serie nouă _ vol. VI _ nr.

1

Chişinău 2010

ISSN 1857-016X
ACADEMIA DE ŞTIINŢE A MOLDOVEI
INSTITUTUL PATRIMONIULUI CULTURAL
CENTRUL DE ARHEOLOGIE
REVISTA ARHEOLOGICĂ

Colegiul de redacţie
Redactor şef: dr. hab. Oleg Leviţki (Chişinău)
Redactor responsabil: dr. Vlad Vornic (Chişinău)
Secretar de redacţie: Larisa Ciobanu (Chişinău)

Membrii colegiului de redacţie:
dr. hab. Igor Brujako (Odesa), dr. Valeriu Cavruc (Sfântu Gheorghe), dr. hab. Valentin
Dergaciov (Chişinău), prof. dr. Svend Hansen (Berlin), dr. Maia Kaşuba (Chişinău),
prof. dr. Eugen Nicolae (Bucureşti), prof. dr. Petre Roman (Bucureşti), dr. hab. Sergej
Sanžarov (Lugansk), dr. hab. Eugen Sava (Chişinău), dr. hab. Sergej Skoryj (Kiev),
dr. Nicolai Telnov (Chişinău)

Manuscrisele, cărţile şi revistele pentru schimb, precum şi orice alte materiale se vor trimite pe adresa: Colegiul
de redacţie al "Revistei Arheologice", Centrul Arheologie, Institutul Patrimoniului Cultural AŞM, bd. Ştefan cel
Mare 1, MD-2001 Chişinău, Republica Moldova
Рукописи, книги и журналы для обмена, а также другие материалы необходимо посылать по адресу:
редакция "Археологического Журнала", Центр археологии, Институт культурного наследия АНМ, бул.
Штефан чел Маре 1, MD-2001 Кишинэу, Республика Молдова
Manuscripts, books and reviews for exchange, as well as other papers are to be sent to the editorship of the
"Archaeological Magazine", the Institute of Cultural Legacy of the Academy of Sciences of RM, bul. Ştefan cel
Mare 1, MD-2001 Chisinau, the Republic of Moldova

Toate lucrările publicate în revistă sunt recenzate de specialişti în domeniu
Все опубликованные материалы рецензируются специалистами
All the papers to be published are reviewed by experts

© AŞM, 2010

CUPRINS — СОДЕРЖАНИЕ — CONTENTS
STUDII — ИССЛЕДОВАНИЯ — RESEARCHES
НИКОЛАЙ АНИСЮТКИН (Санкт-Петербург), К ВОПРОСУ О ВРЕМЕНИ И МЕСТЕ
ПОЯВЛЕНИЯ НАЧАЛЬНОГО ВЕРХНЕГО ПАЛЕОЛИТА В ЕВРОПЕ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5
СЕРГЕЙ КОВАЛЕНКО (Кишинэу), МЕЗОЛИТ ПРУТО-ДНЕСТРОВСКОГО МЕЖДУРЕЧЬЯ . . . 13
EUGEN UŞURELU (Chişinău), CRONOLOGIA COMPLEXELOR CE ŢIN DE PRELUCRAREA
METALELOR ÎN PERIOADA TÂRZIE A EPOCII BRONZULUI DIN SPAŢIUL
CARPATO-DUNĂREANO-NORD-PONTIC I . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 24
OLEG LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU (Chişinău), DATE REFERITOARE LA PRELUCRAREA
BRONZULUI ÎN AŞEZAREA TRINCA „IZVORUL LUI LUCA”. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 71
НИКОЛАЙ ТЕЛЬНОВ (Кишинэу), ОБ УРОВНЕ ЭКОНОМИЧЕСКОГО
И СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ ПЛЕМЕН ПЕНЬКОВСКОЙ И
ПРАЖСКО-КОРЧАКСКОЙ КУЛЬТУР В МОЛДАВИИ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 89
СВЕЛАНА РЯБЦЕВА (Кишинэу) КРЕСТЫ — РЕЛИКВАРИИ В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРНО–
ИСТОРИЧЕСКИХ КОНТАКТОВ ПРУТО-ДНЕСТРОВСКОГО РЕГИОНА В XI — XVI ВВ. . . . . 98
DISCUŢII — ДИСКУССИИ — DISCUSSIONS
ADRIAN PELIVAN (Chişinău), CERCETAREA PALEOLITICULUI ÎN SPAŢIUL
PRUTO-NISTREAN (1923-1973). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 108
СЕРГЕЙ КУРЧАТОВ (Кишинэу), ПЕРЕЖИТКИ ЗООЛАТРИИ
У БЕССАРАБСКИХ МОЛДОВАН. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 125
MATERIALE ŞI CERCETĂRI DE TEREN — МАТЕРИАЛЫ И ПОЛЕВЫЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ — PAPERS AND SURVEYS
ВАСИЛИЙ ХАХЕУ, СЕРЖИУ ПОПОВИЧ (Кишинэу), РАСКОПКИ КУРГАНОВ
У С. ЖЮРЖЮЛЕШТЬ В НИЖНЕМ ПОПРУТЬЕ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 130
СЕРГЕЙ АГУЛЬНИКОВ, АЛЕКСАНДР МАЛЮКЕВИЧ (Кишинэу/Одесса), РИТУАЛЬНЫЙ
КОМПЛЕКС ПЕРИОДА ПОЗДНЕЙ БРОНЗЫ С ПОСЕЛЕНИЯ МОЛОГА-II
В НИЖНЕМ ПОДНЕСТРОВЬЕ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 151
СЕРГЕЙ ФИДЕЛЬСКИЙ, ВИТАЛИЙ СИНИКА (Тирасполь), ДВА НОВЫХ СТЕПНЫХ
КИММЕРИЙСКИХ ПОГРЕБЕНИЯ (К ВОПРОСУ О СЕВЕРОКАВКАЗСКИХ ВЛИЯНИЯХ
НА ЮГО-ВОСТОЧНУЮ ЕВРОПУ В ПРЕДСКИФСКОЕ ВРЕМЯ). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 164
ALEXANDRU POPA, SERGIU MUSTEAŢĂ, VEACESLAV BICBAEV, KNUT RASSMANN,
OCTAVIAN MUNTEANU, GHEORGHE POSTICĂ, GHENADIE SÎRBU
(Frankfurt am Main/Chişinău), CONSIDERAŢII PRIVIND SONDAJELE
GEOFIZICE DIN ANUL 2009 ÎN REPUBLICA MOLDOVA . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 171
LILIA DERGACIOVA (Chişinău), MONEDE MEDIEVALE MOLDOVENEŞTI DIN COLECŢII
PARTICULARE DIN REPUBLICA MOLDOVA (V). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 180

CERCETĂRI INTERDISCIPLINARE — МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ —
INTERDISCIPLINARY SURVEYS
ROMAN CROITOR, VLAD VORNIC (Chişinău), THE ARCHAEOZOOLOGICAL COMPLEX
FROM THE DACIAN SETTLEMENT NEAR PRUTENI (FĂLEŞTI DISTRICT,
REPUBLIC OF MOLDOVA). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 188
RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI — РЕЦЕНЗИИ И КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ —
PAPER AND BOOK REVIEW
Sergey Bocharov, Victor Cojocaru (ed.), North and West Black Sea Area during Antiquity
and the Middle Ages, Ed. Tavriya, Simferopol, 2009, 316 p., ISBN 978-966-435-290-8
(LUDMILA BACUMENCO-PÎRNĂU, Chişinău). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 192
О.В. Гопкало, Бусы и подвески черняховской культуры [Mărgele şi pandantive în cultura
Černjachov], Kiev 2008, 252 pag., 21 tab., 72 fig., 9 planşe foto, ISBN 978-966-02-49-39-4
(VLAD VORNIC, Chişinău). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 195
IN HONOREM
ARHEOLOGUL SERGHEI COVALENCO LA 50 DE ANI (VITALIE BURLACU, Chişinău) . . . . . . 201
IN MEMORIAM
OMAGIU BUNULUI PRIETEN ŞI COLEG (VASILE Chirica, Iaşi). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 204
GAVRILĂ SIMION (18 noiembrie 1928—28 aprilie 2010) (TUDOR ARNĂUT, Chişinău). . . . . . . . . 207
ПАМЯТЬ О ДРУГЕ (СЕРГЕЙ АГУЛЬНИКОВ, Кишинэу). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 209
LISTA ABREVIERILOR — СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ — LIST OF ABBREVIATION . . . . . . . . 211
INFORMAŢII ŞI CONDIŢIILE DE EDITARE A REVISTEI ARHEOLOGICE. . . . . . . . . . . . . . . . . 213
ИНФОРМАЦИЯ И УСЛОВИЯ ИЗДАНИЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА . . . . . . . . . . 215
INFORMATION AND CONDITION OF PUBLICATION
IN THE ARCHAEOLOGICAL MAGAZINE . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 217
LISTA Instituţiilor de profil de peste hotare cu care Centrul de Arheologie
al IPC AŞM întreţine relaţii de colaborare ştiinţifică şi efectuează schimb de publicaţii. . . . . . . . . 219

STUDII — ИССЛЕДОВАНИЯ — RESEARCHES
ПРОБЛЕМЫ НАЧАЛЬНОГО ВЕРХНЕГО ПАЛЕОЛИТА В ЕВРОПЕ
Николай АНИСЮТКИН, Санкт-Петербург

Problemele paleoliticului superior timpuriu în Europa. Paleoliticul superior timpuriu a început în Europa aproximativ la 43 000 ВР în Würm-ul mijlociu (OIS 3), precedând nemijlocit interstadiul Hengelo. Cele mai timpurii
complexe aparţinând acestui orizont au fost descoperite în Peninsula Balcanică (staţiunile de peşteră Bacho Kiro şi Temnata) şi pe litoralul mediteranean al Spaniei, Italiei, Franţei, precum şi în zona centrală a Câmpiei Ruse. În ultimul caz
este vorba despre ultimele descoperiri de la Kostenki, unde s-a identificat un strat de cultură (Kostenki 14/IVб) cu unelte
şi podoabe tipice paleoliticului superior cu data absolută mai mare de 40 000 ВР. Toate aceste complexe străvechi ale
paleoliticului superior nu au legătură cultural-genetică cu musterianul regional. Până în prezent noi nu dispunem încă
de date sigure despre locul de origine a acestui paleolitic superior vechi, ipotezele exprimate în literatura de specialitate
nefiind confirmate prin materiale sigure şi convingătoare.
Начальный верхний палеолит появился в Европе примерно 43 000 ВР в среднем вюрме (OIS 3), непосредственно предшествуя интерстадиалу хенгело. Наиболее ранние комплексы найдены на Балканском полуострове (пещерные стоянки Бачо Киро и Темната) и на Средиземноморском побережьи Испании, Италии
и Франции, а также в центре Русской равнины. В последнем случае речь идет о последних открытиях в
Костенках. Здесь обнаружен культурный слой (Костенки 14/IVб) с орудиями и украшениями типичного
верхнего палеолита с абсолютной датой свыше 40 000 ВР. Все эти древнейшие комплексы верхнего палеолита не имеют культурно-генетической связи с региональным мустье. До настоящего времени у нас нет
достоверных данных о месте происхождения данного начального верхнего палеолита. Имеющиеся до сих пор
гипотезы не подтверждены надежными материалами.
The problems of initial stage of Upper Palaeolithic in Europe. New materials indicate that the ancient Upper
(«true») Palaeolithic almost without elements of the Middle Palaeolithic appears in Europe somewhere around 36-40
thousand years ago. In some European regions it coexisted with Mousterian industries. As for «transition» industries
with pronounced elements of the Middle Palaeolithic, it appears at different areas at different times, often before «true».
The earliest industries of the initial Upper Palaeolithic known in the Balkans, Spain, in Mediterranean Italy and France,
as well as in the center of the Russian plain. Where begun the forming of the earliest Upper Palaeolithic and whether he
was single? We have no clear answer on this question today.
Key words: Upper Palaeolithic, Wurm, cave sites, Regional Mousterian, Europe, Kostenki.

Введение
Проблема перехода от среднего палеолита к
верхнему и формирование фундамента культуры
Homo sapiens представляла и представляет значительный научный интерес. Изучению этого процесса особенно способствуют важные новые научные открытия, сделанные за последние четверть
века, коренным образом изменившие многие наши
представления, казавшиеся незыблемыми еще в
70-е годы XX века. Прежде всего выявлены существенные доказательства глубокой древности
человека современного физического облика, появившегося в Африке более 120.000 лет назад, а на
Revista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 5–12

территории Ближнего Востока несколько позднее
- около 100.000 лет тому назад (Вишняцкий 2004).
Проникнув в Европу в среднем вюрме (или в средневалдайском мегаинтерстадиале), сапиентные
формы ископаемых людей в течение достаточно
долгого времени сосуществовали здесь с коренными жителями континента – неандертальцами. Для
иллюстрации этого положения использую данные
из монографии, специально посвященной неандертальской проблеме, где этот вопрос рассмотрен
весьма обстоятельно и для подтверждения приведена серия абсолютных дат (Aufferman, Orschiedt
2002).

6

Николай АНИСЮТКИН

Таблица 1. Палеолитические культурные группы и единства на территории Европы в среднем вюрме.
Позднейший средний палеолит:
Мустье ашельской традиции

Франция

60—35.000 ВР.

Позднейшее мустье

Испания

60—28.000 ВР.

Позднейший микок
Вариант с листовидными остриями

Германия

50—38.000 ВР.

Средняя Европа

39—36.000 ВР.

Франция

>38—33.000 ВР.

Переходные индустрии (самый ранний верхний палеолит):
Шательперрон
Селет
Богунициен
Улуциен

Средняя и юго-восточная Европа

43—35.000 ВР.

Средняя Европа

44—38.000 ВР.

Италия

>34—31.000 ВР.

Древнейший (начальный) поздний палеолит:
Прото-ориньяк

Средняя и юго-восточная Европа

40.000 (?) ВР.

Ранний ориньяк

Средняя Европа

38—33.000 ВР.

