменно то, что все эти драмы – мелкие и не очень –
придают определенный «почерк» каждому человеку.
Виктор Лановенко. Соучастник.
Прекрасный по информативности и событиям рассказ.
Хотя начало его не предвещало ничего хорошего: «Моя бабушка была запойной
пьяницей». История, пусть и не очень длинная, про бабушку главного героя мне не
очень понятна, в том плане – а к чему она? Чтобы рассказать, как деда назначили на
работу в советский банк, с чего, собственно, и началась история семьи? А какая связь
сюжета с бабушкой-пьяницей? Очень интересная история одной семьи на фоне
событий, происходящих в стране – показана взаимосвязь людей, времени, и места. Или
же это была страна, на фоне живущих в ней людей? Автору удалось показать
зеркальность сюжета, и удалось на хорошем уровне.
И все же финал определяет главенство человека над обстоятельствами.
Ну, а за афористичность заключительной фразы: «Первая женщина, которую я предал в
этой жизни» - просто поклон автору. Ружье выстрелило.
Надежда Васильева. «Бараний лоб».
История про умирающего пса Байкала, который из любви и преданности к хозяину,
решил сам удалиться от людей и умереть. И на фоне трагедии постаревшего пса –
трагедия всей семьи. Тут открываются две сюжетные линии.

Беда сплачивает только тогда, когда люди близки мыслями и чувствами. В данном
случае автор очень хорошо показал, насколько же могут стать чуждыми и чужими друг
другу те, кто просто живет рядом, без внутренней связи друг с другом.
Но. И это «но» достаточно весомо для меня. Ну, кто не посочувствует несчастному
животному, которое хотят застрелить? Или, к примеру, ребенку, чья жизнь похожа на
существование? Поэтому я считаю истории про животных и детей на конкурсах чем-то
вроде запрещенного приема.
Это касается и рассказа «Алтай» (№ 9234) /Романенко Елена/ – история о том, как
собака могла спасти человека, изменив его жизнь, став смыслом его жизни, и уже
почти сделала это… если бы ее не убили.
Алѐна Дашук. Третий сын.
Поучительная история о том, чем заканчивается кровная вражда, священная месть и
ненависть. Правда, финал больше похож на сказку. Я верю как в мудрость восточных
людей, так и в их непримиримость. И, несмотря на наворачивающиеся на глаза слезы
по прочтению рассказа, с трудом верится, что враг пришел к матери убитого им врага и
попросил принять как сына, чтобы искупить вину за его убийство. Очень хочется
верить. Но плохо получается. Тем не менее, рассказ пронзителен.
Юрий Осипов. Роман с отрывом от производства.
Яркий, своебразный, динамичный - запоминающийся рассказ. Смешение юмора,
циничности, лирики и чувственности. Хочется просто сказать спасибо автору за
подаренное радужное настроение, за его бесподобные находки и сравнения, за
«поцелуи в мозг».
И, пожалуй, я просто поцитирую… Надеюсь, автор не будет возражать.
«Как же приятно, когда с человеком читаешь одни и те же книжки. Это называется поцелуй в мозг».
«У Ольги чересчур прямые волосы, небольшая грудь, теплые бедра, липкая веточка
позвоночника, изящные остатки крыльев на спине…».
«- Каких девушек у тебя было больше: красивых или умных?
- Больше всего у меня было…Ань».
«- Тебе нравится женская грудь, только потому, что у тебя ее нет.
- У тебя тоже».
«Она обожает морепродукты. Скоро у нее объявится фосфорный нимб».
«Где-то под потолком звучит \\"Конь унес любимого\\".
- А кто такой, этот Любимов?»
«Стоит такая погода, когда уже можно гулять, но еще нельзя шляться».
«Весна не приходит одна».
«Сейчас она в образе другого божества – парШивы».
«Мы долго бродим вместе, как сепажные вина, среди мостов и рек».
Возможно, этот рассказ и не оценили до призового места, но мимо него, я убеждена,
ничей взгляд не скользнул. Его просто невозможно не заметить и не отметить. А это –
самая главная награда.

Наталья Вареник. Судья конкурса
ПРИЗРАКИ ТВЕРСКОГО, 25
ИНСТИТУТ ИМЕНИ ТЕЗКИ
…Мела колючая поземка, обжигая щеки случайных прохожих, спешащих по
Тверскому в этот поздний час.
Степа и Алексей соскочили с подножки трамвая, весело катившегося по
Тверскому и улице Герцена к Центральном Дому Литераторов, тому самому, куда
нынче трамвайчик уже не ходит, и даже рельсов от этого маршрута не осталось.
В те годы на Поварскую (ныне – Воровского), в ЦДЛ, ездили шумные компании
пролетарских писателей – кто «зайцем», а кто – честно уплатив кондуктору.
На дворе был суровый декабрь 1933 года.
Вынырнув из белой клубящейся круговерти снежинок, Степа с Алексеем
ринулись к светящимся окнам ЦДЛ, с трудом распахнув тяжелую дверь и сдав
пропахшие морозом пальтишки в гардероб, чтобы успеть в Дубовый зал клуба
писателей до начала собрания.
Степа, публиковавший едкие фельетоны в небольшой газете «Рабочий листок»,
где-то прослышал о том, что в Москве организуется то ли школа, то ли университет для
пишущей братии из числа рабоче-крестьянской молодежи.
Он и уговорил Алексея, пару раз приносившего в газету свои рассказы,
«записаться» на новые «курсы» - авось будут давать паек или печатать в настоящем
«толстом» журнале…
Алешку паек не интересовал. Он не писал фельетонов или статеек в газету. За
всю свою бытность он и написал всего-навсего несколько рассказов, да и то
малопонятных для Степки и других авторов, печатающихся в «Листке».
Главный редактор «Листка», Федор Кузмич, откомандированный с
механического завода поднимать культуру в рабочей среде, долго читал рассказ
Алексея, а потом спросил, насупив брови: «О чем это?!»
Алексей задумался и неуверенно ответил: «О смысле жизни».
Рассказ не напечатали.
Однако писать Алешка не перестал, и даже подружился со Степкой, острым на
язык, но весьма дружелюбным малым.
«Записываться» куда-либо Алеша вовсе не собирался. Ему было просто
интересно. А посмотреть этим вечером в Дубовом зале было на что: в президиуме
сидели сплошь солидные убеленные сединой писатели и ученые мужи.
Речь шла о каком-то постановлении ЦК, которое предписывало создать в
Москве Литературный Институт, и назвать его именем Максима Горького – в честь
юбилея и больших заслуг пролетарского писателя.
Алеша о Горьком слышал, кое-что читал и даже ходил к дому, в котором жил
писатель, чтобы хоть краем глаза взглянуть на «буревестника революции», благо дом, в
котором жил Горький, находился рядом, в десяти минутах ходьбы от Тверского.
Один раз ему повезло, и он столкнулся с Алексеем Максимовичем, выходившим
из парадного, чтобы сесть в машину…
…Заинтересовавшись происходящим, Алешка взял анкету, которую раздавали
всем желающим в зале. Степка возбужденно зашептал, что «записаться» могут

поголовно все, даже без документов, подтверждающих среднее образование (а оного у
Степана, как подозревал Алеша, могло и не быть – судя по вопиющим ошибкам в его
фельетонах).
Кто-то в Президиуме сообщил, что вступительных экзаменов не будет: заполнил
анкету, приложив к ней хоть какое-то свое произведение – и считай, что принят!
Подобный демократизм, как показалось Алеше, имел место из-за скромного
количества желающих вступить в новый институт: на собрание пришло не более
пятидесяти потенциальных студентов.
Среди них были самоучки, подвизающиеся в различных газетах и журналах
наподобие Степки, несколько «сознательных» товарищей в косоворотках, что-то
непрерывно записывающих в тетради, несколько буржуазного вида девиц, явно
пишущих сентиментальные стихи о любви, пара красноармейцев, а также какие-то
малопонятные неопрятные личности, именующие себя представителями модного
литературного течения.
Вся эта разношерстная публика старательно заполняла анкеты.
В конце собрания на трибуну вышел очередной благообразный преподаватель –
Гавриил Федосеев, который объявил, что занятия в ВРЛУ (так сокращенно назывался
первый год своего существования новоиспеченный Вечерний Рабочий Литературный
Университет) будут проходить по Тверскому бульвару, 25, в здании Литфонда.
Отлично! – зашептал, радостно потирая руки, Степка – Я там бывал, это
бывший особняк какого-то буржуя, кажется, Герцена. Но это не важно – главное, на
втором этаже размещается редакция журнала «Звезда», а в подвале – отличный
писательский ресторан, куда нас будут пускать без всяких проволочек. Заполняй!
Поразившись, откуда у нищего литератора Степки деньги на ресторан, Алеша
принялся заполнять анкету.
Вот так он неожиданно стал студентом нового Литературного Института имени
своего знаменитого тезки, и одновременно сделал шаг навстречу удивительным
событиям, которые изменили всю его жизнь.
II
ДОМ ГЕРЦЕНА
Первые занятия в новом институте были немного странными. Никто толком не
знал – с чего начинать и как готовить будущих писателей? Создавались творческие
семинары, которыми должны были руководить маститые писатели, и одновременно
начали читать лекции по предметам, которые, предположительно, должны были
способствовать расцвету молодых дарований.
Только спустя годы Лешка и его однокашники поймут, с какими уникальными
преподавателями им посчастливилось общаться в «Доме Герцена», так именовали в
народе старинный особнячок на Тверском бульваре.
Каждый раз, подойдя к чугунной витой решетке, за которой притаился
крохотный сад и старинное здание Института, Алешка ощущал странный душевный
трепет…
В группе, кроме рыжего веснушчатого Степки и всегда задумчивого, спокойного
Алексея, занимались еще около десятка студентов – пишущий патриотические стихи
Василий, эрудит и насмешник Семен, мечтательная Зойка, неразлучные подруги Нелка
и Сима, модернист Афанасий, и другие колоритные личности.

Писали каждый по-своему: стихи Василия были понятны всем от «а» до «я», но
почему-то особого энтузиазма не вызывали, хотя все было правильно и идеологически
«било без промаха». Однако после прочтения воцарялась мертвая тишина, и сказать
было вроде бы нечего.
Семен больше критиковал, чем писал, был остроумен, начитан и со временем
попал на отделение критики.
Нелка и Сима (их почему-то называли «синельскими близнецами») сочиняли
душещипательные стихи, и Алешке казалось, что в будущем они выйдут замуж за
ответственных работников, нарожают детей и забудут, что такое теория
стихосложения.
То, что писал лохматый, нечесаный Афанасий, не поддавалось никакому
анализу, было похоже на словесный бред, абракадабру, но было забавно.
Что касается Зойки, то таких, как она, в Институте было немного. При
упоминании ее имени, маститые писатели и учителя принимали многозначительный
вид, молча переглядывались и ставили «отлично», даже если Зойка знала на «троечку».
А когда она начинала читать свои стихи тихим детским голосом, воцарялась
такая тишина, что казалось – пролетел ангел.
Это было нечто совсем другое, чем молчание после стихов Василия.
Жизнь в Доме Герцена постепенно налаживалась. Днем студенты работали –
Степка в обувной мастерской, Василий – на фабрике, Нелка и Сима – машинистками в
учреждении, Семен – корректором в газете, Афанасий рисовал картины и вел богемный
образ жизни. Где работала и чем жила Зойка, никто не знал.
Алешка временно не работал, а держаться на плаву ему позволяла квартира,
которая досталась в наследство от дяди.
В то тяжелое время лишняя жилплощадь была непозволительной роскошью, но,
тем не менее, эта квартира каким-то непостижимым образом выпала из поля зрения
домкома и приносила ощутимый доход – Алешка держал квартирантов.
Дядя, так и не дождавшийся в России спокойной и сытой жизни, умудрился
оформить творческую командировку за рубеж под предлогом написания книги по
искусству XVII века. Естественно, обратно он не вернулся.
Алешка уезжать не захотел: он искал смысл жизни, и события в советской
Москве казались ему захватывающими.
По вечерам студенты учились. На творческих семинарах кипели такие баталии,
что Дом Герцена ходил ходуном. Лекции порою прогуливали, но это сходило
студентам с рук: преподаватели понимали, что имеют дело с безалаберными, но
талантливыми личностями.
Иногда студенты прорывались в писательский ресторан, располагавшийся в
подвале Института. Денег катастрофически не хватало, поэтому заказывали всего одно
блюдо и больше налегали на хлеб, однако посмотреть на писательскую жизнь было
заманчиво.
Степка с Алексеем тоже пару раз ходили в это богоугодное заведение
МАССОЛИТа, заказывали знаменитые расстегайчики, ухлопав половину квартирной
платы Алешкиных постояльцев, и жадно глазели на шумную творческую публику.
Писатели громко дискутировали, между столиками вился густой папиросный
дым, а в дверях ресторана то и дело возникала фигура очередного знаменитого
труженика пера, встреченная дружным ревом его не менее именитых собратьев.