Из приведенной таблицы следует, что на территории Европейского континента индустрии верхнепалеолитического и среднепалеолитического
облика сосуществовали не менее 15.000 лет. Наиболее ранние стоянки "подлинного" (начального)
верхнего палеолита, где мустьерские формы орудий
отсутствуют или единичны, сейчас обнаружены
на Балканах и на территории Восточной Европы,
а также в северном Средиземноморье. Памятники
с индустриями "переходного" типа (шательперроньен, улуциен, селет, богунициен) распространены
более широко во времени и пространстве. Однако,
что важно подчеркнуть особо, все они связаны с
отложениями так называемого среднего вюрма (интерпленигляциала европейских исследователей),
соответствующего кислородно-изотопной стадии
3. В абсолютных датах этот отрезок верхнего плейстоцена начинается по одним исследователям где-то
65.000 В.Р. (Kozlowski 2003), а по другим — 55.000
В.Р. (Hoffecker 2002) и завершается 25.000 В.Р.
Именно в это время в Европе появился верхний палеолит и закончилась эпоха мустье.
Вопреки представлениям ряда исследователей
палеолита о несоответствии комплексов каменных
орудий и типов ископаемых людей, мною, как и
рядом иных исследователей палеолита (Степанчук
2005), поддерживается другая точка зрения, согласно которой неандертальцы были творцами мустьерских индустрий, а Homo sapiens – верхнепалеолитических. Этот вывод справедлив, на мой взгляд,
для Европы. В данном случае анализ мустьерских
погребений, обнаруженных на территории Европейского континента, указывает на то, что все кости
принадлежали только неандертальцам (Смирнов
1991). Известная находка частей скелета типичного неандертальца из Сен-Сезер с шательперронской
индустрией происходит из того временного отрезка,
который следует считать пограничным, где индустрии начального верхнего палеолита и финально-

го мустье сосуществуют. В это время происходила
смена эпох. Следовательно, данный пример, как и
зубы из Арси сюр Кюр, никак не может служить
бесспорным доказательством отсутствия прямой
связи между формами ископаемых людей и типами
каменных индустрий, как об этом уверенно пишут
некоторые исследователи палеолита (Соффер 2000).
В предлагаемой статье я исхожу из того, что носителями древнейшего начального верхнего палеолита ("прото-ориньяка") являлись люди современного
физического типа, и уделяю данному технокомплексу особое внимание, пытаясь установить время и
место его появления на территории Европы. Здесь,
тем не менее, необходимо указать на то, что творцами селетоидных индустрий, образовавшихся, как
считают некоторые исследователи палеолита, в результате аккультурационного процесса, могли быть
(на начальном этапе развития) также и неандерталоиды.
Ареал древнейшего верхнего палеолита
Основополагающие памятники подлинного
верхнего палеолита, который описывается либо как
"прото-ориньяк", либо как "L'Aurignation initial”
(Bazile 2002), выявлены прежде всего на Балканах.
Так в слое 11 известной пещерной стоянки Бачо
Киро (северная Болгария), которая исследовалась
Д. Гаррод еще в 1938 году, в достаточно ранних отложениях, лежащих непосредственно на подстилающем его мустьерском слое 12, найден комплекс с
абсолютно преобладающими каменными орудиями
верхнепалеолитического облика. Эта индустрия,
представляя своеобразный вариант архаичного
верхнего палеолита, была описана как "бачокириен» (Kozlowski 1982). Абсолютные даты, полученные для этого слоя, указывали на его глубокую
древность: самая ранняя из них превышает >43.000
(GrN-7545) В.Р. (Там же 168), поздние – 38.500 +
1750 В.Р. (OxA-3213) и 37.650 + 1450 В.Р.(OxA-3183

Проблемы начального верхнего палеолита в Европе

(Kozlowski 2003, 200-201). Из лежащего ниже мустьерского слоя 13 получена радиоуглеродная дата
>47.000 (GrN-7570) (Mook 1982) В.Р. Найденные
здесь же 8 фрагментов обломка нижней челюсти
человека, несмотря на недостаточную диагностичность, принадлежат современному человеку. Среди
каменных изделий преобладают различные концевые скребки, включая на ретушированных пластинах и пластинчатых отщепах. Резцы малочисленны
и атипичны. Обнаружено несколько выразительных
долотовидных орудий, в их числе Pieces escaillees.
Найдено небольшое количество среднепалеолитических форм, включая остроконечники, скребла,
выемчатые и зубчатые орудия. Многочисленны пластины и отщепы с ретушью, но нет микропластинок
типа Дюфур. Ориньякоидные формы представлены
единичными предметами.
Хорошо согласуются с приведенными выше
данными материалы позднее открытой пещерной
стоянки Темната (Ginter, Kozlowski et al. 2000).
Комплекс из слоя IV, Sektor TD-II, который имеет
абсолютную дату, как минимум, 38.000 лет назад,
представлен переходной индустрией с мустьерскими (леваллуазскими остриями и скреблами) и
верхнепалеолитическими (скребками на пластинах
и резцы) формами. Однако среди последних нет типичных ориньякских орудий. Следующий комплекс
из этой же пещеры – слой 4 в секторе TD-1 – представлен "чистым" верхним палеолитом. Отложения,
в которых найдены каменные орудия, формировались вероятно в течение значительного отрезка
времени, и были подразделены на три горизонта
(А,В,С). Из нижнего горизонта С по обожженному
кремню получена TL-дата, которая равна 45.000
лет назад, три AMS даты из следующего горизонта В варьируют в пределах 38.000-39.000 лет назад,
но TL-дата из этого же слоя оказалась значительно
древнее - 46.000 + 8.000 л.н. В верхнем же горизонте
А имеется всего одна радиоуглеродная дата – 32.000
л.н. (Там же) . Каменная индустрия этого слоя практически лишена среднепалеолитических элементов.
Она представляет из себя, как и слой 11 Бачо Киро,
подлинный верхний палеолит с немногочисленными ориньякскими формами, среди которых однако
отсутствуют килевидные скребки и резцы. В настоящее время "бачокириен" рассматривается в качестве предшественника типичного ориньяка Балкан
(Bolus 2004).
Вполне сопоставимые датировки, наиболее
древние из которых соответствовали 35.000-40.000
л.н. (Op. Cit. S. 12), получены для ряда пещерных
стоянок начального верхнего палеолита южной части Германии. Новые абсолютные даты, установленные для ориньякских слоев такого известного
памятника как Фогельхерд (Бозински, 2002), оказались древнее 36.000 л.н., в то время, как прежние варьировали в пределах 30.000-34.000 л.н. (Hahn 1977).

7

Однако наиболее интересные датировки (TL,14С и
AMS) были получены для нижних горизонтов (АН
III) пещеры Гейссенклостерле (Geissenklosterle). Самая ранняя из них, установленная по обожженному
кремню, соответствовала 40.200 + 1500 л.н. Весьма
древние даты, отдельные из которых соответствуют
44.000 л.н., приведены для ориньяка пещерной стоянки Холенштайн-Штадель (Hohlenstein-Stadel).
Если обратиться к данным по соседним с Балканами странам, расположенным в бассейне Дуная,
в частности Румынии, то можно констатировать отсутствие здесь очень ранних верхнепалеолитических индустрий, хронологически сопоставимых с
"прото-ориньяком". В частности, наиболее древний
памятник верхнего палеолита с данной территории
– Миток-Малу Галбен – имеет возраст 31.850 + 800
л.н. (GrN-12637) (Bolus 2004, 24), указывая на относительно позднее время рассматриваемого раннего
ориньяка, хотя известный румынский исследователь палеолита Александр Пэунеску допускает, что
переход от мустье к верхнему палеолиту происходил в румынской Молдове где-то около 35.000 л.н.
(Paunescu 1988). Однако данному заключению не соответствует общий вывод румынского палеогеографа Мариана Кырчумару, согласно которому в первой половине верхнего плейстоцена "от рисс-вюрма
и до интерстадиала Арси (паудорфа или брянского
межстадиала) на территории Румынии существовала лишь одна культура: мустьерская культура"
(Cârciumaru, 1985). Более древний верхний палеолит происходит с территории Австрии, где возраст
Виллендорфа II,3 соответствует примерно 38.000
лет назад. К ранним ориньякским памятникам относится известный Кремс.
В это время (от 50.000 до 30.000 лет назад) в
Центральной Европе преимущественно отмечаются
так называемые "переходные" каменные индустрии,
где наряду с орудиями верхнепалеолитического и
мустьерского облика, постоянно присутствуют бифасиальные формы, включая листовидные острия.
Известный в настоящее время древний верхний
палеолит (ориньяк), который мог бы быть хронологически сопоставлен с "прото-ориньяком", имеет
либо относительно поздние абсолютные даты, либо
представлен подъемным материалом.
Интересные данные получены для территории
северного Средиземноморья, где архаичный ориньяк (ориньяк 0 по Г. Лапласу) или "прото-ориньяк"
с датами 40.000-37.000 лет назад, выявлен в ряде
пещерных стоянок средиземноморской Италии,
Франции и Испании. Эти находки указывают на
то, что начальный верхний палеолит или "протоориньяк" занял на данном отрезке среднего вюрма
территорию от Тосканы до Гибралтара. Для этого
технокомплекса характерными являются микропластинки с ретушью краев типа Дюфур, скребки
и резцы каренэ, но отсутствуют типичные для клас-

8

Николай АНИСЮТКИН

сического ориньяка формы, в частности пластины с
ориньякской ретушью краев. Этот факт, если учесть
особенность "бачокириена", где среди орудий преобладают ретушированные пластины, но нет ни микропластинок типа Дюфур, ни типичных скребков
каренэ (Onoratini 2004), представляет значительный
интерес.
Очень ранние верхнепалеолитические индустрии, обнаруженные на территории Восточной Европы заставляют по-новому отнестись к рассматриваемой нами проблеме. Прежде всего, речь идет о
таких известных памятниках, как Костенки 12 (Волковская), Костенки 14 (Маркина гора) и Костенки
17, где основные раскопки были проведены еще в
1950-60-е годы. Результаты исследований прежних лет опубликованы их авторами (Рогачев 1957;
Борисковский 1963). Новые раскопки древнейших
памятников Костенковско-Борщевского района ведутся с 1998-1999 гг. двумя экспедициями. Костенки 12 исследовались М.В. Аниковичем, Костенки 14
– А.А. Синицыным. В 2001-2004 гг. обе экспедиции
проводили свои работы в тесном сотрудничестве
с Дж.Ф. Хоффекером (США). В этот период к исследованиям в Костенках оказался привлечен широкий круг ученых-смежников из различных стран
Европы и Северной Америки. Результатом этих исследований явились открытие новых культурных
слоев с ранними индустриями, более основательное
определение абсолютного возраста комплексов, существенное уточнение стратиграфии и палеогеографии среднего вюрма. Удалось обнаружить и определить время наиболее ранних верхнепалеолитических слоев, которые имеют возраст более 40.000 лет
назад (Аникович и др. 2004; Синицын и др. 2004).
Как отметил М.В. Аникович, "нижняя хронологическая граница раннего верхнего палеолита Костенковско-Борщевского района определяется началом
Среднего Валдая; в "абсолютном" исчислении (по
ISRL датам) – 45 т.л.н." (Аникович 2004). Выявлены два варианта верхнего палеолита, из которых
один, представленный слоем III стоянки Костенки
12, относится к стрелецкой культуре, соответствуя
селетоидному технокомплексу, а второй (Костенки
14/IVб) - к типичному верхнему палеолиту с многочисленными костяными изделиями и некоторыми
архаичными формами орудий (Синицын 2000). Последний весьма специфичен и не имеет аналогий в
верхнем палеолите Восточной Европы . Индустрия
этого слоя, если принять наиболее раннюю дату
(>40.000 лет), может быть по времени сопоставлена
с европейским "прото-ориньяком". Возможно, если
учесть наличие двусторонних форм, аналогичных
тем, которые обнаружены Синицыным в слое слое
IVб, каменная индустрия нижележащего слоя IV
стоянки Костенки 12 может рассматриваться как вариант архаичного верхнего палеолита отличного от
стрелецкой культуры.

В этой связи можно указать на такой памятник
конца среднего палеолита, как Шлях, расположенного в Волгоградской области, где в технологии
расщепления камня хорошо прослеживаются черты верхнего палеолита, позволяя рассматривать
индустрии слоев 8-9 в качестве "переходных" (Нехорошев 1999, 2004). Эта своеобразная каменная
индустрия, которая имеет возраст 40.000-44.000
лет назад, дает представление о непосредственной
трансформации регионального среднего палеолита
в верхний посредством, прежде всего, технологических инноваций, в то время, как набор каменных
орудий остается преимущественно среднепалеолитическим. Правда, по настоящему назвать эту индустрию переходной сложно по той причине, что нам
сегодня неизвестны ни исходный, ни заключительный этапы конкретного процесса трансформации
регионального среднего палеолита в верхний, т.е.
неизвестны пока ни "предки", ни "потомки"..
Время и место появления верхнего
палеолита в Европе
В данной связи можно поставить вопрос о причине появления переходных и древних ориньякоидных
индустрий именно в среднем вюрме. Важно подчеркнуть, что наиболее древние из них обнаружены на
Балканах, в центре Восточной и отчасти в Центральной Европе, а также на северо-западном и западном
побережье Средиземного моря (Каталония, Прованс,
Лигурия). Они указывают на достаточно раннее появление здесь подлинного верхнего палеолита. Если
опираться на абсолютную хронологию, то это произошло преимущественно в период средневюрмского интерстадиала хенгело, хотя отдельные наиболее
древние даты (свыше 40.000 лет назад) указывают на
то, что данный процесс, вероятно, начался несколько
раньше. В этот период на территории практически
всей Европы все еще продолжали существовать разнообразные мустьерские варианты.
В течение интерстадиалов среднего вюрма климат был умеренный и относительно влажный. Напротив, во время предшествующей кислородно-изотопной стадии 4, которая отождествляется отечественными геологами с Калининским оледенением,
а западными – с ранним пленигляциалом, климат
был очень холодным и сухим. Этот относительно
кратковременный (длился примерно 10.000 лет) отрезок вюрма по причине существенного ухудшения
климата представляется нашими геологами как период серьезной природной катастрофы (Лаврушин
и др. 2002). На значительной части Восточной и
Центральной Европы преобладали тундро-степь
и холодная перигляциальная степь с отдельными
островками лесов вдоль речных долин.
В среднем вюрме отмечено некоторое потепление, леса получили более широкое распространение. В спорово-пыльцевых спектрах появились в

Проблемы начального верхнего палеолита в Европе

небольшом количестве широколиственные породы
деревьев, включая дуб, граб, вяз, липу (Болиховская
1995), а также орешник. Наиболее теплыми были
более поздние интерстадиалы – хенгело и паудорф.
Для понимания особенностей изменения природных условий в этот отрезок плейстоцена очень важны новые данные геологического, палинологического и палеозоологического изучения разреза стоянки Костенки 12, соответствующего (по А.Н. Рогачеву) уровню "нижней гумусированной толщи", где
вскрыты отложения значительной части среднего
вюрма, относящиеся к хронологическому интервалу 55.000 - 40.000 лет назад (Левковская и др. 2005).
Здесь удалось установить, что в течение всех интерстадиалов, представленных ископаемыми почвенными горизонтами, существовали благоприятные
климатические условия для обитания первобытных
людей. Во время кратковременных холодных стадиалов, которые прослеживаются в основании и в
верхней (слой III) части разреза, широколиственные
породы деревьев не исчезали целиком. В целом, в
среднем вюрме, по сравнению со ранним пленигляциалом (кислородно-изотопная стадия 4), климатические условия были весьма благоприятными для
расселения древнейших сапиентных форм людей в
пределах Европы.
Почему же так называемый "переходный" процесс совпал в Европе с этим временем, достигнув
апогея где-то 40.000-38.000 лет назад, то есть в период относительно теплого интерстадиала хенгело? На этот вопрос пока нет убедительного ответа.
Можно предложить лишь следующую, пока слабо
обоснованную, гипотезу, если принять широко распространенное ныне положение, согласно которому
верхний палеолит в чистом виде, представленный
ориньякским ("прото-ориньякским") технокомплексом, проник в Европу из неизвестных пока областей
Среднего Востока, где предполагается формирование очень древнего преориньяка (Bolus 2004, 37).
Наиболее благоприятные условия для подобного продвижения сложились еще (или уже!) во время
раннего пленигляциала (кислородно-изотопная стадия 4), когда в результате начавшейся новой фазы
вюрмского оледенения и очень значительного похолодания уровень Мирового океана резко понизился. Причем, если говорить о позднем плейстоцене,
то наиболее масштабная регрессия соответствовала именно этому времени (Веклич 1989). В тот
период Черное море стало практически закрытым
водоемом. По образовавшемуся перешейку между
Малой Азией и Балканами сапиентные формы людей – предполагаемые носители ориньякоидного
технокомплекса – могли свободно проникать через
Балканы на территорию Европейского континента.
Другой "перешеек" вероятно представлял собой
остров Сицилия. Аналогичную роль мог играть и
Гибралтар, через который первобытные люди на-