Студенты испугано сжимали вспотевшими ладонями ножи и вилки, теша себя
сладкой мыслью о том, что когда-нибудь тоже станут такими…
Все шло своим чередом, пока однажды в одной из аудиторий новоиспеченного
института не появился новый преподаватель.
Внешний вид незнакомого педагога разительно отличался от привычной
внешности Литинститутских учителей: в то суровое время все одевались опрятно, но
без особых изысков.
Незнакомец был обут в дорогие остроносые штиблеты крокодиловой кожи,
очевидно, из валютного магазина. На нем красовался безукоризненный костюм из
блестящей дорогой ткани с отутюженными летящими стрелками на брюках.
Правда, под костюмом скрывалась не белая рубаха с галстуком, как у
большинства преподавателей, а какая-то странная черная рубашка без воротника,
вышитая золотом и расстегнутая на шее, откуда выглядывала витая золотая цепь. Что
было на этой цепи с чернением - никто не видел.
Волосы нового учителя были черными с проседью, длинными и вьющимися,
стянутыми сзади в узел, а на мизинце поблескивал массивный старинный перстень.
На вид незнакомцу было около сорока, он был очень худой, смуглый, с
горящими черными глазами, а в руках вместо папки или портфеля держал четки…
III
УРОК АНТИЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Появившийся в разгар учебного семестра странный преподаватель, смерил всех
насмешливым взглядом и удалился в недра учительской.
По Институту поползли слухи, что он будет читать спецкурс по античной
литературе, для чего, собственно, и приглашен НарОбразом из самих Афин.
Учитель-иностранец моментально стал объектом пристального внимания всего
курса и особенно его женской половины, которая тут же начала с ожесточением
пудрить носы и пялиться в зеркало у входа.
Однако, читать какие-либо лекции иностранец не спешил. Он неожиданно
появлялся то тут, то там, присматривался, заглядывал на чужие занятия, а потом
надолго исчезал в недрах загадочного ресторана.
И когда надежда изучить мифы древней Греции была уже почти потеряна, и
студенты пришли к выводу, что иностранец – замаскированный инспектор Управления
Образования, в коридоре возле учительской вывесили расписание занятий по античной
литературе. Это было во вторник, а вечером в среду, на первом занятии по
экзотическому предмету, был полный аншлаг – пришли даже заядлые прогульщики
лекций.
Иностранец вошел, поскрипывая крокодиловыми туфлями, сделал какой-то
малопонятный приветственный жест скрещенными пальцами, и вальяжно уселся за
столом.
В аудитории воцарилась тишина.
Медленно обведя всех каким-то затуманенным взглядом, новый учитель,
наконец, спросил: «Неужели вы думаете, что научиться писать – возможно?!»
Этот, в общем-то, невинный вопрос почему-то вызвал оторопь.
Во-первых, незнакомец, действительно, говорил со странным акцентом, вовторых, вопрос прозвучал явно издевательски.

Довольный произведенным эффектом, иностранец ткнул пальцем в сторону
Степки:
И как же вы, молодой человек, собираетесь учиться писать?
Степка вскочил с места и начал что-то невнятно бормотать, причем, до
собравшихся долетали только какие-то отдельные слова, например, «дактиль» и
«анапест».
Сами не зная почему, студенты начали смеяться, особенно девушки, будто он
сказал что-то непристойное, а Степка в отчаянии махнул рукой и рухнул на место.
Понятно – произнес, довольно улыбаясь учитель – Значит, вы напрочь отрицаете
то, что называется «искрой божьей»?! Научился, и кропай стихи, романы и все
остальное? А как же голос свыше? Тот, что диктует вам , когда ваша рука послушно,
сама собой записывает то, что вы сами при всем желании придумать бы не смогли?!
Студенты изумленно молчали.
Ну хорошо, начнем с отличников – проговорил иностранец, заглядывая в
классный журнал – Кто тут у нас особенно отличился? Кажется, Вы?
Не успев удивиться, каким образом учителю удалось идентифицировать его
личность по записи в журнале, Василий встал и начал по привычке приглаживать
пятерней свои и без того зализанные волосы. Глаза его с подозрением буравили нового
учителя, он напрягся и приготовился дать иностранцу достойный отпор.
Прочитайте нам что-нибудь свое! – между тем предложил преподаватель.
Непонятно, какое это имело отношение к античной литературе, но никому в
аудитории не показалось странным такое течение занятий.
Василий поправил свой френч, пошитый по сталинскому образцу, и начал
читать самое «забойное» стихотворение, в котором мелькали и полная победа мирового
пролетариата, и залпы «Авроры», и вождь бессмертной революции…
Студенты уже привыкли к его стилю, кое-кто завистливо косился, кое-кто
иронично улыбался, что касается нового преподавателя, то на его лице промелькнула
целая гамма чувств – от бесхитростного удивления до безграничного изумления.
Закончив читать, Василий замер, ожидая похвалы. Он уже победоносно оглядел
аудиторию, однако вместо ожидаемых дифирамбов, иностранец спросил, пытливо
заглядывая ему в глаза: «Вы, действительно, в это верите, или пишете для каких-то
выгод?»
Этот совершенно искренний вопрос прозвучал, как выстрел.
Лицо Василия сморщилось, как у обиженного ребенка, казалось, он вот-вот
расплачется…
- Понятно. Значит, верите – констатировал с грустью иностранец – Что ж, дадим
еще один шанс этому Институту! – и он указал рукой в дальний угол аудитории, где
сидела товарищ Зойка, глядя на происходящее большими испуганными глазами.
Порадуйте хоть Вы нас чем-нибудь, желательно таким, что на первый взгляд не
поддается анализу, но пронзает, как лезвие ножа!
Не очень понимая, что от нее хотят, Зойка начала читать. У нее предательски
дрожали руки, голос звучал еле слышно, но, несмотря на это, каждое ее слово падало в
тишину, как первые капли дождя, потому что все мгновенно замолчали, даже
насмешник Семен и покрасневший от обиды Василий.
Лицо преподавателя понемногу прояснялось, он откинулся на спинку стула и с
наслаждением впитывал каждую строчку Зойкиных стихов. Когда она кончила читать,

их глаза встретились, и он с каким-то особым сочувствием и теплотой махнул ей рукой,
чтобы садилась.
Да будет мир этому дому! – торжественно сказал иностранец, обведя взглядом
аудиторию – Талант приходит в этот мир, чтобы страдать, у него свой собственный
крест. Но что мы все о стихах и о стихах? Давайте поговорим о прозе. Вы, кажется,
пишете в этом жанре? – и он посмотрел в сторону Алексея – Довольны ли Вы своими
рассказами?
Алешка встал и совершенно неожиданно для самого себя ответил: «Нет, не
доволен».
По крайней мере, честно – одобрительно кивнул учитель – Тогда зачем Вы
пишете?
Я ищу и не нахожу смысл в том, что происходит вокруг меня. Пытаюсь понять –
сбивчиво попытался объяснить Алексей, при этом слова сами собой слетали с его губ.
Любопытно – пробормотал про себя иностранец – Интересный случай, нужно
будет этим заняться – А знаете что: рассказы, действительно, не Ваше предназначение.
Вас ожидает кое-что иное – он задумчиво посмотрел на Алексея, махнул рукой и тот
сел на место под любопытные и насмешливые взгляды сокурсников.
Не кажется ли вам, что пора заняться античной литературой? – спросил новый
преподаватель.
В аудитории внезапно погас свет, что само по себе было вполне обычно в те
суровые годы. Электричество часто отключали – то ли из экономии, то ли по вине
разрушенных электросетей.
Кто-то из студентов по привычке бросился к гардеробщице и принес несколько
свечей, которые при всем желании не могли осветить большую сумеречную
аудиторию.
Но это происшествие не обескуражило учителя, казалось, он был даже доволен.
Куда бы нам сегодня отправиться? – весело спросил он – А знаете, давно я не
был в оливковой роще…
То, что далее происходило в аудитории, много раз описывалось в
объяснительных записках первокурсников. В частности, Василий на семи листах
подробно описал, как он, практически голый, в сандалиях и какой-то тунике, шел по
оливковой роще, шелестящей острыми серебряными листьями. И это в феврале месяце,
хотя жара была нестерпимая!
Из объяснительной Семена следовало, что он пил неслыханно вкусное вино в
компании античного поэта – то ли Гомера, то ли иного древнего классика. Афанасий же
в безграмотной записке восторженно описывал соблазнительных муз, которые
ублажали тучных пиитов в лавровых венках, в числе коих он по ошибке оказался…
Но это было несколько позже, после того, как студенты побывали у Орфея и
Эвридики, познакомились с Одиссеем и постранствовали за Золотым руном…
А пока за окнами старинного Дома Герцена кружилась метель, занятия давно
окончились и только в аудитории по античной литературе трепетно светились огоньки
нескольких свечей.
Когда, наконец, на какой-то щитовой врубили свет, возбужденные студенты
шумной ватагой ринулись из аудитории, совершенно не заметив, что иностранного
учителя, как не бывало…
V

ТОВАРИЩ ЗОЙКА
После нашумевших занятий по античной литературе на Алексея посыпались
странные события.
С утра он был свободен, поскольку до сих пор не удосужился устроиться на
службу.
Но дома ему не сиделось, и он отправился за впечатлениями для новых
рассказов, бросать которые не собирался, вопреки прогнозам иностранца.
Удивительно, но ему на каждом шагу попадались нищие с протянутой рукой,
которым он и раньше подавал, даже если самому было туго. Удивляясь такому их
наплыву, Алексей выворачивал карманы, извлекая последнюю мелочь.
Возле оживленного перекрестка к нему внезапно подошла интеллигентная
девочка лет десяти со скрипочкой в руках и попросила перевести ее через улицу.
Она выглядела очень трогательно и ничем не напоминала сорванцов
пролетарской эпохи, но Алешка очень спешил на встречу в ЦДЛ и посоветовал ребенку
попросить кого-нибудь другого.
Пройдя несколько шагов, он пожалел о своем бездушии, оглянулся и увидел, что
девочка переходит через улицу за руку с какой-то женщиной. Алешка мог поклясться,
что минуту назад никакой женщины не было, а теперь эти двое удалялись от него,
непостижимым образом минуя гудящие автомобили.
Изумленно проводив их взглядом, Алешка двинулся дальше.
В ЦДЛ его уже поджидал однокурсник Борька Гуров, тощий, вечно голодный
отец целого выводка малышей. Завидев Алексея, Борька ринулся к нему с недоброй
вестью: всю многодетную ораву (а Борькина благоверная была опять на сносях)
выгоняли на улицу - хозяин квартиры, которую снимал бездомный журналист,
собрался уезжать в более сытую губернию. Снять новое жилье в Москве, да еще с
такой саранчой, было практически невозможно.
Прослышав каким-то образом о второй квартире Алексея, Борька жалобно
спросил: не пустит ли он их к себе хотя бы на первое время?
Нет, чтобы с лету, глазом не моргнув, сказать, что квартира занята постоянными
квартирантами, так нет же – Алексей, помедлив всего мгновенье, признался, что его
квартиранты съехали на прошлой неделе и квартира стоит пустая.
Тебя мне сам Бог послал! – радостно залепетал Гуров, а Алешка с ужасом
подумал: что же я натворил? Квартира была вопросом жизни и смерти, источником
пропитания. Он прекрасно понимал, что выселить Гурова с его ребятишками мал, мала
меньше будет очень трудно, а ждать от него денег – еще бессмысленней. Было еще не
поздно дать задний ход, придумать какую-то уважительную причину для отказа, но он
смотрел в умоляющие глаза однокурсника и понимал, что не сможет этого сделать.
Ладно, валяйте, заселяйтесь! – только и сказал он, протянув Борьке ключи.
Шагая по хрустящему снегу в Институт, Лешка пытался хоть как-то оправдать
свое донкихотство:
Не на улице же им ночевать – шептал он про себя - в крайнем случае, устроюсь
на службу.
В Институте было только и разговоров, что о злополучной вчерашней лекции,
но иностранный учитель как в воду канул. Из ректората то и дело вылетали
возбужденные секретарши и периодически доносился рокочущий бас:
А в НарОбраз звонили? Куда подевали бумаги на этого любителя мифологии?

Отсидев до конца занятий, Алешка так погрузился в мысли о странности этого
мира и своей ничтожной роли в происходящем, что и не заметил, как остался один в
опустевшей аудитории.
Выйдя в коридор, он обнаружил, что Институт пуст – преподаватели уже
разошлись, редакция журнала «Звезда» закрылась, и только из подвального помещения,
из недр ресторана еще доносились какие-то бравурные аккорды.
Шагая по коридору, Лешка услышал странные звуки: то ли скулил щенок, то ли
плакал ребенок. В опустевшем полуосвещенном здании это звучало особенно зловеще.
Вздрогнув, Алешка все-таки пошел на звук, который доносился из бездонной
аудитории русской литературы.
Не нащупав выключатель, он нашарил в кармане огарок свечи и попытался ее
разжечь. Как назло, спички все время ломались. Наконец, запалив все-таки свечу,
Лешка пошел с ней на шум плача – теперь уже было ясно, что плакал человек.
В конце аудитории на скамье, подтянув колени к подбородку, сидело то, что еще
вчера задорно называлось «товарищ Зойка». Вместо косынки, повязанной на голове по
моде того времени, из темноты торчали взлохмаченные волосы. Курносое нежное
Зойкино лицо превратилось в какое-то месиво слез, опухших губ и слипшихся ресниц –
и все это выражало такое отчаяние, что у Алешки оборвалось что-то внутри.
Ужаснувшись мысли, что кто-то станет свидетелем этого зрелища, Алешка
поспешил затворить дверь и спросил дрогнувшим голосом: «Что случилось?!»
Но Зойка не отвечала. И только спустя час, после долгих безуспешных попыток
вызвать ее на разговор, сидя на корточках возле нее и растирая ее оледеневшие пальцы,
Алексей все-таки добрался до истины: умерла самая большая в Зойкиной жизни
любовь. Мужчина, который снимал ей квартиру в Сокольниках, вернулся к жене,
просто вычеркнув из своей биографии два года жизни и Зойку в придачу.
Я не могу без него жить – просто сказала Зойка, и Алеша ей безоговорочно
поверил: столько было отчаяния в ее огромных страдающих глазах.
Обидеть Зойку было все равно, что ударить котенка или ограбить старика –
столько в ней было открытого и доверчивого.
Алешка попытался представить человека, сумевшего с хладнокровием хирурга
ампутировать это чувство по живому - там, где все еще дышало и любило, но у него
ничего не получилось…
В голове с сумасшедшей скоростью пронеслись все возможные последствия
этой истории – общественное осуждение, сплетни, может быть, даже разговор на
комсомольском собрании, ибо в те годы подобные вещи не поощрялись.
Я знаю, что мне делать – охрипшим от слез голосом сказала Зойка и начала
судорожно расстегивать сумочку. Алешка, как загипнотизированный, следил за ее
трясущимися руками, извлекающими из редикюля какие-то носовые платки, конспекты
и прочую ерунду. Наконец, с самого дна Зойка достала какой-то тяжелый сверток,
обмотанный тряпицей. Развернув его, она с каким-то зловещим торжеством вытащила
массивный револьвер.
Вот, украла у отца – торжественно сообщила Зойка, по-детски шмыгнув носом.
Глядя на темное дуло револьвера, словно в глаза гремучей змеи, Лешка
интуитивно понял, что он заряжен. Раздумывать было некогда.
Молитвенно сложив руки и осторожно подбирая слова, чтобы не спугнуть
Зойку, Алеша заговорил, глядя на нее как можно убедительней: «Зоя, я давно хотел
тебе сказать…понимаешь, я тебя люблю…очень сильно!»