9

чали проникать из Северной Африки в Европу, как
считал Франсуа Борд, еще в середине ашельской
эпохи (Bordes 1966).
Во время раннего пленигляциала и, позднее, в
среднем вюрме, как можно предположить, начались
разнообразные контакты с жившими здесь неандертальцами, которые были аборигенным населением,
прекрасно адаптированным к разнообразным биотопам Европейского континента. Эти контакты,
имевшие разные проявления, через некоторое время привели к появлению архаичных селетоидных
индустрий. Последние, как справедливо отметил
М.В. Аникович, несмотря на наблюдаемую культурную специфику, проявлявшуюся в разных регионах
Европы, представляли своеобразное "европейское
единство", исторический смысл которого состоял в
аккультурации и ассимиляции местных мустьерцев
пришлым населением, принесшим сложившиеся
традиции верхнего палеолита (Аникович 2004, 90).
Однако начать интенсивное освоение этой территории стало возможно лишь значительно позднее,
в условиях более благоприятного климата средневюрмских межстадиалов, ибо в предшествующее
время природные условия были очень суровыми.
Отсюда следует, что пришельцам был необходим
определенный период адаптации к новым, экстремальным экологическим условиям. В интерстадиалах среднего вюрма и особенно хенгело, напротив,
условия для жизни людей становятся более благоприятными, что связано с распространением теплолюбивых форм растений, включая дуб, граб и орешник (Болиховская, Пашкевич 1982), увеличивших
возможности собирательства – дополнительного
источника пищи. Одновременно появилась возможность более широкого выбора пригодных для обитания биотопов. В это время началось движение в
глубину материка, причем для этой цели использовались, как долина Дуная, так и кромка северного
побережья Средиземного моря.
В свою очередь, существенные различия "прото-ориньякских" каменных индустрий Балкан и
северного Средиземноморья позволяют предположить, что эти территории заселялись не из одного
источника. Кроме балканского "моста", могли быть,
напомню еще раз, и другие – Сицилия и Гибралтар.
По ним древние "прото-ориньякцы" проникали в
Европу. Затем, при благоприятных климатических
условиях, расселение шло либо вверх по Дунаю в
центральную часть континента, заняв последовательно южную Германию, возможно Нижнюю Австрию, либо вдоль побережья Средиземного моря,
захватив северную Италию, южную Францию и
Испанию (Bolus 2004, 37). Одновременно в ряде
европейских регионов, представляющих из себя
своеобразные "неандертальские рефугиумы", продолжало обитать коренное население – европейские
классические неандертальцы – творцы каменных

10

Николай АНИСЮТКИН

индустрий мустьерского типа. Возможно, это были
те популяции, которые в силу ряда причин остались
за пределами аккультурационного процесса.
В этой связи встает вопрос о месте ("прародине") формирования ранней верхнепалеолитической
индустрии нижних слоев Костенок 14 и 17, расположенной далеко на северо-востоке от предполагаемых исходных точек "миграции". Во всяком
случае следует обратить внимание на то, что этот
начальный верхний палеолит сложно увязать с балканским "прото-ориньяком" не только по причине
удаленности и типологического различия. Достаточно указать на то, что на территории Восточного
Прикарпатья, включая юго-западную часть Русской
равнины, которая расположена непосредственно
севернее ареала "бачокириена" и по которой могла
проходить вероятная миграция древнейшего "прото-ориньяка", не найдено ориньякоидного верхнего
палеолита древнее 35.000 лет. Так наиболее ранняя
эдесь каменная индустрия – верхний слой стоянки
Стинка 1, которая может рассматриваться, как переходная или даже начальная верхнепалеолитическая,
относится к одному из вариантов специфического
селетоидного технокомплекса ("молдавский селет"), где ориньякоидные скребки сочетаются со
среднепалеолитическими орудиями и бифасами
листовидных форм (Анисюткин 2005). Памятники
же региона, которые описаны как "ориньякские"
(слои 1a,1b стоянки Рипичени-Извор, нижние слои
Миток Малу Галбен), имеют более поздний возраст.
К их числу можно отнести и комплекс Кулычивки.
Параллельно здесь же сосуществовали позднейший
"микок" слоя 5 Рипичени-Извор, а также леваллуамустьерская индустрия, выявленная в средневюрмских слоях стоянок Молодова 1 (слои 1-3) и Молодова 5 (слои 11а, 11б, 10а, 10б, 10в), самые верхние
из которых определены как "постмустье" (Черныш
1982, 1987). Таким образом "проход" в центр Русской равнины не был востребован: на Юго-Западе
Русской равнины нет следов соответствующего по
времени "чистого" древнего верхнего палеолита. К
тому же территория Крыма, по которой могла бы
гипотетически проходить вероятная миграция, являлась неандертальским рефугиумом, представленным многочисленными мустьерскими памятниками
с поздними абсолютными датами (Степанчук 2002).
Заключение
Итак, можно сделать общий вывод о том, что
подавляющее большинство стоянок начального
верхнего палеолита (или "прото-ориньяка") известны в Европе с середины среднего вюрма, т.е. 40.00036.000 лет назад, соответствуя интерстадиалу хенгело. В это время индустрии данного технокомплекса
уже освоили определенные европейские территории. Можно предполагать, что начальная фаза проникновения имеет более ранний возраст, соответ-

ствуя одному из более ранних средневюрмскомих
интерстадиалов. Так называемые "переходные" индустрии, соответствующие селетоидному технокомплексу (Аникович 2004), являются несколько более
древними. В частности, слой III Костенок 12 связан
с отложениями, которые формировались в умеренном климате, соответствуя началу межстадиала хенгело, а нижележащие слои IV-V сопоставимы даже с
интерстадиалом моерсхофд (Левковская и др. 2005,
114). Этому же времени могут соответствовать такие "переходные" индустрии Европы как богунисиен и селет (Svoboda 1990).
Что касается мест, откуда древнейший верхний
палеолит смог бы проникнуть на территорию Европейского континента, то здесь выявляются существенные трудности, которые, учитывая состояние
имеющихся источников, не позволяют сделать более или менее обоснованный однозначный вывод.
Здесь мы имеем дело с загадкой, для решения которой у нас пока нет необходимых данных. Может
быть следует согласиться с Л.Б. Вишняцким, который считал гипотезу поисков азиатских корней европейского палеолита малоправдоподобной (Вишняцкий 2000).
Возможно только материалы Бачо Киро и Темната оставляют какие-то призрачные надежды полагать, что именно здесь первые "прото-ориньякцы" проникли на север Балкан, а затем по Дунаю
прошли далее в Европу. Однако, если принять во
внимание некоторое различие между индустрией
бачокириена и раннеориньякскими каменными индустриями Кремса и Фогельхерда, то и эта гипотеза
имеет мало шансов на признание.
Что касается "прото-ориньяка" европейского
Средиземноморья, то миграция его предшественников из Северной Африки весьма сомнительна.
Здесь до сих пор вообще неизвестны ориньякоидные индустрии, что естественно находится в прямой зависимости от степени изученности данной
территории. Необходимо помнить, что самые неожиданные открытия могут быть даже на хорошо
изученных территориях, к числу которых трудно
отнести Северную Африку. Тем не менее, следует
принимать во внимание расположение стоянок средиземноморского "прото-ориньяка" вдоль морского
побережья, а также использование их обитателями
"импортного" кремневого сырья, которое не было
известно аборигенному мустьерскому населению.
Последние использовали только местные породы
камня (Onoratini 2004, 241). Это возможно указывает на то, что "прото-ориньякцы" еще плохо знали ту
территорию, на которую они пришли.
К тому же нельзя исключать и иных интерпретаций. В данной связи укажу на то, что еще в мустьерскую эпоху на рассматриваемой приморской
территории Средиземного моря отмечен лишь один
вариант – "мустье типичное, обогащенное скребла-

Проблемы начального верхнего палеолита в Европе

ми", которое ранее было описано как Charantien
atenue. Для этого варианта характерно преобладание леваллуазской технологии расщепления камня,
обилие остроконечных форм, включая остроконечники леваллуазские и мустьерские, единичные лимасы, скребла конвергентные и угловатые (dejetes).
Памятники этого варианта преобладали преимущественно в прибрежной зоне, а в расположенной по
соседству гористой части побережья были выявлены и иные мустьерские варианты (Lumley 1969;
Анисюткин 1994). Этот пример может указывать на

11

то, что наблюдаемое единообразие не обязательно
следует связывать только с культурно-генетическим
фактором.
Таким образом, если время появления и распространения в Европе начального верхнего палеолита
может быть сегодня установлено в пределах 45.00038.000 лет тому назад, то вопрос о месте формирования начального "прото-ориньякского" технокомплекса остается открытым. Необходимы дополнительные данные, которые позволят выявить более
обоснованные варианты решения этой проблемы.

Библиография

Аникович 2004: М.В. Аникович, Ранняя пора верхнего палеолита Восточной Европы. В сб.: Костенки и ранняя пора
верхнего палеолита Евразии (Воронеж 2004), 86-91.
Аникович и др. 2004: М.В. Аникович, Дж.Ф. Хоффекер, В.В. Попов, И.Е. Кузьмина, Г.М. Левковская, Г.А. Поспелова,
С. Форман, В.Т. Холлидей, Новые данные о многослойной стоянке Костенки 12 (Волковская). В сб.: Костенки и ранняя
пора верхнего палеолита Евразии (Воронеж 2004), 18-38.
Анисюткин 1994: Н.К. Анисюткин, Проблема трансляции культуры в раннем и среднем палеолите. В сб.: Культурные трансляции и исторический процесс (палеолит-средневековье). Тематический сборник научных статей. Санктпетербургский государственный университет (Санкт-Петербург 1994), 20-37.
Анисюткин 2005: Н.К. Анисюткин, Палеолитическая стоянка Стинка 1 и проблема перехода от среднего палеолита к
верхнему на Юго-Западе Восточной Европы (Санкт-Петербург 2005).
Бозинский 2002: Г. Бозинский, Верхний палеолит Германии в структуре палеолита Европы. В сб.: Верхний палеолит-верхний плейстоцен: динамика природных событий и периодизация археологических культур (Санкт-Петербург. 2002), 8-19.
Болиховская, Пашкевич 1982: Н.С. Болиховская, Г.А. Пашкевич 1982, Динамика растительности в окрестностях стоянки
Молодова 1 в позднем плейстоцене. В сб.: Молодова 1. Уникальное мустьерское поселение на Среднем Днестре (Москва
1982), 120-145.
Болиховская 1995: Н.С. Болиховская, Эволюция лессово-почвенной формации Северной Евразии (Москва 1995) .
Борисковский 1963: П.И. Борисковский, Очерки по палеолиту бассейна Дона. МИА № 121 (Москва-Ленинград 1963).
Веклич 1989: М.Ф. Веклич, Этапы развития природы Черного и Азовских морей в четвертичное время и их корреляция с
континентальными обстановками. В сб.: Четвертичный период. Палеогеография и литология (Кишинев 1989), 102-118.
Вишняцкий 2000: Л.Б. Вишняцкий, «Верхнепалеолитическая революция»: география, хронология, причины. Stratum
plus 1, 2000, 245-271.
Вишняцкий 2004: Л.Б. Вишняцкий, Человек в лабиринте эволюции (Санкт-Петербург 2004).
Лаврушин и др. 2002: Ю.А. Лаврушин, Е.А. Спиридонова, Г.В. Холмовой, Календарно-событийная стратиграфия позднего неоплейстоцена. В сб.: Третье Всероссийское совещание по изучению четвертичного периода. Материалы совещания. Том 1 (Смоленск 2002), 143-145.
Левковская и др. 2005: Г.М. Левковская, Дж.Ф. Хоффекер, М.В. Аникович, С.Л. Форман, В.Т. Холлидэй, Г.А. Поспелова, В.В. Попов, Л.А. Карцева, В.Я. Стеганцева, А.Ф. Санько, Климатостратиграфия древнейших палеолитических
слоев стоянки Костенки 12 (Волковская). В сб.: Проблемы ранней поры верхнего палеолита Костенковско-Борщевского района и сопредельных территорий. Труды Костенковско-Борщевской археологической экспедиции. Вып. 3 (СанктПетербург 2005), 93-130.
Нехорошев 1999: П.Е. Нехорошев, Технологический метод изучения первичного расщепления камня среднего палеолита (Санкт-Петербург 1999).
Нехорошев 2004: П.Е. Нехорошев, Стоянка Шлях - памятник финала среднего палеолита на Русской равнине. В сб.:
Костенки и ранняя пора верхнего палеолита Евразии (Воронеж 2004), 115-117.
Рогачев 1957: А.Н. Рогачев, Многослойные стоянки Костенковско-Боршевского района на Дону и проблема развития культуры в эпоху верхнего палеолита на Русской равнине. Палеолит и неолит III. МИА № 59 (Москва-Ленинград 1957), 9-134.
Смирнов 1991: Ю.А. Смирнов, Мустьерские погребения Евразии (Москва 1991).
Синицын 2000: А.А. Синицын, Нижние слои Костенок 14 (Маркина гора) в контексте проблематики раннего верхнего
палеолита. Stratum plus 1, 2000, 125-146.
Синицын и др. 2004: А.А. Синицын, Дж.Ф Хоффекер, Г.В. Синицына, Е.А. Спиридонова, Е.Г. Гуськова, С. Форман, А.К.
Очередной, А.А. Бессуднов, Д.С. Миронов, Б. Рейнолдс, Костенки 14 (Маркина гора). В сб.: Костенки и ранняя пора
верхнего палеолита Евразии: общее и локальное (Воронеж. 2004 ), 39-59.
Соффер 2000: О. Софер, Неандертальские рефугиумы и архаичный образ жизни. Stratum plus 1 2000, 236-244.
Степанчук 2002: В.Н. Степанчук, Поздние неандертальцы Крыма. Киик-кобинские памятники (Киев 2002).
Степанчук 2005: В.Н. Степанчук, Вопросы перехода к верхнему палеолиту в свете новых данных по Крыму и югу Восточно-Европейской равнины. В сб.: Проблемы ранней поры верхнего палеолита Костенковско-Борщевского района и
сопредельных территорий (Санкт-Петербург 2005). С. 193-233.
Черныш 1982: А.П. Черныш, Многослойная палеолитическая стоянка Молодова 1. В сб.: Молодова 1. Уникальное мустьерское поселение на Среднем Днестре (Москва 1982), 6-102.
Черныш 1987: А.П. Черныш, Эталонная многослойная стоянка Молодова V. Археология. В сб.: Многослойная палеолитическая стоянка Молодова V. Люди каменного века и окружающая среда (Москва 1987), 7-93.