Он продолжал говорить, выдумывая какие-то трогательные подробности своего
неразделенного чувства и понимая, что у него мало шансов вытащить Зойку из той
страшной пропасти, над которой она сейчас висит, зацепившись за один-единственный
волосок. И этот волосок – он, Алешка, и от его убедительности зависит – останется ли
жить в этом несовершенном мире товарищ Зойка и ее замечательные стихи…
И случилось чудо: Зойка вдруг обмякла, горько заплакала, но это были уже
другие слезы – облегчения и прощения. Алешка так и не понял: поверила она ему или
нет, но из ее рук выпал револьвер, глухо стукнув по парте, и Алешка торопливо
завернул его назад, в тряпицу, а потом и сам заплакал, прислонившись к сгорбленным
Зойкиным плечам.
VI
МОНСТРЫ
Алексей смутно помнил, как спустился в ресторан МАССОЛИТа, где уже шел
дым коромыслом, и попросил администратора заказать такси – неслыханная роскошь
для студентов того времени. Как купил в ресторане на остатки денег дышащие солнцем
апельсины и еще какие-то вкусности для Зойки. Как, набросив ей на плечи пальто, вел
ее по темным институтским коридорам и усаживал в такси, пытаясь не привлечь
ничьего внимания.
Впрочем, один человек им все-таки встретился: когда они шли к выходу, из-за
угла стремительно появилась странная фигура. Присмотревшись, Алешка понял, что
это преподаватель античной литературы, только в этот раз он выглядел еще более
необычно, чем накануне.
За спиной иностранца развевался старинный плащ, темные с проседью волосы
были распущены по плечам, а глаза горели, как тлеющие угли.
Поравнявшись с Алешкой и Зойкой, иностранец бросил на них испытывающий
взгляд и хрипло что-то сказал на неизвестном языке, сделав какой-то каббалистический
жест.
Впрочем, Алешке было не до него. У него были свои хлопоты, своя жизнь,
которая начала обретать неожиданный смысл и очертания.
Он смутно помнил, как они ехали по заснеженным улицам Москвы к нему на
Кузнецкий, как он отпаивал Зойку чаем, а она никак не могла согреться, и уснула
только тогда, когда он укутал ее в шерстяной плед. Сам он сидел на диванной подушке
у ее ног, и как только делал попытки подняться и уйти, она беспокойно вздрагивала во
сне.
В полночь во всем доме отключили свет. Увы, не один Институт грешил этим
недостатком, в доме у Алешки тоже часто сидели при свечах.
Странно, но во всех квартирах была непроглядная темень, очевидно, все
улеглись спать, и только Алешкина квартира освещалась каким-то ровным теплым
свечением.
Не понимая источника этого света, Алешка обошел все комнаты и пришел к
странному заключению, что свет исходит из того уголка квартиры, где спала Зойка.
Не заморачиваясь этим явлением, он в конце концов уснул от усталости –
слишком много испытаний выпало на его долю в этот день.
Ночью к Алешкиному многоквартирному дому подъехала черная машина.
Хлопнули дверцы и из автомобиля вышли трое в штатском, зевая и злобно сплевывая –
им тоже хотелось спать.

Дом дыбился мертвым черным сталактитом, хотя в некоторых квартирах от
скрежета тормозов проснулись жильцы, с ужасом наблюдая из-под опущенных
занавесок на входящую в подъезд тройку - в те годы все слишком хорошо знали, что
это означает.
Незнакомцы поднимались по лестнице, переругиваясь между собой.
Они остановились на лестничной клетке четвертого этажа, где было абсолютно
темно.
Ни хрена не видно – сказал кто-то из них, копаясь возле Лешкиной двери –
Подсвети!
Но как на грех, ни зажигалки, ни спичек у незнакомцев не оказалось.
Стучи – мрачно сказал второй – это его, гада, квартира!
Трое в штатском начали стучать, разбудив Алешку, в голове которого почему-то
пронеслось все, в чем он был грешен на этой земле – постояльцы в незаконной
квартире, дядюшка за границей и даже его собственные совершенно не крамольные
рассказы.
И вдруг Лешку пронзила ужасная мысль: что будет с ними?! Он посмотрел на
безмятежно спящую Зойку, вспомнил о Борьке с его выводком в своей квартире,
которого тоже, несомненно, заметут…
Припав к двери, он напряженно вслушивался в происходящее на лестничной
клетке.
В дверь опять настойчиво постучали.
У Лешки на мгновение мелькнула безумная мысль о Зойкином револьвере,
который все еще оттягивал карман его тощего пальто, но он тут же ее напрочь отмел –
не хотел брать грех на душу, да и Зойкиного отца, которому это оружие досталось с
гражданской, могли невинно засудить.
Лешка вдруг проникся странной уверенностью, что все происходящее с ним и
вокруг него подчиняется каким-то высшим законам, ни изменить, ни повлиять на
которые не представлялось возможным.
Он стоял в прихожей, покрытый холодной испариной и молча ждал развязки.
А за дверью происходило следующее:
Будем ломать? – мрачно сказал один из троих.
Подожди, вроде откуда-то падает свет – возразил другой – Дай осмотреться!
Свет, пробивающийся из-под Алешкиной двери, становился все ярче и ярче –
это из комнаты, где спала Зойка, наплывало, набирая силу, какое-то теплое сияние…
Глянь, так это же шестнадцатая, а не девятнадцатая – удивленно проворчал
старший из троих – нам этажом выше, просчитались…
Всего делов-то – процедил сквозь зубы молодой – сколько их уже замели по
ошибке, одним больше, одним меньше – никто и не вспомнит, сгинул, и нет его…
Спотыкаясь и поминая нечистую силу, трое в штатском начали подниматься по
лестнице, а Алексей наконец-то отважился посмотреть в глазок.
То, что он увидел, навеки отпечаталось в его памяти: по ступенькам, в темноте,
поднимались трое существ, ничем не напоминающих людей в кожаных пальто,
виденных из окон многими жильцами. То, что поднималось в девятнадцатую квартиру,
было ужасным – более внятно пояснить Лешка просто не мог.
Возможно, ему бы не удалось разглядеть этих мистических тварей, если бы не
свечение из его квартиры, которое становилось менее ярким, чем дальше удалялись эти
монстры, и, в конце концов, стало не ярче обыкновенного ночника.