12

Николай АНИСЮТКИН

Aufferman, Orschiedt 2002: B. Aufferman, J. Orschiedt, Die Neandertalen. Eine Spurensuche. Archaologie in Deutschland
(Stuttgart 2002).
Bazile 2002: F. Bazile, Le premier Aurignacien en France mediterraneenne. Un bilan. UNED. Espacio, Tiempo y Forma. Serie
1, Prehistoria y Arqueologia 15, 2002, 215-236.
Bolus 2004: M. Bolus, Der Ubergang vom Mittel- zum Jungpalaolithikum in Europa. Germania 82, 1, 2004, 1-54.
Bordes 1966: F. Bordes, Acheulian cultures in Southwest France. In: Studies in Prehistory (Calcuta 1966), 49-55.
Cârciumaru 1985: М. Cârciumaru, La relation Homme-environnement element important de la dynamique de la Societe Humaine
au cours du Paleolithique et de l’Epipaleolithique sur la territorie de la Roumanie. Dacia N.S. XXIX, 1-2, 1985, 7-34.
Hahn 1977: J. Hahn, Aurignacien. Das altere Jungpalaolithikum in Mittel- und Osteuropa. In: Fundamenta A 9 (Koln-Wien 1977).
Ginter et al. 2000: B. Ginter, J.K. Kozlowski, J.L. Guadelli, H. Laville. Temnata Cave. Excavations in Karlukovo Karst Area,
Bulgaria. Bd. 2,1 ( Krakow 2000).
Hoffecker 2002: J.F. Hoffecker Desolate landscapes. Ice-Age Settlement in Eastern Europe (New Brunswick, New Jersy and
London 2002).
Kozlowski 1982: J.K. Kozlowski (Ed.), Excavation in the Bacho Kiro (Warszawa 1982).
Kozlowski 2003: J.K. Kozlowski, The first half of the last Interpleniglacial chronology environment and cultures. In:
Chronologiques geophysiques et archeologiques du Paleolithique Superieur. Comptes-rendus du Colloque international de
Ravello (3-4 Mai 1994) (Bari 2003), 197-204.
Lumley-Woodyear 1969: H. Lumley-Woodyear, Le Paleolithique inferieur et moyen du Midi Mediterraneen. Gallia Prehistoire
(Paris 1969).
Mook 1982: W.G. Mook, Radiocarbon dating. In: Excavation in the Bacho Kiro. (Warszawa 1982), 168.
Onoratini 2004: G. Onoratini, Le Protoaurignacien: premiere culture de l’Homme moderne de Provence et Ligurie. L’Antropologie
108, 2004, 239-249.
Păunescu 1988: A. Păunescu, Chronologie du Paleolithique moyen en Roumanie dans le contexte de celui de la Europe CentreOrientale et Meridionale. In: Le Homme de Neandertal. Vol. 1. La Chronologie (Liege 1988), 73-86.
Svoboda 1990: J. Svoboda, The Bohunician. In: Feuilles de Pierre. Les industries a pointes foliacees du Paleolithique superieur
europeen. Actes du Colloque de Cracovie 1989. ERAUL 42, 990, 199-211.
Николай Анисюткин, доктор исторических наук, Институт истории материальной культуры Российской Академии
наук, Дворцовая набережная 18, Санкт-Петербург, Россия.

МЕЗОЛИТ ПРУТО-ДНЕСТРОВСКОГО МЕЖДУРЕЧЬЯ
Сергей КОВАЛЕНКО, Кишинэу

Mezoliticul din interfluviul Prut-Nistru. Studierea artefactelor de silex şi a resturilor faunistice descoperite în siturile datate în holocenul timpuriu din spaţiul pruto-nistrean permite evidenţierea în evoluţia mezoliticului a două etape
principale. Începutul fiecărei etape coincide cu migrarea unei populaţii alohtone. În etapa timpurie pătrund dinspre vest
în stepele nord-pontice purtători ai tradiţiilor culturale Beloles’e, influenţa cărora se resimte şi în zona Prutului de Mijloc. În etapa târzie se constată o migraţie a populaţiei dinspre răsărit. Iniţial în zona de silvostepă apar monumente de
tip Kukrek, apoi în regiunea de stepă apar staţiuni ale culturii Grebenniki şi ulterior, pe baza simbiozei a două industrii,
se formează o comunitate sincretică nouă. Un loc aparte îl ocupă zona Nistrului Mijlociu, unde tradiţiile epipaleolitice
s-au dovedit atât de puternice, încât ele s-au păstrat până la sfârşitul mezoliticului. Continuarea unor tradiţii mezolitice
se observă în câteva aşezări protoneolitice.
Изучение кремневых артефактов и остатков фауны со стоянок раннего голоцена Пруто-Днестровского
междуречья позволяет наметить два основных этапа в развитии мезолита. Начало каждого из них совпадает с миграцией инородного населения. На раннем этапе в причерноморские степи с запада проникают
носители традиций белолеского типа памятников, влияние которых прослеживается и в Среднем Попрутье. На позднем этапе отмечена миграция населения с востока. Вначале в лесостепной зоне появляются
кукрекские памятники, затем в степных районах возникают стоянки гребениковской культуры, а в дальнейшем на основе слияния двух индустрий формируется новая синкретическая общность. Особое положение
занимает Среднее Поднестровье, где эпипалеолитические традиции оказались настолько сильными, что сохранялись вплоть до конца мезолита. Продолжение мезолитических традиций наблюдается на нескольких
протонеолитических поселениях.
Mesolithic of Prut-Dniestr interfluve. The study of stone artifacts and faunal remains from Early Holocene sites
of Prut-Dniester interfluve allows recognizing of two major stages of the development of Mesolithic. The beginning of
each stage coincides with migration of alien population. At the early stage, Belolessian tradition bearers enter the North
Black Sea steppe area. Their cultural influence is recognizable in the middle stream area of Prut. A migration wave from
the East is characteristic of the late stage. The older Kukrek monuments occur in the forest-steppe zone; settlements of
Grebeniki culture appear some-what later in the steppe zone. The further fusion of those two cultures formed a new
syncretic community. The region of Middle Dniester represents a special case, since its Epipalaeolithic traditions were
particularly strong and preserved until the middle of Mesolithic. The maintained Mesolithic traditions were observed in
some Protoneolithic settlements.
Key words: Mesolithic, Epipalaeolithic, Belolessian tradition, Kukrek monuments, Grebenniki culture
Зависимость первобытных сообществ от изменений природы и климата не вызывает сомнений.
По этой причине совершенствование способов адаптации к среде обитания выступает как одна из главных составляющих развития человеческой культуры
в каменном веке. На каждом этапе взаимодействия
природы и общества вырабатывалась своя особая
модель поведения, связанная с определенным типом хозяйства, материальной культуры, образом
жизни (Смынтына 1997). В этой связи кардинальная
перестройка среды обитания в раннем голоцене, выRevista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 13–23

званная неуклонным потеплением, исчезновением
холодных перигляциальных степей, широким распространением древесно-кустарниковой растительности, казалось бы, должна была предопределить
быстрый переход к новой модели экономики. В действительности из-за различной палеогеографической зональности и ландшафтного окружения такое
происходило не сразу, не синхронно, и все тот же
природный фактор мог активизировать или тормозить процесс. Двойственный характер этого явления
может быть продемонстрирован на примере нашего

14

Сергей КОВАЛЕНКО

Рис. 1. Карта размещения мезолитических стоянок: 1 — Оселивка 1 и 3; 2 — Атаки 6; 3 — Кормань 4, Молодова
1 и 5; 4 — грот Брынзень, слой 1; 5 — Хараска 3; 6 — Бэдражий Векь; 7 — Рипичень-Извор; 8 — Костешть 5; 9 —
Ербичень; 10 — Фрумушика; 11 — Александровка 4; 12 — Ивановка 1-2; 13 — Гура-Каменка 6; 14 — Варваровка 9;
15 — Рогожень 11; 16 — Сенатовка 1-2; 17 — Подойма 3-4; 18 — Вермитка 4; 19 — Гиржево; 20 — Гребеники; 21 —
Заим; 22 — Белолесье; 23 — Мирное; 24 — Твардица; 25 — Кириет-Лунга; 26 — Зализничное; 27 — Дудулешты
2; 28 — Берешть Дялул Таберей; 29 — Бэняса 2; 30 — Сэрэтень; 31 — Таксобень; 32 — Кишкэрень (Лазо) 5; 33 —
Биличений Векь 12; 34 — Сакаровка 4.

Мезолит Пруто-Днестровского междуречья

региона. На юге, в зоне равнинных пространств причерноморской и буджакской степи, культурно-историческое развитие проходило быстро и спонтанно, в
результате чего мезолитические культуры появились
достаточно рано. На севере, в зоне холмисто-увалистого ландшафта и распространения лесостепи, где
палеоэкологическая обстановка позволяла сохранить прежний уклад хозяйства и кризис охотничьего
хозяйства еще не стал дестабилизирующим фактором, традиции верхнего палеолита сохранялись достаточно долго. Неравномерность темпов развития в
степи и лесостепи, ускоренный ход на юге (в частности, на Нижнем Днестре) и его запаздывание на севере (на Среднем Днестре), не являлось чем-то особенным. Сходные процессы проходили и в других
регионах, и в более позднее время. Так, в начале неолита на территории Пруто-Днестровского междуречья отмечено сосуществование двух сообществ с
разной системой ведения хозяйства. На степном юге
продолжал доминировать уклад охотников-собирателей, мезолитический по своей сути, в то время как
на лесостепном севере наблюдалось распространение первых общин, в хозяйстве которых примитивное земледелие и скотоводство начинало играть все
более заметную роль.
Отсутствие синхронности в ходе культурноисторических преобразований делает определение
нижней границы мезолита по археологическим
критериям неоднозначной. Это объясняет, почему
в желании найти некую грань между палеолитом и
мезолитом археологи вынуждены прибегать к проецированию исторических событий на геологическую временную шкалу. Это упрощает поиски самой грани и во многом обусловлено представлением о существовании опосредованной связи между
началом мезолита, с одной стороны, и переходом от
плейстоцена к современной геологической эпохе –
голоцену, с другой. Если это так, то начало мезолита
может быть очерчено исходя из данных палеоклиматологии, самые последние из которых основаны на
изучении гренландских ледниковых кернов (Виноградова, Киосак 2010). Они служат базой для современных климатических реконструкций на европейском континенте и в северной Атлантике. Эти данные не оставляют сомнений, что переход к раннему
голоцену и связанная с ним перестройка климата
произошла сравнительно быстро. Кардинальные изменения могли свершиться не более чем за 40 лет, а
их начало может быть обозначено датой в 8300 ВС.
С этого рубежа и на протяжении последующей тысячи лет, уже по данным археологии, наблюдалось
сосуществование и синхронное развитие эпипалеолитических и раннемезолитических культур.
К востоку от Карпат и, прежде всего, в Среднем
Поднестровье получили распространение эпипалеолитические памятники. К их числу относятся стоян-

15

ки с сохранившимся культурным слоем Оселивка I и
III, Атаки VI, горизонт «А» Кормани IV (рис. 1, 1-3),
местонахождения Подойма IV, Вермитка II (рис.1,
17,18) и ряд мелких пунктов находок микролитических изделий (Черниш 1975). По своему стратиграфическому положению, залеганию в слое бурых
суглинков, они отличны от лёссовых стоянок верхнего палеолита. Напротив существенных изменений
в наборе кремневого инвентаря этих стоянок не наблюдается. Судя по кухонным остаткам, основным
промысловым видом по-прежнему оставался северный олень, который доживает в Прикарпатье до
конца пребореала и может считаться индикатором
древности в рамках мезолита. К числу охотничьих
трофеев также относились лошадь (возможно тарпан) и представители типично раннеголоценового
териокомплекса – благородный олень, лось и тур.
Происхождение днестровского эпипалеолита
сомнений не вызывает. Он явился прямым продолжением местной позднемолодовской археологической культуры (Телегiн 1982, 158), относимой к
постграветтскому технокомплексу. Этим объясняется доминирование призматической техники раскалывания кремня и характерной для финального
палеолита структуры орудийного набора (рис. 2, 2538). Ведущие позиции в коллекциях занимают крупные односторонние нуклеусы, боковые и угловые
резцы, концевые скребки на широких пластинах и
отщепах, граветтские пластинки и микроострия с
притупленным краем. Встречаются конусовидные и
ладьевидные нуклеусы, проколки, вкладыши в виде
«прямоугольников» на удлиненных пластинках.
Инновации прослежены в некотором уменьшении
средних размеров используемых заготовок, в сравнительно большом числе микролитов-вкладышей,
распространении боковых и подокруглых форм
скребков, подготовленных на небольших отщепах.
На инородное влияние указывает появление в
составе эпипалеолитического инвентаря острий с
дугообразно подретушированной спинкой, напоминающих сегменты шан-кобинского типа, и так называемых архаичных удлиненных трапеций осокоровского типа (Залiзняк 1998, 122), обработка которых
не выходит за рамки традиций верхнего палеолита.
Это могло быть результатом контакта с восточными племенами, в одном случае крымского, в другом
нижнеднепровского происхождения. Нет пока оснований отказываться и от версии проникновения
вкладышей-сегментов из Среднего Попрутья, где такого рода изделия встречались еще в верхнем палеолите и составляли неотъемлемую часть орудийного
комплекса в раннем мезолите. Другим направлением культурного взаимодействия явились контакты
с северными племенами свидерско-аренсбургского
круга (Черниш 1975, 97). В подтверждение этого
обычно приводятся редкие находки наконечников с

16

Сергей КОВАЛЕНКО

Рис. 2. Кремневый инвентарь с раннемезолитических стоянок Белолесье (1-24), Молодова 5 и 1, слой 1
(25-38). По материалам В.Н. Станко и А.П. Черныша.

Мезолит Пруто-Днестровского междуречья

Рис. 3. Кремневый инвентарь со стоянки Таксобены (1-15) и памятников кукрекской культуры (16-43).
По материалам И.А Борзияка и Д.Я. Телегина.

17

18

Сергей КОВАЛЕНКО

черешком, обработанным плоской вентральной ретушью, и рубящие орудия типа транше. И, наконец,
на самом позднем памятнике днестровского эпипалеолита – стоянке Атаки VI – зафиксирован особый
тип вкладышей с вентральной подтеской, знаменующих собой проникновение традиций кукрекской
культуры.
Несколько иной была ситуация на юге в зоне степей, где на этапе становления мезолитической культуры наблюдались кризисные явления в охотничьем
хозяйстве, связанные со снижением плотности биоресурсов, вызванной исчезновением бизона, главного промыслового вида в эпоху верхнего палеолита.
Следствием этого стало резкое уменьшение числа
стоянок, рассредоточение охотничьих общин по кормовой территории, расселение их мелкими группами
по берегам мелких рек и балок. После относительной
стабилизации природного окружения с появлением
на степных просторах тура, восстановлением популяций лошади и сайгака, сюда продвигаются мезолитические охотники со Среднего Подунавья (Станко
1972, 255; 1985, 44), известные по памятникам Куина-Туркулуй II, Бэйле Херкулане II, Сексард Паланк.
Не исключено, что в контакте с редким населением
аборигенов, возникают первые памятники типа Белолесье (рис. 1, 22), чей радиоуглеродный возраст укладывается в диапазон 8550-7550 ВС. Они отличались
своеобразием, свойственным романелло-азильскому
технокомплексу Южной Европы, к которому не без
основания относят и шан-кобинскую культуру Крыма (Бибиков, Станко, Коен 1994, 151).
Для белолеского типа памятников характерно
сохранение верхнепалеолитической техники раскалывания кремня и внедрение в обиход геометрических вкладышей (Станко 1985). Кремневый инвентарь приобрел более микролитичный облик (рис. 2,
1-24). Небольшие по размерам плоские нуклеусы
использовались для получения грубых утолщенных
пластинок. Правильно ограненные сколы и микропластины производились редко. Большинство изделий с вторичной обработкой составляют скребки
на укороченных пластинах и утолщенных отщепах,
включая округлые, подокруглые и миниатюрные
формы. Встречаются резцы, косые острия, проколки, сверла. Особый колорит всему комплексу придает выразительная группа геометрических микролитов, основную часть которых составляют сегменты
разнообразных форм. Среди них особое внимание
привлекают мелкие сегменты сюреньского типа и
переходная форма от сегментов к трапециям с обработанной вершиной. Единичны находки трапеций с отлогой противолежащей ретушью по краям,
равнобедренные треугольники и прямоугольники с
крутой притупляющей ретушью.
Сходный характер кремневой индустрии имеют
памятники раннего мезолита Среднего Попрутья.

На стоянках Хараска III и Таксобень (рис. 1, 5,31;
Борзияк 1982, 86-95) собраны небольшие, но показательные коллекции, отражающие специфику
белолеских памятников. Версия о проникновении
среднедунайских традиций не только в междуречье Дунай-Днестр, но и на Средний Прут, находит
подтверждение в составе кремневых изделий обоих
комплексов. Легко уловимое сходство заметно по
преобладанию призматических нуклеусов с уплощенным фронтом скалывания, при доминировании
мелких скребков и присутствию геометрических
вкладышей, в частности сегментов. Есть и более
точные индикаторы в виде сегмента-микролита и
переходной формы от сегмента к трапеции с подработанной вершиной в Таксобень (рис. 3, 1-2), крупной симметричной трапеции с отлогой ретушью по
краям в Хараске III. При этом колорит среднепрутских памятников дает основания для их рассмотрения в качестве самостоятельного явления, как отдельного варианта раннемезолитической культуры.
Убедительным аргументом в пользу такого видения,
можно считать появление в технике раскалывания
кремня признаков применения ручного отжима, на
что указывают негативы от снятия узких пластинок
на единичных нуклеусах. На этих памятниках отмечена более весомая доля мелких пластин и сечений,
резцов и пластинок с притупленным краем, а среди
скребков – боковых разновидностей. В более развитом комплексе Таксобень нашла отражение связь с
носителями традиций кукрекской культуры, проникающих на Прут в конце раннего мезолита.
На позднем этапе развития мезолитических
культур в Пруто-Днестровского междуречье, начиная с бореала, природно-климатическая обстановка
несколько улучшилась. Это не замедлило сказаться
на росте плотности населении, появлении базовых
поселений, интенсификации хозяйственной деятельности. Возросшая конкуренция за биоресурсы
стимулировала распространение прогрессивных
технологий и способов ведения охоты. С одной стороны, это привело к угасанию эпипалеолитической
культуры на Среднем Днестре, с другой, к усложнению этнокультурного развития на остальной территории. На Средний Прут и Реут проникают кукрекские мигранты, а степную зону активно осваивают
представители гребениковской культуры, полностью сменившие своих предшественников.
Появление кукрекских традиций на левом берегу Прута известно по материалам со стоянки Бэдражий Векь (Старые Бедражи) (рис. 1,6; Chetraru,
Covalenco 1999). Продвижение инородцев не носило массового характера и к тому же они располагались на границе лесостепи и степи. Почему они не
осваивали привычные для своего проживания степные районы, остается загадкой. Представление о кукрекской культуре можно составить по памятникам

Мезолит Пруто-Днестровского междуречья

Каменная Могила в Приазовье, Игрень 8 в Днепровском Надпорожье, Абузова Балка на Южном Буге.
Для них характерно использование микропластинчатой техники скалывания, основанной на конических и карандашевидных нуклеусах, и внедрение
особых типов вкладышей (рис. 3, 16-43). Среди
последних выделяются сечения пластинок с притупленным краем, пластинки со скошенным концом и
собственно кукрекские вкладыши на сечениях широких пластинах с плоской подтёской. Другие типы
микролитов, в частности трапеции, встречаются в
виде исключения. На этих стоянках распространены
многочисленные подокруглые скребки и плоские
аморфные резцы, подготавливаемые из массивных
отщепов, сколотых с дисковидных нуклеусов.
Распространение кукрека до Прута связано с
широкой экспансией из Поднепровья, где известна
группа ранних памятников этой культуры. Это движение на запад в сходные по своим экологическим
условиям районы, но отличные по сырьевой базе,
привело к инверсии некоторых технических параметров кремневого инвентаря. В коллекции Бэдражий
Векь (Старые Бедражи) (Chetraru, Covalenco 1999,
25-28) в меньшей степени заметна микролитизация,
свойственная более развитым индустриям кукрека.
Раскалывание кремня велось не столько при помощи отжимной техники с конических и карандашевидных нуклеусов, сколько в ударной технике с плоских ядрищ. Предпочтением в изготовлении орудий
пользовались пластины и отщепы средних размеров. Число микропластин в этом комплексе крайне
мало. Среди скребков встречаются чаще концевые
и боковые формы, чем подокруглые. Вкладышипластинки с притупленным краем не характерны,
но представлены в большом количестве типичные
кукрекские вкладыши с плоской чешуйчатой и ламелярной подтёской.
Кукрекские охотники на тура из пограничья лесостепи и степи активно контактировали со степными охотниками гребениковской культуры. Но если
вначале бореала они обитали раздельно, то с середины VII тыс. до н.э. начинается процесс интеграции
этих культурных сообществ (Коваленко, Цой 1999,
259). Особый импульс такому развитию придало совместное освоение дунай-днестровского междуречья
и переход на правобережье Прута. При этом облик
нового синкретического образования определяли
традиции гребениковской культуры. В это же время
проходило проникновение гребениковцев в малозаселенную долину р. Реут, где они присоединились к
редкому кукрекскому населению, в преддверии проникновения туда раннеземледельческих племен.
Гребениковская культура была распространена
на большой части Северо-Западного Причерноморья, а её прародиной традиционно считается днестровско-бугское междуречье. Именно здесь про-

19

слежены истоки этой культуры, тут же выявлены
ранние памятники, в инвентаре которых нет кукрекского влияния или оно сведено к минимуму. На
стоянках Гребенники (рис. 1,20; Григорьева 1960),
Познанка и в мезолитическом комплексе Гиржево
(рис. 1,19; Станко 1967) достаточно четко выражена
микролитизация кремневого инвентаря, в развитой
форме представлена вкладышевая техника. Показательно сочетание коротких плоских и уплощенных
нуклеусов, восходящих по технике раскалывания
к памятникам типа Царинки (Смольянинова 2002,
90-108), а также конических и карандашевидных
форм, в раскалывании которых использовался ручной отжим. Из производимых полуфабрикатов для
изготовления скребков преимущественно отбирались отщепы, а для выделки вкладышей-трапеций
пластинки. Количество мелких пластин без вторичной обработки сравнительно не велико, но среди
них достаточно много сечений трапециевидной и
прямоугольной форм. Половину от всех орудий в
коллекции этих памятников составляют скребки на
небольших отщепах. Часто это округлые, боковые
и миниатюрные экземпляры. Резцы не характерны.
Четвертая часть орудий приходится на средневысокие симметричные трапеции, реже низкие трапеции
и параллелограммы.
Последующее освоение новых земель к западу
от Днестра нашло отражение в хозяйстве и наборе
кремневого инвентаря. Этот процесс проходил поэтапно и очерчивается несколькими радиоуглеродными датами, полученными для стоянок Мирное
(рис. 1,23; Станко 1982) из Дунай-Днестровского
междуречья и Сэрэтень (рис. 1,30; Кетрару 1973,
153-155; Covalenco, Chetraru 1996; Коваленко, Кетрару 1997) из Нижнего Попрутья. В первом случае,
новые калиброванные даты из лаборатории Гронингема определяют интервал времени в 6400-6000
ВС, во втором, данные из Киевской лаборатории
указывают на возраст 5630-5230 ВС (Бiaджi, Станко, Кiосак 2008). Вероятно, запрутские памятники
Бэняса I и II, Берешть Дялул Таберей (рис. 1, 28,29;
Brudiu 1974, 131-137), а также реутские памятники Фрумушика (рис. 1, 10; Черниш 1975, 100-106),
Варваровка IX (Кетрару 1969, 83) и мезолитический
комплекс Кишкэрень (Лазо) V (рис. 1, 32; Борзияк,
Бикбаев 1981; Ларина и др. 1997), датируются этим
же временем или еще позже.
На осваиваемых территориях формируется новое
образование – синкретическая гребениковско-кукрекская позднемезолитическая культура. Для кремневой
индустрии памятников этой культуры характерно изменение соотношения между плоскими и карандашевидными нуклеусами в пользу последних, значительное увеличение доли пластинок и микропластинок в
составе заготовок-полуфабрикатов, появлении массы
микроскребков, включая боковые, округлые, ногте-

20

Сергей КОВАЛЕНКО

Рис. 4. Кремневый инвентарь со стоянки Сэрэтень.

Мезолит Пруто-Днестровского междуречья

Рис. 5. Кремневый инвентарь со стоянки Биличений Векь 12.

21

22

Сергей КОВАЛЕНКО

видные. Среди микролитов-вкладышей, помимо трапеций, получают распространение мелкие пластинки
с притупленным краем, косые острия, кукрекские
вкладыши и пластинки с подтёской. Каждый из памятников, при всей унификации инвентарного набора, имеет свои особенности. К примеру, в Сэрэтень
(рис. 4) сохраняют свое значение плоские нуклеусы,
раскалываемые уже с помощью ручного отжима, наблюдается исключительно высокая степень микролитизации кремневого инвентаря, в котором много
мелких пластинок и их сечений, получают широкое
распространение ногтевидные скребки, миниатюрные трапеции, но встречаются также выразительные
кукрекские вкладыши и микропластинки с притупленным краем. Во Фрумушике, напротив, много
карандашевидных и конических ядрищ, которые сочетаются с неправильно призматическими нуклеусами, наблюдается доминирование пластин-заготовок
над пластинками, а среди вкладышей прослеживается
преобладание кукрекских форм.
Продолжение традиций гребениковской культуры заметно по материалам протонеолитических памятников Биличений Векь (Старые Биличены) XII
(рис. 1,3; Коваленко 2004) и Сакаровка IV (рис. 1,34;
Ларина и др. 1997, 63-68), исследованных на правобережных притоках Реута. В индустрии этих памятников гребениковский компонент выражен достаточно четко через плоские нуклеусы, обилие мелких
пластинчатых сечений, миниатюрные симметричные
трапеции, округлые и боковые микроскребки. Своеобразие этому комплексу (рис. 5) придают микрорезцы, микропластинки с одним-двумя притупленными
краями, а в Сакаровке IV несколько вкладышей кукрекского типа. О позднем времени функционирования стоянки Биличений Векь (Старые Биличены) XII
свидетельствуют находки мелких фрагментов лепной
керамики ранненеолитического облика и присутствие
среди кухонных остатков костей свиньи и быка, занимающих промежуточное место между мелкими дикими и крупными домашними формами. Если связь керамики с основным комплексом стоянки может быть
оспорена, так как она была найдена не в культурном
слое, то находки костей животных с признаками доместикации кажутся симптоматичными.
Несколько иная линия индустриального развития в позднем мезолите прослежена на правобережье Среднего Прута. На известном многослойном
памятнике Рипичень-Извор (рис. 1,7) выявлен микролитичный комплекс, сопоставимый исследователями с поздним тарденуазом (Păunescu 1993, 172178). В его составе представлены карандашевидные
и конические нуклеусы с исключительно правильной круговой огранкой, концевые скребки на отщепах и пластинах, резцы, пластины типа rectangle,
разнообразные вкладыши – симметричные средневысокие и высокие трапеции, низкие трапеции с от-

ретушированной вершиной, крупные сегменты, сечения пластинок с притупленным краем. По сохранению пережиточных форм орудий мезолит типа
Рипичень-Извор тяготеет к эпипалеолиту Днестра,
а по многоликости микролитов близок памятникам
белолеского круга.
В целом, при рассмотрении характера изменений кремневых индустрий и мезолитических
культур в Пруто-Днестровского междуречье можно констатировать как поступательность процесса
развития, так и его прерывистость, во многом обусловленного изменениями природного окружения. В
раннем мезолите, в связи с заметным потеплением
климата и сокращением числа промысловых животных, наблюдается резкое снижение плотности населения. На равнинных просторах буджакской степи
происходит полная смена населения и появление
белолеского типа памятников, чье происхождение
определялось миграцией со Среднего Подунавья в
направлении Крыма, где известна индустриально
близкая шан-кобинская культура. Предполагается,
что носители этих традиций проникают и в Среднее
Попрутье. В Среднем Поднестровье, напротив, при
сохранении на протяжении пребореала остатков популяции северного оленя, прослеживается непрерывное развитие эпипалеолитических индустрий
постграветтского типа. В позднем мезолите, когда
природно-климатическое окружение древнего человека становится более стабильным, мелкие группы
охотников-собирателей осваивают практически всю
территорию нашего региона, проникая на ранее не
заселенные пространства водоразделов крупных
рек. Численность населения возрастает по мере продвижения с востока носителей традиций двух культур – гребениковской и кукрекской. Совместное освоение новых территорий было мирным, что объясняет гармоничное соединение в индустриях нового
сообщества технических инноваций обеих культур.
Распространение гребениковских памятников проходило поэтапно, прежде всего, в степной зоне, а кукрекских – по границе степи и лесостепи. Появление
кукрекских мигрантов, вероятно, несколько опережало по времени массированное проникновение гребениковского населения. На заключительной фазе
развития отмечено максимальное рассредоточение
стоянок с микролитичным инвентарем. Они известны не только в Нижнем Поднестровье, приморской
зоне Дунай-Днестровского междуречья и Буджаке,
но и в Нижнем Попрутье, включая правобережье,
а также на Реуте и его многочисленных притоках.
В верховьях Рэута, на его притоках Чулукул Маре
(Большой Чулук) и Солонец, открыты протонеолитические поселения, кремневый инвентарь которых
имеет явно выраженный гребениковский облик, что
позволяет ставить вопрос об участии местного населения в процессе неолитизации нашего региона.

Мезолит Пруто-Днестровского междуречья

Библиография

23

Бiaджi и др. 2008: П. Бiaджi, В.Н. Станко, Д.В. Кiосак, Новi радiовуглецевi дати поселення Мирне. Науковi працi (Николаевского государственного гуманитарного университета им. Петра Могилы) 83 (96) (Миколаïв 2008), 33-37.
Бибиков и др. 1994: С.Н. Бибиков, В.Н. Станко, В.Ю. Коен, Финальный палеолит и мезолит Горного Крыма (Одесса 1994).
Борзияк 1982: И.А. Борзияк, Новые мезолитические стоянки на левобережье Прута. АИМ в 1977-1978 гг., 1982, 86-95.
Борзияк, Бикбаев 1981: И.А. Борзияк, В.М. Бикбаев, Мезолитическая стоянка Лазо V. АИМ в 1974-1976 гг., Кишинев
1981, 24-35.
Виноградова, Киосак 2010: Е.И. Виноградова, Д.В. Киосак, Календарная хронология заселения Северо-Западного Причерноморья в первой половине голоцена (9700-5400 лет до н.э.). Stratum plus 1, 2010, 211-232.
Григорьева 1960: Г.В. Григорьева, Новые данные о тарденуазской стоянке Гребенники в Нижнем Поднестровье. ЗОАО
1, 1960, 226-230.
Кетрару 1973: Н.А. Кетрару, Памятники эпох палеолита и мезолита. Археологическая карта Молдавской ССР. Вып.1.
(Кишинев 1973).
Кетрару 1969: Н.А. Кетрару, Палеолитические и мезолитические местонахождения в бассейне р. Реут. В сб.: Антропоген
Молдавии (Кишинев 1969), 24-88.
Коваленко 1990: С.И. Коваленко, Мезолитические памятники Северной Молдавии. В сб.: Археологические исследования молодых ученых Молдавии (Кишинев 1990).
Коваленко 2004: С.И. Коваленко, Раскопки мезо-неолитической стоянки Старые Биличены 12. В сб.: Cercetări arheologice
în Republica Moldova (2000-2003) (Chişinău 2004), 5-16.
Коваленко, Кетрару 1997: С.И. Коваленко, Н.А. Кетрару, Новые данные о мезолитической стоянке Саратены на Нижнем
Пруте. In: Vestigii arheologice din Moldova (Chişinău 1997), 36-59.
Коваленко, Цой 1999: С.И. Коваленко, В.Б. Цой, К вопросу о развитии позднемезолитических индустрий в Карпато-Днестровском регионе. Stratum plus 1, 1999.
Ларина и др. 1997: О.В. Ларина, К.-П. Вехлер, В.А. Дергачев, С.И. Коваленко, В.М. Бикбаев, Новые полевые исследования памятников мезолита и неолита Молдовы. In: Vestigii arheologice din Moldova (Chişinău 1997), 62-110.
Смольянинова 2002: С.П. Смольянинова, Техника расщепления кремня позднепалеолитических и мезолитических памятников Побужья (Одесса 2002).
Смынтына 1997: Е.В. Смынтына, Некоторые аспекты культурно-исторической адаптации мезолитического населения
Украины. В сб.: Археология и этнология Восточной Европы: материалы и исследования (Одесса 1997), 113-122.
Станко 1967: В.Н. Станко, Некоторые вопросы позднего мезолита Северо-Западного Причерноморья (по материалам
раскопок стоянки Гиржево). ЗОАО 2 (35), 1967, 155-168.
Станко 1982: В.Н. Станко, Мирное. Проблема мезолита степей Северного Причерноморья (Киев 1982).
Станко 1985: В.Н. Станко, К проблеме западных связей мезолита Степного Причерноморья (по материалам поселения
Белолесье). В сб.: Новые материалы по археологии Северо-Западного Причерноморья (Киев 1985), 31-45.
Станко 1986: В.Н. Станко, К проблеме сложения гребениковской культуры. В сб.: Исследования по археологии СевероЗападного Причерноморья (Киев 1986), 13-26.
Телегiн 1982: Д.Я. Телегiн, Мезолiтичнi пам'ятки Украïни (IX–VI тисячолiття до н. е.) (Киïв 1982).
Черниш 1975: О.П. Черниш, Стародавне населення Поднiстров´я в добу мезолiту (Київ 1975).
Brudiu 1974: M. Brudiu. Paleoliticul superior şi epipaleoliticul din Moldova (Bucureşti 1974).
Chetraru, Covalenco 1999: N. Chetraru, S. Covalenco, Bădragii Vechi – complex mezolitic de tip Kukrek din regiunea Prutului
de Mijloc. Tyragetia VIII, 1999, 23-28.
Covalenco, Chetraru 1996: S. Covalenco, N. Chetraru, Aşezarea mezolitică de la Sărăteni. Tyragetia III, 1996, 85-106.
Păunescu 1993: Al. Păunescu, Ripiceni-Izvor. Paleolitic şi mezolitic (Bucureşti 1993).
Сергей Коваленко, доктор истории, Центр археологии, Институт культурного наследия, Академия Наук Молдовы.
бул. Штефан чел Маре 1, МД-2001, Кишинэу, Республика Молдова