Перекрестившись, Алексей почему-то вспомнил слова учителя античной
литературы о том, что мир материальный имеет свою изнанку, увидеть которую может
далеко не каждый…
В это время трое мужчин уже стучали в двери соседа этажом выше, Ильи
Михайловича, о котором поговаривали, будто он выменял в голодные дни за хлеб и
крупу удивительнейшую коллекцию картин.
Впрочем, может, это были всего лишь слухи, но после той ночи хозяин
девятнадцатой квартиры больше не появлялся, и Лешке было его искренне жаль, как и
всякую загубленную душу.
С наступлением рассвета странное свечение, исходившее от Зойки, постепенно
исчезло и больше никогда не появлялось – в будущем Алексею еще представится
возможность в этом убедиться.
Взошло солнце, и развеялись все ночные страхи.
Утром к Алешке примчался радостный Борька и поведал, что хозяин его
квартиры передумал уезжать на юг.
Никогда, брат, не забуду, спасибо тебе! – радостно трубил Борька, отдавая
Лешкины ключи.
Алексей подпирал спиной дверь в комнату, где еще не проснулась Зойка, и
теснил своего друга в кухню, откуда вкусно пахло дымящейся яичницей на плите.
После обеда он пошел в Институт, а Зойка появилась там только месяц спустя,
когда понемногу начали заживать ее сердечные раны.
О событиях той ночи никто никогда так и не узнал.
Им еще предстояло провести вместе пять удивительных лет в старинном
особнячке на Тверском бульваре.
Преподавателя античной литературы никто из них больше никогда не видел.
Расписание занятий по его предмету сняли с доски объявлений и среди
студентов поползли слухи, что НарОбраз и не думал выписывать учителя из Греции –
незнакомец оказался иностранным шпионом.
Как его звали, как он выглядел – этого спустя несколько дней никто не помнил.
Все бумаги на странного преподавателя возмутительнейшим образом исчезли.
И только на коллективных фотографиях тех лет, которые будут опубликованы
спустя десятилетия, то там, то тут промелькнет незнакомое лицо, которое так и назовут
в перечне реальных фамилий: «неизвестный».
Наступит новый век, и вчерашние студенты будут вспоминать, как в Доме
Герцена проходило самое последнее выступление Александра Блока, как здесь читали
свои стихи Есенин и Маяковский, а в общежитии при Институте, которое сейчас уже не
на Тверском, жили Пастернак и Мандельштам…
Литинститут обрастет тысячами легенд и воспитает множество блистательных
талантов.
Но в то морозное, солнечное утро 1934-го никто не знал, что Семен сгинет в
1937-м в сталинских лагерях, что Василий уйдет в 1941-м на фронт от Никитских ворот
вместе с другими студентами и выпускниками Института, а через два года заживо
сгорит в танке, что Нелка и Сима будут спасать в блокадном Ленинграде своих и чужих
детей – их так и найдут вдвоем, прозрачных от голода в пустой вымерзшей квартире.
В то необычное утро, никто не ведал, что Афанасий перестанет писать свои
забавные стихи и станет одним из самых известных на Западе художников. Что Борька
эмигрирует в Штаты и один из его отпрысков, кажется, самый младшенький, вырастет

в знаменитого ученого и получит престижную премию. Что Степка станет одним из
самых известных тележурналистов советского времени…
Зойка не бросит писать стихи. Когда она будет выходить на сцену огромных
залов и стадионов, ей буду шептать вслед: «Та самая…», потому что это «не поддается
анализу, но пронзает, как лезвие ножа».
Что касается Алексея, то у него, действительно было свое, особое
предназначение.
Говорят, что когда в 30-х сносили церкви, он был одним из тех, кто выносил из
пылающих храмов иконы. После войны Лешка стал одним из известных
правозащитников, но главной его миссией всегда оставалась Зойка.
Иностранец оказался прав – Алеша бросил писать рассказы. Он обрел нечто
большее – постиг движущие силы небесного и земного, которые незыблемо зиждутся
на милосердии – через боль, любовь и страдание.
И воплотил это в служении людям.

Елена Рышкова. Афоризмы
МЮСЛИ К ЗАВТРАКУ. АФОРИЗМЫ
Если жизнь не имеет смысла, я могу ей предложить свой.
Неисправленные ошибки биографы назовут победами.
Голая правда - некрасивая модель.
Туристы, это стадо баранов на водопое у вечности.
Традиция старит нацию, но не даѐт ей умереть.
Свобода воли заключается в том, чтобы из данного выбрать должное.
Цель оправдывает средства лишь в том случае, когда они чужие.
Старый враг надежнее нового друга.
Раковина отшельника имеет все качества клетки.
Одиночество вдвоѐм невозможно исправить даже разводом.
Духовная пища наиболее калорийна в конце жизни.
Границы подчеркивают возможности.
Чем ближе узнаю людей, тем более им несимпатична.
Не делитесь правдой, пока есть возможность поделиться деньгами.
Плывя против течения можно достичь истоков, плывя по течению - океана.
Сначала люди встречаются в твоей жизни, а потом за твоей спиной.
Одиночество боится посетителей.
Истины могут быть только вечными.
Словосочетание "Я считаю" иногда пахнет чужими деньгами.
Воспоминание придаѐт жизни смысл, а умение забывать делает его сносным.
Мы падаем для того, чтобы отработать технику восхождения.
Свобода слова существует для тех, кто молчит.
Чем меньше ожидаю от жизни, тем меньше в ней происходит.
Какой же ты патриот, если не антисемит?

Я надеваю очки, чтобы не видеть дальше других.
Конкурируют похожие, а не разные.
Стремление облагодетельствовать миллионы чаще всего свойственно нищим.
Цель превращает человека в инструмент Бога, бесцельность заключает Бога в себя.
Бедность может быть добродетелью, если нет других.
Нам не нужны высоты, нам нужны плацдармы.
Когда личность соразмерна таланту является гений.
Создав себе кумира, мы лишаемся индивидуальности.
Форма не определяет содержания, она его ограничивает.
Выбирая свой крест, не следуйте чужому совету.
Тот, кто не понимает жизнь, больше всего нуждается в понимании окружающих.
Гениальность, это болезнь от которой стыдно лечиться.
Прежде, чем закрывать на что-то глаза нужно как следует это рассмотреть.
Все поиски истины сводятся к поискам оправданий.
Если муж рядом, незачем искать виноватого.
Мы можем говорить о душе только потому, что есть разум.
Страсти не поддаются "облагораживанию", только украшению.
Человек должен прожить свою собственную жизнь и эта обязанность делает его
бесконечно одиноким.
Стареешь быстрее, чем думаешь.
Зеркало формирует лицо.
Писатель - это графоман, которого печатают.
Человеческая совесть чиста только тогда, когда он ею не пользуется.
Идеал - это единственная основа равенства для неравных.
Мы ищем законы природы только для того, чтобы в них вмешаться.
Старость, это когда умереть не "можно", но "надо".

Настоящий интеллигент презирает деньги, но любит их делить.
Понимание жизни - это взгляд назад, в то время, когда нужно смотреть под ноги.
Если бы юность знала, а старость могла - наступил бы конец света.
Обнимая врага, вы лишаете его возможности нападения.
Труд создал не человека, а трудящегося.
Силу и знание можно объединить только в популярном журнале.
Собирая опыт, помните, что он может быть ядовит.
Идеален только хаос.
Раньше даже будущее было лучше.
Бюджет служит для того, чтобы в него не укладываться.
Чем чище среда, тем меньше в ней жизни.
Когда дело в шляпе, все остальные предметы туалета уже могут быть не от кутюр.
Человек и Личность разного рода, поэтому им так трудно ужиться вместе.
Мысль написанная не истина, но цитата.
Если самореклама не приносит успеха - нужно изменить товар.
На плечах титанов стоят не гении, а театральные балконы.
Рука Москвы всегда в Вашем кармане.
В России на каждый закон есть свой начальник.
Мудрость не накапливают, а разменивают.
Только пыль всегда находится на своѐм месте.
Человек живѐт не благодаря среде, а вопреки ей.
Чтобы попасть в цель, нужно видеть дальше еѐ.
Ценные замечания мужа - неприкосновенный золотой запас семьи.
Все неприятности в жизни начинаются с желания изменить другого.
Когда больше не за что - можно держаться за свой крест.