CRONOLOGIA COMPLEXELOR CE ŢIN DE PRELUCRAREA METALELOR1
ÎN PERIOADA TÂRZIE A EPOCII BRONZULUI DIN SPAŢIUL CARPATODUNĂREANO-NORD-PONTIC2
I
Eugen UŞURELU, Chişinău

Studiul abordează problematica cronologiei relative şi absolute a complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada
târzie a epocii bronzului din spaţiul carpato-dunăreano-nord-pontic. În cadrul acestuia sunt efectuate: analiza istoriografică a schemelor de ordonare cronologică şi cultural-arheologică a complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri
din zona nord-pontică, spaţiul carpato-nistrean şi de la Dunărea de Jos; analiza tipologico-combinatorie şi determinarea cronologiei relative a complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri din aceste regiuni, datate în conformitate cu
schemele tradiţionale în fazele BzD-HaA1 (sec. XIII-XII a.Chr.); corelarea grupelor de complexe evidenţiate cu formaţiunile cultural-arheologice sincrone şi datările absolute ale acestora.
Хронология комплексов связанных с металлообработкой в карпато-дунайско-нордпонтийском регионе
в эпоху поздней бронзы (I). Статья включает: историографический анализ существующих схем по хронологическому и культурно-археологическому упорядочению комплексов литейных форм и кладов бронзовых
изделий Северного Причерноморья, Карпато-Поднестровья и Нижнего Подунавья; типологическо-комбинаторный анализ комплексов литейных форм и кладов бронзовых изделий этих регионов, датированных BzDHaA1 или XIII-XII вв. до н.э., согласно традиционным схемам; соотношение выделенных групп комплексов
с синхронными культурно-археологическими образованиями и их нынешними абсолютными датировками.
Chronologie der spätbronzezeitlichen Komplexen im Zusammenhang mit der Metallverarbeitung im KarpatenDonau-Schwarzmeergebiet (I).
Der Artikel enthält: historiographische Analyse der chronologischen Schemas und kulturell-archäologischen Zuweisungen von Gußformkomplexen und Depotfunden nördlichen Schwarzen Meer, den Karpaten-Dnjestr und unteren Donau;
typologisch-kombinatorische Analyse und Bestimmung der relativen Chronologie der Gußformkomplexen und Depotfunden aus dem Untersuchungsgebiet, die im Einklang mit traditioneller chronologischer Schemas BzD-HaA1 Phasen
(XIII-XII Jh. v.Chr.) datiert sind; korrelation von Gruppen der Komplexen mit synchronen kulturell-archäologischen
Formationen und ihren absoluten Datierungen.
Schlüßelworte: Karpaten-Donau-Schwarzmeergebiet, Spätbronzezeit, Metallverarbeitung, Chronologie, Gußformkomplexen, Depotfunden.
1 Expresia prelucrarea metalelor este utilizată în cadrul lucrării de faţă din următoarele considerente. În literatura de specialitate
de limbă rusă noţiunea de metalurgie este definită drept „întregul complex al operaţiilor de producere a metalelor, începând
de la extragerea acestora din zăcăminte de minereu şi terminând cu obţinerea pieselor finite”. Totodată, în cazurile când sunt
constatate numai unele din componentele acestei activităţi, cele de „producere a inventarului în baza metalelor importate”, este
utilizată sintagma prelucrarea locală a metalelor (Черных 1967, 297).
Cu referire la perioada târzie a epocii bronzului din nordul Mării Negre, în literatura de specialitate este utilizată anume această din urmă noţiune. Fiind întemeiată această opţiune în baza unor realităţi obiective – lipsa minereurilor în această regiune
(cu excepţia unor zăcăminte neînsemnate) şi producerea pieselor de bronz în baza metalelor importate din regiunea volgouralică şi spaţiul carpato-balcanic, confirmată de rezultatele analizelor metalografice (Черных 1976, 26-27). Situaţia în acest
sens în spaţiul carpato-dunărean este total diferită, ceea ce îndreptăţeşte utilizarea noţiunii de metalurgie în sensul larg, enunţat
mai sus. Dar, în cadrul demersului în cauză, oricum sunt abordate complexele ce ţin anume de componentele „de producere a
inventarului în baza metalelor”, nu neapărat şi importate. Deaceea, în cadrul de faţă este preluată şi respectată aceeaşi delimitare de conţinut şi terminologică, similară celei din literatura de specialitate de limbă rusă.
2 Includerea în cadrul prezentului studiu a unei serii de date a fost posibilă datorită accesului avut de autor la bogatele fonduri
ale bibliotecii Secţiei Eurasia a Institutului German de Arheologie (Berlin) în perioada stagiului ştiinţific. Îmi exprim recunoştinţa şi pe această cale Directorului Secţiei Eurasia a Institutului German de Arheologie, prof.dr. Svend Hansen, şi d-lui dr. T.
Soroceanu, pentru susţinere şi ajutor, de asemenea şi colaboratorilor secţiei, dr. N. Boroffka, dr. I. Motzenbäcker, V. Ioseliani,
Ph. Rott. Sincere mulţumiri le adresez Serviciului German de schimb academic (DAAD) pentru bursa acordată, şi personal
lectorului Jan-Peter Abraham şi d-nei Angelika Engels.
Revista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 24–70

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

Introducere
Schemele de ordonare cronologică a complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri ce aparţin
perioadei târzii a epocii bronzului din spaţiul carpato-dunărean (Rusu 1963; Petrescu-Dîmboviţa 1977;
1978; Дергачев 1975; 1986), elaborate în anii 60-80
ai secolului XX, au avut ca reper schema cronologică
a lui H. Müller-Karpe (Müller-Karpe 1959), întocmită pentru zona alpină. Acestei din urmă scheme, prin
intermediul celor din regiunea carpato-dunăreană, au
fost racordate şi schemele complexelor din nordul
Mării Negre (Черных 1976; Bočkarev, Leskov 1980;
Leskov 1981).
Adoptării fără rezerve a cronologiei absolute a
schemei lui H. Müller-Karpe pentru realităţile arheologice din spaţiul carpato-dunărean i s-a obiectat în mai
multe rânduri, argumentul principal constând în faptul
că legăturile dintre Egeea şi Carpaţi sunt mai scurte decât acelea avute în vedere de H. Müller-Karpe cu Egiptul, Sicilia şi Italia până în sudul Germaniei (Hänsel
1976, 27; Petrescu-Dîmboviţa 1987, 16-17).
Date concludente în acest sens au fost oferite de
discrepanţele între cronologia schemelor complexelor
de tipare şi a depozitelor de bronzuri, enunţate mai sus,
şi datările obţinute în baza altor categorii de izvoare
arheologice sau a analogiilor egeice din unele complexe din spaţiul carpato-dunărean (Дергачев 1975, 80;
Petrescu-Dîmboviţa 1977, 30), de la Dunărea de Jos
(Hänsel 1976, 45; 1982, 15; Черных 1978, 254-261)
şi din nordul Mării Negre (Черных 1981; Гершкович,
Клочко, Евдокимов 1987, 156-157).
Aceste neconcordanţe au fost accentuate şi de datele 14C din ultimii ani, care au sugerat o coborâre radicală
a cronologiei absolute a unei serii de culturi euro-asiatice (Кузнецов 1996; Трифонов 1996; 1996a; 1997;
2001; Gerškovič 1999) şi carpato-dunărene (Popa,
Boroffka 1996; Palincaş 1996; 2000; Gogâltan 1999;
2001; Sava 2002; Vulpe 1996; 2001).
Semnificative în această ordine de idei sunt şi rectificările recente ale cronologiei relative şi absolute a
complexului cultural Sabatinovka-Noua-Coslogeni
(Gerškovič 1999; Sava 2002), care au reliefat şi mai
mult divergenţele existente între datările acestui fenomen cultural-arheologic şi datările grupelor de complexe de tipare şi de depozite de bronzuri sincrone acestuia
(Petrescu-Dîmboviţa 1977, 30; Черных 1981; László
2006a, 43-49; 2006b, 124-134).
În afară de aceasta, rectificările cronologice enunţate şi rezultatele unor cercetări recente au pus într-o nouă
lumină unele procese legate de debutul perioadei târzii a
epocii bronzului în spaţiul carpato-dunăreano-nord-pon-

25

tic. Dintre acestea trebuie menţionate evidenţierea originii nord-pontice a apariţiei topoarelor-celt (Бочкарев
2002, 118; Дергачев 1997; Dergacev 1997; Dergačev
2002; Uşurelu 2005a; 2005b; 2005c; Ушурелу 2010),
secerilor cu cârlig (Дергачев, Бочкарев 2002, 188-237;
Dergačev, Bočkarev 2006, 229-286) şi a altor categorii de piese (Leskov 1981; Савва 1987; Boroffka, Sava
1998, 66; Boroffka 1997, 564-566.570) în spaţiul carpato-dunărean, a apartenenţei fondului cultural de bază
al complexului cultural Sabatinovka-Noua-Coslogeni
comunităţilor arhaice ponto-caspice, confirmată de analiza şi a altor categorii de izvoare, cum ar fi habitatul,
ritul funerar etc. (Sava 1998; 2002; 2004).
Astfel, toate aceste date determină necesitatea rectificării nu numai a cronologiei absolute a complexelor
de tipare şi a depozitelor de bronzuri din zona nordpontică, spaţiul carpato-nistrean şi de la Dunărea de Jos,
datate în conformitate cu schemele tradiţionale în fazele
BzD-HaA1 (sec. XIII-XII a.Chr.), dar şi a cronologiei
relative a acestora.
În vederea atingerii acestor deziderate, în articolul
de faţă vor fi efectuate: analiza istoriografică a schemelor de ordonare cronologică şi cultural-arheologică a
complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri din
zona nord-pontică, spaţiul carpato-nistrean şi de la Dunărea de Jos; analiza tipologico-combinatorie şi determinarea cronologiei relative a complexelor de tipare şi
a depozitelor de bronzuri din zona nord-pontică, spaţiul
carpato-nistrean şi de la Dunărea de Jos, datate în conformitate cu schemele tradiţionale în fazele BzD-HaA1
(sec. XIII-XII a.Chr.); corelarea grupelor de complexe
evidenţiate cu formaţiunile cultural-arheologice sincrone şi datările absolute ale acestora.
I.1. Analiza istoriografică a schemelor de
ordonare cronologică şi cultural-arheologică
a complexelor de tipare şi a depozitelor de
bronzuri din nordul Mării Negre
O primă sistematizare şi ordonare cronologică, în
concordanţă cu stadiul cercetărilor de la acea vreme,
a tiparelor şi a bronzurilor din zona nord-pontică, este
efectuată de către A.M. Tallgren (1926). Acesteia îi urmează lucrarea lui V.A. Gorodcov3 (1928), în care este
abordată şi problema atribuirii culturale a pieselor de
metal, o serie de bronzuri din această regiune fiind puse
în legătură cu cimerienii (Черных 1976, 6).
O altă contribuţie în acest domeniu aparţine lui
A.A. Iessen. Pentru caracterizarea activităţii de prelucrare a metalelor din nordul Mării Negre, acest autor
include în circuitul ştiinţific noţiunea de „focar de prelucrare a metalelor”4 (Черных 1976, 8).

3 Transliterarea terminologiei, a numelor proprii, denumirilor de localităţi slave s-a efectuat conform normelor: Transliteration
slawischer kyrillischer Buchstaben. DIN 1460.
4 Această noţiune a fost preluată, nuanţată şi dezvoltată în literatura de specialitate. Totodată, deşi schemele de ordonare cronologică şi cultural-arheologică a artefactelor ce ţin de activitatea de prelucrare a metalelor în perioada târzie a epocii bronzului din
nordul Mării Negre au la bază noţiunea de focar de prelucrare a metalelor, conţinutul acesteia este diferit de la o schemă la alta.

26

Eugen UŞURELU

Sistematizarea descoperirilor şi a rezultatelor cercetărilor arheologice efectuate până la începutul anilor
50 ai secolului XX în nordul Mării Negre i-a permis
O.A. Krivcova-Grakova definirea principalelor caracteristici ale perioadei târzii a epocii bronzului din zona de
stepă a acestei regiuni (Кривцова-Гракова 1955). O.A.
Krivcova-Grakova delimită monumentele perioadei
târzii a epocii bronzului din această zonă în monumente
de tip Belozerka şi cele de tip Sabatinovka5, considerate
a fi două etape cronologice în evoluţia culturii Srubnaja
în regiunea nord-pontică6.
În ceea ce priveşte majoritatea descoperirilor de
tipare şi a depozitelor de bronzuri din nordul Mării
Negre, acestea au fost sincronizate cu monumentele de
tip Sabatinovka, celor de tip Belozerka fiind atribuite
numai câteva descoperiri izolate (Кривцова-Гракова
1955, 132-150).
Următoarea etapă importantă în cercetarea problematicii complexelor legate de prelucrarea metalelor în
perioada târzie a epocii bronzului din această regiune
cuprinde anii 60–80 ai sec. XX. În acest interval de timp
sunt efectuate o serie de studii speciale, care au drept
subiect ordonarea cronologică şi cultural-arheologică a
complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri din
zona nord-pontică. Toate aceste demersuri pot fi delimitate în două grupe distincte.

Primei grupe îi aparţin contribuţiile lui A.M.
Leskov (Лесков 1967; Leskov 1981) şi V.S. Bočkarev (Бочкарев 1975), cât şi lucrarea comună a acestor
autori, consacrată tiparelor din perioada târzie a epocii
bronzului din nordul Mării Negre (Bočkarev, Leskov
1980). În lucrările acestor cercetători este susţinută aceeaşi consecutivitate a grupelor de complexe ce ţin de
activitatea de prelucrare a metalelor în bronzul târziu
din nordul Mării Negre. Sunt diferite numai denumirile
grupelor, atribuirea cultural-arheologică şi cronologia
absolută a acestora.
Astfel, cele mai timpurii artefacte ce ţin de activitatea de prelucrare a metalelor din nordul Mării Negre
din bronzul târziu, în conformitate cu schema lui A.M.
Leskov, sunt cele atribuite perioadei timpurii a culturii
Srubnaja, datate în sec. XV-XIV a.Chr., urmate de cele
ale etapei Sabatinovka, plasate în sec. XIII-XII a.Chr.
(Лесков 1967, 154-178).
Acestea constituie complexele Ul’janovka şi respectiv cele ale focarului Kabakovo-Golovurov (sec.
XIII—XII a.Chr.), conform schemei lui V.S. Bočkarev
(Бочкарев 1975, 9-14). Iar, în corespundere cu contribuţiile consacrate tiparelor şi depozitelor de bronzuri,
acestea formează grupa de tipare Golourov7, datată în
sec. XIII a.Chr. — prima jumătate a secolului XI a.Chr.
(Bočkarev, Leskov 1980, 69.80.82) şi respectiv prima

Astfel, în studiul lui A.M. Leskov, noţiunea de focar are conţinut similar celei utilizate de A.A. Iessen, şi caracterizează în general activitatea de prelucrare a metalelor din nordul Mării Negre în perioada târzie a epocii bronzului. În acelaşi timp, în cadrul
acestuia sunt evidenţiate etape de dezvoltare, delimitate sub aspect tipologico-cronologic şi cultural-arheologic (Лесков 1967). În
schimb, în lucrările lui E.N. Černych (Черных 1976) şi V.S. Bočkarev (Бочкарев 1975), noţiunea de focar este asociată cu grupele
de complexe care au un cadru temporal şi cultural-arheologic bine determinat, similar etapelor din schema lui A.M. Leskov. În
ceea ce priveşte problematica raportului focar – cultură arheologică, în cazul metalurgiei din regiunea Volga-Ural, noţiunile de
focar metalurgic şi de focar de prelucrare a metalelor, sunt utilizate de E.N. Černych pentru a exprima activitatea metalurgică şi de
prelucrare a metalelor a unor comunităţi culturale (Черных 1970, 13). În schimb, pentru nordul Mării Negre, acelaşi autor admite
că focarul metalurgic (de prelucrare a metalelor), putea să concorde cu o cultură arheologică, sau să depăşească arealul acesteia şi
să fie în legătură cu populaţiile şi a altor culturi. Caracterizând astfel activitatea de prelucrare a metalelor din această regiune, nu
în calitate de activitate a purtătorilor unei sau altei culturi arheologice, ci drept activitate a unui grup (clan) de meşteri. Se admite
chiar că aceştia puteau fi străini, sub aspect cultural, populaţiei în mediul cărora activau (Черных 1976, 149). Aceste din urmă
concluzii ale lui E.N. Černych sunt combătute de V.S. Bočkarev, care argumentează în baza dovezilor concludente că deşi în multe
cazuri legăturile focarului pot fi variate şi arealul acestuia poate să nu coincidă cu cel al culturii arheologice, totuşi, raporturile
determinante ale acestuia corelează cu o anumită cultură (Бочкарев 1994, 69). Totodată, V.S. Bočkarev defineşte şi noţiunea de
focar de prelucrare a metalelor, acesta reprezentând “grupul de complexe, care manifestă o îmbinare constantă a tipurilor unui
gen de izvoare”. În afară de aceasta, în opinia aceluiaşi autor, în cadrul procedurii arheologice, focarul de prelucrare a metalelor şi
cultura arheologică pot fi evidenţiate separat, fapt pus la îndoială de E.N. Černych (Черных 1976, 167), iar determinarea caracterului raportului între aceste entităţi constituie o sarcină de cercetare suplimentară (Бочкарев 1975, 6).
5 Сonsecutivitatea cronologică a acestora, susţinută de O.A Krivcova-Grakova numai în baza observaţiilor tipologice, este inversată în rezultatul săpăturilor de la Uškalka din bazinul Niprului (Телегiн 1961), unde a fost identificată suprapunerea stratului
cultural cu materiale de tip Sabatinovka de cel aparţinând monumentelor de tip Belozerka.
6 Începând cu anii 60, în literatura de specialitate este susţinut caracterul de sine stătător al culturii Sabatinovaka faţă de monumentele culturii Srubnaja (Погребова 1960; Рыбалова 1961; Шарафутдинова 1968; 1982; Черняков 1985), formarea
acesteia fiind pusă în legătură cu cultura ceramicii cu multe brâie (termenul echivalent în literatura de specialitate rusă este
„kul’tura mnogovalikovoj keramiki”, sau abrevierea KMK. Aceeaşi cultură mai este numită şi Babino III (Березанская 1960),
Babino (Литвиненко 2002) sau blocul cultural Babino (Литвиненко 2009)). Cu toate acestea, opinia O.A Krivcova-Grakova
este susţinută şi de alţi specialişti (Лесков 1967; 1970; Череднiченко 1977; Бочкарев, Лесков 1978; Отрощенко 1978). Este
exprimată şi opinia cu privire la caracterul mixt al monumentelor culturii Sabatinovka, în care un rol important este acordat
elementelor vestice, carpato-dunărene (Телегiн 1961; Черняков 1985; Gerškovič 1999).
7 Denumirea Golourov utilizată într-o lucrare redactată în limba germană (Bočkarev, Leskov 1980, 7-9), cât şi cea de Golovurov
folosită în literatura de specialitate de limbă rusă (inclusiv şi în studiul de faţă), semnifică aceeaşi denumire de localitate sau
complex de tipare.

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

grupă cronologică de depozite de bronzuri, încadrată în
secolul XIII a.Chr. (Leskov 1981, 96).
Urmate de etapa Belozerka, datată în sec. XI-IX
a.Chr. (Лесков 1967, 145-154), focarele Novo-Aleksandrovka (sec. XII-X a.Chr.) şi Zavadovka (sec. X — începutul secolului VIII a.Chr.) (Бочкарев 1975, 12-14)
sau grupele de complexe de tipare Novo-Aleksandrovka (mijlocul sec. XI — mijlocul sec. X a.Chr.) şi Zavadovka (mijlocul sec. X — prima jumătate a sec. VIII
a.Chr.) (Bočkarev, Leskov 1980, 71-74.83.85), şi depozitele de bronzuri de la Socoleni şi Melnikovka (mijlocul sec. XI — mijlocul sec. X a.Chr.), Medvedovka
(mijlocul sec. XI — mijlocul sec. IX a.Chr.), Kalantajev
(mijlocul sec. X — prima jumătate a sec. VIII a.Chr.)
(Leskov 1981, 96).
Sub aspect cultural-arheologic, unele complexe de
tipare şi depozite de bronzuri, atribuite iniţial perioadei
timpurii a culturii Srubnaja (Лесков 1967, 161-167),
complexele focarului Kabakovo-Golovurov (Бочкарев
1975, 12), înglobate în grupa de complexe de tipare
Golourov (Bočkarev, Leskov 1980, 71-74)8 şi respectiv prima grupă cronologică de depozite de bronzuri
(Leskov 1981, 96), sunt sincronizate cu etapa culturii
Sabatinovka.
Respectiv etapa Belozerka (Лесков 1967, 145154), depozitele de bronzuri de la Socoleni şi Melnikovka, Medvedovka, Kalantajev (Leskov 1981, 96),
focarele Novo-Aleksandrovka şi Zavadovka (Бочкарев
1975, 12) sau grupele de tipare Novo-Aleksandrovka şi
Zavadovka (Bočkarev, Leskov 1980, 71-74), sunt atribuite etapei culturii Belozerka, ultimele respectiv fazelor timpurie şi târzie.
În ceea ce priveşte cronologia absolută a acestor
scheme, aceasta nu mai este actuală9, deoarece a fost
rectificat atât cadrul cronologic al culturii Sabatinovka,
plasat între sec. XVI-XIII a.Chr. (Gerškovič 1999; Sava
2002), cât şi cel al culturii Belozerka, datat în sec. XIIX a.Chr. (Отрощенко 1986, 149; Ванчугов 1990, 110122)10.

27

Cea de-a doua grupă de contribuţii consacrate ordonării cronologice şi cultural-arheologice a complexelor
ce ţin de activitatea de prelucrare a metalelor în perioada târzie a epocii bronzului din nordul Mării Negre
este reprezentată de schema lui E.N. Černych (Черных
1976) şi lucrările autorilor care au preluat-o integral
sau cu modificări nesemnificative (Новикова 1976;
Черняков 1985; Клочко 1994; 1997; Kločko 1995;
Gerškovič 1999; Гершкович 2001-2002).
În baza analizei tipologico-combinatorii a pieselor componente ale depozitelor de bronzuri şi parţial
ale complexelor de tipare, E.N. Černych distinge trei
grupe de complexe: Ingul-Krasnyj Majak (sec. XIII-XII
a.Chr.), Kardašinka (sec. XI-IX-VIII a.Chr.), Zavadovka-Lobojkovka (sec. XII-XI-IX a.Chr.), identificându-le cu trei focare distincte de prelucrare a metalelor
(Черных 1976, 134-158).
În afară de aceasta, în cadrul primei grupe sau a
focarului Ingul-Krasnyj Majak sunt delimitate două
subgrupe de complexe. Prima subgrupă, conform opiniei lui E.N. Černych, ar reprezenta impulsul de origine
vestică (cultura Noua), care ar fi determinat formarea
focarului Ingul-Krasnyj Majak. Cea de-a doua subgrupă, care include restul complexelor primei grupe, ar
reflecta începutul activităţii locale de prelucrare a metalelor din perioada târzie a epocii bronzului din nordul
Mării Negre (Черных 1972, 30; 1976, 182-183).
Însă, conform constatărilor efectuate de V.S.
Bočkarev, schema lui E.N. Černych include deficienţe semnificative (Бочкарев 2006, 57-58), determinate
de neglijarea în cadrul procedurii de evidenţiere a focarelor a specificului categoriilor de izvoare ce ţin de
activitatea de prelucrare a metalelor (Бочкарев 1975,
7)11. Aceste carenţe se referă în primul rând la includerea în cadrul aceluiaşi focar a două grupe de complexe
distincte din punct de vedere cronologic, Lobojkovka
şi Zavadovka, care în realitate reprezintă două focare,
Lobojkovka-Golovurov şi Zavadovka. Primul a activat
în prima fază, iar cel de-al doilea în ultima fază a peri-

8 Grupa de tipare Golourov este divizată în două subgrupe, prima cu acelaşi nume şi a doua, Krasnyj Majak, atribuite fazei timpurii şi respectiv celei târzii a etapei culturii Sabatinovka (Bočkarev, Leskov 1980, 69).
9 V.S. Bočkarev a efectuat unele rectificări ale cronologiei absolute a grupelor de complexe sau a focarelor de prelucrare a metalelor din perioada târzie a epocii bronzului din zona nord-pontică. Astfel, într-un caz, focarul Lobojkovka este datat în sec. XIV
a.Chr., focarul Krasnyj Majak în sec. XIII a.Chr. (Бочкарев 1994, 71-72). În altul, focarul Lobojkovka-Golovurov este încadrat
în sec. XV-XIV a.Chr., iar Krasnyj Majak în sec. XIII a.Chr. (Бочкарев 2006, 58-60).
10 În urma republicării complexului de tipare de la Zavadovka (Гершкович, Клочко 1987, 101-114), poziţia cronologică a acestuia este plasată în sec. XIII-XII a.Chr. Însă, această datare ridicată este întemeiată exclusiv în baza analogiilor indirecte (tipologice) din bazinul carpatic şi este contrazisă de datele atât de ordin tipologic cât şi de cele cultural-arheologice. Un exemplu
elocvent în acest sens sunt pumnalele cu lamele paralele, care au fost descoperite în aşezările şi necropolele culturii Belozerka,
cât şi în monumentele culturilor limitrofe sincrone acesteia, susţinând atribuirea complexului de la Zavadovka culturii Belozerka (Лесков 1965, 64-66; 1967, 145; Bočkarev Leskov 1980, 71-72).
11 În conformitate cu recomandările metodice susţinute de V.S. Bočkarev, fiecare categorie de izvoare (complexele de tipare,
depozitele de bronzuri, descoperirile din aşezări şi necropole, descoperirile accidentale de tipare şi bronzuri), în cadrul procedurii de evidenţiere a focarelor de prelucrare a metalelor, este analizată separat şi prin metoda care ţine cont de specificul
acesteia. Deoarece, fiecare categorie are o încărcătură informativă proprie, ceea ce nu permite substituirea uneia cu alta. La
confruntarea rezultatelor analizei, prioritate se acordă complexelor de tipare, şi apoi depozitelor de bronzuri, deoarece primele
sunt indicatorul cel mai veridic al existenţei focarului de prelucrare a metalelor (Бочкарев 1975, 3-8).

28

Eugen UŞURELU

oadei târzii a epocii bronzului din zona nord-pontică.
De asemenea, neîntemeiat au fost atribuite focarului Ingul-Krasnyj Majak o serie de depozite de bronzuri din
regiunea est-carpatică,12 care constituie o grupă de complexe ce aparţine focarului Râşeşti. În afară de aceasta,
nu are un suport întemeiat nici poziţia cronologică ridicată a focarului Kardašinka (Бочкарев 2006, 57-58).13
Cu toate aceste deficienţe enunţate, schema lui E.N.
Černych continuă a fi utilizată în calitate de reper în diverse lucrări până în prezent. Însă, după cum reiese din
cele menţionate, această schemă nu satisface cerinţa
esenţială a unor asftel de contribuţii – evidenţierea consecutivităţii sau a cronologiei relative reale a grupelor
de artefacte, care rămâne valabilă indiferent de atribuţiile cultural-arheologice şi încadrările cronologice absolute, supuse periodic rectificărilor şi precizărilor.
De asemenea sunt efectuate şi încercări de „dezvoltare” a schemei defectuoase a lui E.N. Černych.
Într-un caz, V.I. Kločko pune apariţia discutatei
grupe sau a focarului Zavadovka-Lobojkovka, în accepţiunea lui E.N. Černych, în legătură cu purtătorii
culturii Sosnickaja. În afară de aceasta, este subliniat
şi faptul că aceste tradiţii de prelucrare a metalelor ar fi
preluate de purtătorii culturii Srubnaja târzie şi răspândite spre est până în regiunea vestică a Kazahstanului
(Клочко 1994, 119.123-124; 1997, 12).
Mai recent, V.I. Kločko include complexele de tipare de tip Golovurov şi depozitele de bronzuri de tip
Lobojkovka, într-un focar numit Golovurov-Lobojkovo, atribuindu-l culturilor Belogrudovka, Lebedovka şi
Bondaricha şi sincronizându-l cu focarul Krasnomajak,
ultimul atribuit complexului cultural Sabatinovka-Noua-Coslogeni (Kločko 1995, 151-152).
O opinie similară celei expuse de E.N. Černych şi
V.I. Kločko este susţinută şi de Ja.P. Gerškovič, care
pune formarea şi funcţionarea focarului Lobojkovka

în legătură cu interacţiunile între complexul cultural Sabatinovka-Noua-Coslogeni şi faciesurile vestice ale comunităţii cultural-istorice Srubnaja. Focarul
Lobojkovka, iradiind influenţe atât în est, contribuind
astfel, conform acestui autor, la formarea zonei metalurgice Derbeden’-Lobojkovka în accepţiunea lui
V.S. Bočkarev (Бочкарев 1994, 72-73), cât şi în vest
(Гершкович 2001-2002, 605-606).
Alţi cercetători, atribuie grupa de complexe de tipare Golourov (Bočkarev, Leskov 1980, 69) şi prima
grupă de depozite de bronzuri din perioada târzie a epocii bronzului din zona nord-pontică (Leskov 1981, 96)
culturii Srubnaja (Березанская 1982; Чередниченко
1986, 65; Отрощенко 1981, Отрощенко, Рассамакiн
1997, 25).
În această situaţie, analiza tipologico-combinatorie a complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri
din perioada târzie a epocii bronzului din nordul Mării
Negre şi corelarea rezultatelor obţinute cu cele ale analizei tipologico-combinatorii a complexelor din spaţiul
carpato-nistrean şi de la Dunărea de Jos, coroborate cu
datele vechi şi cele actuale de ordin tipologico-cronologic şi cultural-arheologic, vor înlesni verificarea şi
precizarea cronologiei relative şi absolute şi a apartenenţei cultural-arheologice a complexelor de tipare şi
a depozitelor de bronzuri din perioada târzie a epocii
bronzului din nordul Mării Negre.
I.2. Analiza tipologico-combinatorie a
complexelor de tipare şi a depozitelor de
bronzuri din nordul Mării Negre
Având ca suport bazele de date ale contribuţiilor
consacrate ordonării cronologice şi cultural-arheologice, menţionate mai sus, cât şi descoperiri mai recente,
analiza tipologico-combinatorie a complexelor de tipare
(Fig. 1., Tab. 1.) a permis evidenţierea a patru grupe14.