Как сослагательны в России времена...
Норма безлика, лицо делают отклонения.
Чтобы наслаждаться жизнью, нужно уметь еѐ укорачивать.
Долголетие отличается от бессмертия не длинной жизнью, а длинной старостью.
Жаль, что обладание внутренней свободой теперь приравнивают к сексуальным
извращениям.
К концу жизни мудреца его родной речью становится молчание.
Глядя в зеркало, мы заполняем собой пустоту окружающего пространства.
Высокие идеалы - это побочный продукт добывания материальных ценностей.
Больнее всего терять то, чего никогда не было в реальности.
В жизни, как и в живописи - оригиналы продаются дороже всех.
"Хуже" мало не бывает.

Евгения Босина. Авторское слово о конкурсе
Здравствуйте, Елена!
Завершился не просто конкурс - завершился некий этап в моей жизни,
замечательный, интересный и очень важный. Не прощу себе, если не напишу Вам об
этом. Какое счастье и какая удача, что невыносимо жарким июльским вечером я
совершенно случайно обнаружила сайт "Русский автобан". Увидев сообщение о
литконкурсе, хотела было тут же закрыть страницу.
Почему? Да по причине "честного благородного" слова, данного самой
себе,больше в сетевых конкурсах не участвовать (не то чтобы я так уж много
в них участвовала, но и того вполне хватило). Но что-то меня удержало. Не
думала я тогда, уж простите, о концепции и о других подобных вещах.
Я просто услышала живой человеческй голос - Ваш, Лена, голос. И не ошиблась.
А потом я услышала голоса людей, живущих в разных странах, но говорящих
"со мной на одном языке" и мучающихся теми же муками и теми же
вопросами, ответы на которые искать можно, а найти нельзя. Мои дорогие
"конкуренты"! Уж какая тут конкуренция! До неѐ ли было! Восхищалась - и всѐ...
А позже к уже существующему хору прибавились голоса судей. И, может
быть,впервые мне не захотелось привычно вздохнуть: мол, а судьи кто? Хочется только
одного - поблагодарить их за понимание, тончайший поэтический слух, за
"мильон терзаний", за тяжѐлую ношу, которую они взвалили на плечи и с которой так
блестяще справились.
И ещѐ одна благодарность - конечно, Вам, Лена, и другим организаторам
конкурса. Ведь именно благодаря вашим усилиям согласование времѐн состоялось! Это ли не главное?
Здоровья Вам, сил, творческих и всяческих иных удач.
С уважением, благодарностью и нежеланием расставаться
Ваша Женя Босина - №81
(Израиль, Галилея).

Елена Рышкова. Редактор конкурса Согласование времен

Поэт, эссеист.
Елена Рышкова /Сухова Елена Александровна/. Родилась в середине прошлого
века в Одессе. Получила три высших образования – техническое, юридическое,
гуманитарное. С 1999 года живу в Германии. Псевдоним Елена Рышкова, взят по
фамилии бабушки - Рышковой Ольги Вячеславовны. Из регалий: Золотой лауреат
национальной премии "Золотое Перо Руси 2006" в номинации Поэзия. Победитель
международного литературного конкурса Дрезден-2007 в номинации Поэзия.
Дипломант Литературного конкурса Золотое перо Руси 2009 /ДИПЛОМ
«РУССКОЕ В НАС» ОТ АЛЕКСАНДРА ГАМИ, БРЕМЕН/. Победитель поэтического
конкурса современной немецкой лирики от Cornelia Goete Akademie & BrentanoGesellschaft Frankfurt am Main /Германия/. Литературный редактор и организатор
Международного литературного портала Русский Автобан и конкурса Согласование
времен. Литературный редактор портала Новая Литература.
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=3679
http://www.poezia.ru/user.php?uname=bagira

НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ О КОНЦЕПЦИИ КОНКУРСА СОГЛАСОВАНИЕ ВРЕМЕН
/ЕЛЕНА РЫШКОВА/
Ещѐ три года тому назад я обыскивала сетевое пространство в поисках
интересного литературного конкурса и мало что находила. Нынче они возникают, как
на дрожжах, растут, как грибы и похожи друг на друга, как однояйцовые близнецы.
Каждый не менее чем международный, любой может похвастаться судейской
командой из VIP – персон разного калибра, а организаторы замахиваются на
королевские титулы для победителей и на дорогостоящие туристические развлечения
по ходу действия конкурса.

Выбирайте авторы, что Вашей душе или кошельку угодно. То ли ехать за
Славянскими традициями на Азовское море, то ли за Пушкиным в Британию, а можно
и в Германию в Штутгарт, где Вас познакомят и с литературой, и с казино в БаденБадене, что совершенно в Русском стиле.
На этом поле чудес трудно разобраться в том, где кончается литература и
начинается культурно-массовые мероприятия совсем иного толка.
Более того, автору зачастую трудно понять, нужны ли ему эти конкурсы, а если
нужны, то в чѐм их назначение и разница.
Ведь, если звѐзды конкурсов зажигаются, то это кому-то нужно?
Из наиболее интересных в прошедшем 2009 году я бы выделила
„Заблудившийся трамвай― ЛИТО „Питер― и „Волошинский― конкурс от „Поэзии ру―
Привлекает их стабильность во времени и пространстве, качественный подбор
жюри конкурса и, конечно же, высокий литературный уровень произведений победителей.
Об остальных новобранцах расскажет время. Именно оно будет расставлять
акценты в обещаниях со стороны устроителей и покажет литературную, а не
развлекательную состоятельность большинства конкурсных программ.
Среди новобранцев 2009 года оказался и конкурс Согласование времен.
Он был задуман и проведен, как одно из мероприятий литературного проекта
Русский Автобан.
Этот проект отличается от всех известных мне своей многоплановостью и тем,
что не замыкается в кругу лишь конкурсных интересов.
В его программу входит множество задач, связанных с выявлением талантливых
литературных имен в сетевой словесности.
Это и представление новых авторов читателю, информационная помощь
авторам для публикаций их произведений в издательствах Европы и представление
авторов Согласование времен в различные сетевые и несетевые проекты.
С этой целью по окончанию конкурса Согласование времен работа с авторами
не прекращается и в этом его коренное отличие от всех других сетевых конкурсов.
Именно поэтому для автора существует возможность
- разместить свои книги в библиотеках Германии,
- получить информационную поддержку проекта в поиске издательства своих
книг в
Германии
- представить свои произведения на рассмотрение факультетам славистики
Германии
- быть представленными от имени Русского Автобана в Антологию русской
литературы, Гамбургского университета
- быть представленными от имени Русского Автобана в различные сетевые и
несетевые литературные программы, как то в журнал молодых авторов Пролог, журнал
Новая Литература, Точка Зрения, Контрабанда и пр.
Кроме того, проект Русский Автобан предполагает не только литературную, но и
литературоведческую, системообразующую деятельность. В неѐ входят конференции,
круглые столы для литераторов и социологов с целью выяснения, например, для чего
вообще нужны Сетевые конкурсы и какую роль играет Сетевая литература не только в
общей системе русской литературе, но, что гораздо интереснее – в сохранении русского
языка и культуры в мировой русскоязычной диаспоре.

Люди разделены часовыми поясами, грамматическими правилами разных
языков, историей стран, в которых они живут. И, тем не менее, услышав русскую речь
в другой стране, я оборачиваюсь с надеждой увидеть знакомое лицо или… сказать
«Здравствуйте!» по-русски. Для живущих в Англии и Израиле, Германии и Новой
Зеландии русскоговорящих людей русский язык был и остаѐтся настоящей и
неизменной Родиной. Поэтому согласование времен разных частей света, согласование
своей речи с людьми иных культур - это ли не самое главное, что может принести в
мир талантливый литератор?
Мы хотели бы согласовать русский день с европейским и донести до читателя в
Европе русскую литературу. Но ещѐ более мы хотим сохранить русский язык и
культуру для тех новых поколений европейцев, корни которых уходят в страны
бывшего СССР.
Всѐ указанное требует долгого и кропотливого труда, усилий постоянных и не
заканчивающихся на подведении итогов литературного конкурса Согласование времен.
С этой целью Русский Автобан стал ассоциированным членом общества
«Russisch-Deutscher Kulturkreis e.V» во Франкфурте-на-Майне, что означает для
проекта статус юридического лица и более широкие возможности при общении с
заинтересованными в сотрудничестве организациями.
Ими могут быть как издательства и журналы современной России, так и
организации, развивающие культурные связи между Россией и Германией.
В то же время мы очень заинтересованы в сотрудничестве с университетами и
издательствами Германии, готовыми услышать новые имена русской литературы.
Именно в этом направлении организаторы проекта работают наиболее напряженно.
Результатом такой работы может стать издание в 2010 г. В Гамбурге Антологии
современной русской поэзии, куда войдут в числе прочих авторы конкурса
Согласование времен, как 2009, так и 2010 гг.
Мы хотим проводить в Сети конкурсы для детей, говорящих на русском в
Германии и базой для проведения таких конкурсов станет русская школа им.
Достоевского во Франкфурте на Майне, где десяток самоотверженных учителей вот
уже более десяти лет сохраняют русскую речь среди молодежи, выросшей в Германии.
Теперь именно Сеть может помочь этим молодым людям выразить своѐ мировоззрение,
пусть и не в стиле Достоевского, но на хорошем русском языке.
Проект Русский Автобан – многоплановый, но русская литература и хороший
русский язык в нѐм всегда на первом месте.
Поэтому организаторами была глубоко продумана концепция конкурса
Согласование времен http://www.rus-autobahn.net/text/1
его судейские принципы http://www.rus-autobahn.net/text/2
принципы формирование итогового сборника, а также работа с авторами после
завершения конкурса.
Наверное, всѐ это и послужило причиной прихода на конкурс большого
количества прекрасных авторов.
И, главное, это были авторы незнакомые широкой публике, а не элитарное
сословие сетевых и несетевых авторов из столиц – Москвы и Петербурга.
Могу сказать, что в прозе - это конкурс диаспоры и глубинки, в поэзии картина
несколько иная, но не настолько, чтобы иметь столичный блеск.
Было подано 144 заявки в номинации Проза и 139 заявок в номинации Поэзия.
Авторы этих двух номинаций не пересекались, так что общее количество авторов

конкурса 284. В прозе наибольшее количество заявок пришло из России - 86, на втором
месте Украина – 17. Далее количество участников распределялось так: 15 претендентов
из Германии, 6 – из Израиля, 5 из Беларуси, по 2 из США и Австралии, по одному – от
Бельгии, Грузии, Казахстана, Литвы, Финляндии и Узбекистана.
Интересно рассеяны участники-россияне. Только 22 заявки пришли из Москвы и
Петербурга. Все остальные - из провинции. В топонимической «карте местности»
фигурировали названия, будто придуманные талантливыми писателями: Воронежская
область, село Хреновое; Свердловская область, город Лесной; Краснодарский край,
Кущѐвский район, станица Кисляковская, переулок Добренький…
Конкурс в части номинации «Проза» оказался для тех, кто не относится к элите,
богеме, - не для мировых мегаполисов. Демократичный подход привел, точно к свету
рампы, авторов из местностей, откуда единственная верная дорога в информационное
поле Земли пролегает через Интернет. Таковы геополитические реалии на 90 процентах
русской территории.
Анализ возраста прозаиков конкурса дал прелюбопытную картину: наиболее
представительной -39 человек, оказалась возрастная группа от 1950 до 1960 гг.
рождения - поколение начала перестройки, которому удалось столько пережить,
передумать и перечувствовать, что есть о чем сказать.
За ней по численности шла группа 1961-1970 гг. рождения - 28 человек. 19711980 гг. рождения – 22 человека, 1981-1990 гг. рождения – 20 человек. Эти группы
количественно практически одинаковы. Тех, кто родился в промежуток 1940-1950,
оказалось меньше всех - их 21 человек, это все практически эмигранты.
Среди участников конкурса в прозе почти не было литературных
профессионалов – журналистов, творческих работников, литературных ремесленников,
иными словами, людей, издававших свои книги не за свои деньги. Большинство из
авторов, приславших произведения на конкурс, неизвестны ни издателям, ни читающей
публике – но пишут давно и активно. Иногда очень хорошо. Но в основном они не
признаны официальной литературой. Кое-какие «наши» прозаики находят выход в
сетевых самопубликациях и различных литературных конкурсах. Другие просто не
умеют играть в литературные игры – либо не считают выход на публику самоцелью.
Можно спокойно говорить о большом опыте творчества и малом опыте публикации.
Огромное поле деятельности для проекта.
Но проза конкурса не поразила организаторов настолько, как это сделала поэзия.
Вот тут можно говорить о настоящей удаче, потому что в короткий лист вошли
авторы, произведения которых могут украсить любой альманах поэзии.
И, удивительное дело, трудно говорить о преимуществах одного либо другого,
они все хороши по-своему. Все авторы короткого списка Поэзии конкурса отличаются
высоким уровнем владения литературным словом, живым и неординарным видением,
настоящим поэтическим слухом.
Главным достижением конкурса я вижу то, что нам удалось познакомить
читателя с неизвестными широкой публике именами и авторы эти разные по стилю,
философии, образу видения. Но их произведения можно назвать просто – хорошая
русская литература для внеклассного чтения.
А что может быть выше такого звания в литературе?
И что может быть важнее задачи для Русского Автобана, как не помощь этим
авторам в их продвижении к читателю, что в России, что в Европе?
По моему мнению – ничего.

Со всеми результатами конкурса можно познакомиться на страницах сайта
Русский Автобан:
http://www.rus-autobahn.net/content/6
http://www.rus-autobahn.net/content/8
http://www.rus-autobahn.net/content/10

Международный литературный проект "Русский автобан"

Как издать электронную книгу?
Художественное оформление: STUDIO DVD
Издательство: STUDIO DVD - Iouri Haller - Eveda.org
Вѐрстка: STUDIO DVD
www.eveda.org
Издание №1
Подписано в печать 8.01.2010
Электронное издание 20.01.2010

Sign up to vote on this title
UsefulNot useful