Fig. 1. Tipurile incluse în analiza tipologico-combinatorie a complexelor de tipare.
Numerele de ordine ale tipurilor corespund celor inserate în tabelul sinoptic 1.
12 O confirmare în acest sens este discrepanţa tipologică între setul de piese în negativ a tiparelor din cadrul aşezărilor sincrone
aşa-numitului focar Ingul-Krasnyj Majak şi a pieselor depozitelor de bronzuri atribuite acestuia, din regiunea Nikolaev, Ukraina (Сикорский, Елисеев, Клющинцев 1997, 67-69).
13 Schema defectuoasă a ordonării bronzurilor din nordul Mării Negre (Черных 1976) este utilizată de E.N. Černych şi în cadrul
altor elaborări ale sale (Черных 1978; 1978a; Chernykh 1992).
14 Analiza tipologico-combinatorie a complexelor de tipare are la bază complexele schemei lui V.S. Bočkarev şi A.M. Leskov
(Bočkarev, Leskov 1980, Tab. 1-3). Acestora sunt adăugate complexele de tipare de la Novokievka (Гершкович, Клочко,
Евдокимов 1987) şi Dniprovo-Kam’janka (Телиженко, Богун 2005; Гершкович 2005-2009). În ceea ce priveşte tiparele de

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

29

Tabelul 1. Poziţia cronologică relativă a grupelor de complexe de tipare.
N. Localizare Tip artefacte 3
1 Golovurov

2 Derevjannoje
3 Kapulovka
4 Malye Kopani
5 Marinovka
6 Vološskoje I
7 Novokievka
8 Krasnyj Majak
9 Androvo
10 Dniprovo-Kam’janka
11 Novo-Aleksandrovka
12 Voznesenka
13 Ptachovka
14 Radensk
15 Kardašinka I
16 Kardašinka II

4

18 19 21 23 28 30

2

22

1

16 26 31

9

34

5

20

6

8

7

13 15 24 25 36 32 14 29 10 11 12 17 27 33 35

• • • • • • •
• •
• •






• •



• •


• • • • •

• •

• • •

• • • • • •



• •





• •

17 Zavadovka
18 Solocha
19 Staraja Igren

Grupa Golovurov (Tab. 1,1-5); Golovurov (Lista
1,1); Derevjannoje (Lista 1,2); Kapulovka (Lista 1,3);
Malye Kopani (Lista 1,4); Marinovka (Lista 1,5);
Grupa Krasnyj Majak (Tab. 1,6-10); Vološskoje
I (Lista 1,6); Novokievka (Lista 1,7); Majaki (Krasnyj
Majak) (Lista 1,8); Androvo (Lista 1,9); DniprovoKam’janka (Lista 1,10);
Grupa Novo-Aleksandrovka (Tab. 1,11-16);
Novo-Aleksandrovka (Lista 1,11); Voznesenka (Lista




• • • • • • •

• •
• •
• •

1,12); Ptachovka (Lista 1,13); Radensk (Lista 1,14);
Kardašinka I (Lista 1,15); Kardašinka II (Lista 1,16);
Grupa Zavadovka (Tab. 1,17-19); Zavadovka
(Lista 1,17); Solocha (Lista 1,18); Staraja Igren (Lista
1,19).
În urma analizei tipologico-combinatorii a depozitelor de bronzuri (Fig. 2., Tab. 2.), au fost delimitate
cinci grupe.

Fig. 2. Tipurile incluse în analiza tipologico-combinatorie a depozitelor de bronzuri.
Numerele de ordine ale tipurilor corespund celor inserate în tabelul sinoptic 2.
la Androvo, în cazul acestora lipsesc careva informaţii referitoare la împrejurările descoperirii (Писларий, Будылкина 1982,
61). Cu toate acestea, din punct de vedere tipologic, piesele în negativ ale tiparelor de la Androvo sunt similare cu setul tipologic caracteristic grupei de complexe de tipare Krasnyj Majak, conform schemei lui V.S. Bočkarev şi A.M. Leskov (Bočkarev,
Leskov 1980, Tab. 1-3), fapt ce a şi determinat încadrarea acestora respectivei grupe de complexe de tipare. Se impun a fi
menţionate aici şi rezervele expuse în literatura de specialitate cu privire la posibilităţile de determinare a cadrului culturalcronologic obiectiv al tiparelor din nordul Mării Negre (Gerškovič 1999, 61), determinate de faptul că majoritatea complexelor, depozitelor, colecţiilor de tipare, nemaivorbind de descoperirile accidentale de tipare, ce aparţin perioadei târzii a epocii
bronzului din zona nord-pontică, provin în urma descoperirilor ce nu au nici o legătură cu contexte arheologice certe. Pe de
altă parte, toate aceste rezerve nu ar trebui şi absolutizate, deoarece o parte din tipare totuşi sunt descoperite în contexte arheologice certe, iar unele tipare includ câteva piese în negativ. În afară de aceasta, cronologia relativă a grupelor de complexe de
tipare din zona nord-pontică, evidenţiată în baza setului de tipuri de bronzuri în negativ, poate fi verificată şi precizată prin
intermediul depozitelor de bronzuri, pieselor finite din aşezări şi necropole, din această regiune sau din cele limitrofe.

30

Eugen UŞURELU

Tabelul 2. Poziţia cronologică relativă a grupelor de depozite de bronzuri.
N. Localizare Tip artefacte 4
1 Bačkurine

16

2

21 22 29

3

26 18 31 11 23 24

9

34 19 27

7



• •
• •


4 Borisovka
5 Elisejeviči
6 Kabakovo
7 Lobojkovka

9 Trechizbennoje
10 Tereškovo

12 Ščetkovo

• •
• • •

• •




• •

20 Soloncy

21 Žuravlinka


• • •

• • •





• • •

23 Antonovka (Ingul’skij)
24 Knjaž’ Grigor’evka

27 Rajgorodka
28 Starosel´e

13 14 35

• •

17 Melnikovka

26 Nikopol’(Nikolaev)

5


16 Majački

25 Kurjač’e Lozy

28 10 25

15 Kozorezovo

22 Avraamovka

8

• •
• •

14 Dobrjanka

19 Orechov

36 20 17 32 12

13 Becilovo

18 Novopavlovka

6

3 Borodaevka

11 Uljanovka

30 33 15

• •

2 Blagoveščenka

8 Nižnjaja Hortica

1

• •






• •

• • • •

• •


• • •



29 Dremajlovka

30 Medvedovka
31 Kalantajev

Grupa Lobojkovka (Tab. 2,1-12); Bačkurine
(Lista 2,20); Blagoveščenka (Lista 2,21); Borodajevka
(Lista 2,22); Borisovka (Lista 2,23); Elisejeviči (Lista
2,24); Kabakovo (Lista 2,25); Lobojkovka (Lista 2,26);
Nižnjaja Hortica (Lista 2,27); Trechizbennoje (Lista
2,28); Tereškovo (Lista 2,29); Uljanovka (Lista 2,30);
Ščetkovo (Lista 2,31).
Grupa Dobrjanka (Tab. 2,13-20); Becilovo (Lista
2,32); Dobrjanka (Lista 2,33); Kozoresovo (Lista 2,34);
Majački (Lista 2,35); Melnikovka (Lista 2,36); Novopavlovka (Lista 2,37); Orechov (Lista 2,38); Soloncy
(Lista 2,39).
Grupa Antonovka (Tab. 2,21-27); Žuravlinka
(Lista 2,40); Avraamovka (Lista 2,41); Antonovka
(Ingul’skij) (Lista 2,42); Knjaz’ Grigor’evka (Lista
2,43); Kurjač´e Lozy (Lista 2,44); Nikopol’ (Nikolaev)
(Lista 2,45); Rajgorodka (Lista 2,46).
Grupa Starosel’e (Tab. 2,28-30); Starosel’e (Lista
2,47); Dremajlovka (Lista 2,48); Medvedovka (Lista
2,49).
Grupa Kalantajev (Tab. 2,31); Kalantajev (Lista
2,50).

Corelarea rezultatelor analizei tipologico-combinatorii a complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri
scoate în evidenţă următoarele grupe mixte de complexe de tipare şi de depozite de bronzuri: Golovurov-Lobojkovka, Krasnyj Majak-Dobrjanka-Antonovka, Novo-Aleksandrovka-Starosel’e şi Zavadovka-Kalantajev.
Tipuri definitorii ale grupelor Golovurov şi Lobojkovka (Pl. 1,1-14; 2,1-15) sunt: topoare-celt cu
două urechiuşe, secţiunea ovală a corpului, fără decor
(Pl. 1,1; 2,1), topoare-celt cu două urechiuşe, secţiunea
ovală a corpului şi decor în formă de bandă ornamentală, amplasată în spaţiul dintre marginea reliefată a tocului de înmănuşare şi marginea inferioară a urechiuşelor
(Pl. 1,2.4); topoare-celt cu două urechiuşe, muchii în
formă trapezoidală pe părţile late, decor în formă de
bandă ornamentală, amplasată în spaţiul dintre marginea reliefată a tocului de înmănuşare şi marginea inferioară a urechiuşelor (Pl. 2,2.4); topoare-celt cu două
urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, decor în
formă de bandă ornamentală, amplasată în spaţiul dintre
marginea reliefată a tocului de înmănuşare şi marginea
inferioară a urechiuşelor (Pl. 1,3; 2,3); topoare-celt cu o

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

urechiuşă, muchii în formă trapezoidală pe părţile late
şi decor în formă de bandă ornamentală, amplasată în
spaţiul dintre marginea reliefată a tocului de înmănuşare şi marginea inferioară a urechiuşelor (Pl. 2,5), tipurile II.1.1., II.1.4., II.1.5., II.1.7., II.1.8., II.2.4., II.2.21.,
II.2.22., II.5.4., I.1.5. (după Ушурелу 2010, 24.28.39.
Рис. 1,2.5.6.7; 2,1.2.4.5.7.9; 3,9; 5,2-5.9.10; 9,1-3;
13,11); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, lamă
faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu muchie
în formă arcoidală în partea superioară, fără bordură (Pl.
1,5) şi cu bordură (Pl. 2,6); dălţi plate (Pl. 1,6; 2,7), tipul
T-8 (după Черных 1976, 106. Табл. XXX,5-7); seceri
estice cu cârlig (Pl. 1,7.8; 2,8.9), tipurile C-14 şi C-16
(după Черных 1976, 92-95), sau tipul Ibrakaevo, varianta Volga-Don, tipul Derbeden’, variantele Derbeden’Kobakovo şi Kobakovo, tipul Pereliub, varianta Garbuzovka (după Дергачев, Бочкарев 2002, 69.72.93.9596.98.106. Табл. 18,253-255; 20,278; 32,428-430.432433.439-440;
33,441-444.445-452;
34,461-465;
37,494; Dergačev, Bočkarev 2006, 89.92.113-118.127.
Pl. 18,253-255; 20,278; 32,428-430.432-433.439-440;
33,441-444.445-452; 34,461-465; 37,494); seceri cu
ciotul de la turnare neîndepărtat (Pl. 2,10), tipul Safaalani (după Дергачев, Бочкарев 2002, 258. Табл.
87,1210-1219; Dergačev, Bočkarev 2006,314-315. Pl.
87,1210-1219); brice cu gardă inelară şi lamă foliformă (Pl. 1,9; 2,11), tipul H-42 (după Черных 1976, 122.
Табл. XXXVI,16); pumnale cu mânerul plat şi lamă foliformă cu muchie mediană (Pl. 1,10; 2,12), tipul H-32
(după Черных 1976, 119. Табл. XXXV,28.29); pumnale cu garda mânerului în formă de borduri laterale şi
lamă foliformă cu muchie mediană (Pl. 2,13); pumnale
cu gardă reliefată circulară la baza mânerului şi lamă
foliformă cu muchie mediană (Pl. 2,15); pumnale cu
gardă reliefată circulară la baza mânerului, lamă foliformă, cu lăţimea maximă în partea mijlocie, nervură
mediană (Pl. 1,11.12; 2,14), tipul H-36 (după Черных
1976, 120-121. Табл. XXXVI,7.8.17); vârfuri de lance
cu urechiuşă pe tocul de înmănuşare (Pl. 1,13.14), tipul
П-23 (după Черных 1976, 103).
Grupelor Krasnyj Majak şi Dobrjanka (Pl.
1,15-26; 2,16-30) le sunt specifice următoarele tipuri:
topoare-celt cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, decor compus din triunghiuri haşurate
cu vârful în jos sub o nervură orizontală, amplasat în
spaţiul dintre marginea reliefată a tocului de înmănuşare şi marginea inferioară a urechiuşelor (Pl. 1,15);
topoare-celt cu două urechiuşe, părţile late prevăzute
cu muchii în formă arcoidală sau trapezoidală, cu sau
fără orificiu (Pl. 1,16; 2,16.17), tipurile II.2.1., II.3.7.,
II.5.8. (după Ушурелу 2010, 28.35.39. Рис. 3,4; 6,10;
10,4); topoare-celt cu o urechiuşă şi părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală, cu sau fără orificiu
(Pl. 1,17; 2,18.19), tipurile K-32, K-34 (după Черных
1976, 77-78. Табл. V,11.12.18; VI,1.6); topoare-celt cu
o urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă
trapezoidală sau şi cu părţile laterale cu muchii folifor-

31

me (Pl. 2,20-22), tipurile K-44 (după Черных 1976, 81.
Табл. VII,11-13); topoare-celt cu o urechiuşă frontală
şi părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală
în interiorul muchiilor în formă trapezoidală (Pl. 1,18),
tipul K-30 (după Черных 1976, 77); topoare-celt fără
urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi orificiu (Pl. 2,23), tipul K-12 (după Черных
1976, 73-74. Табл. II,15.17); dălţi cu toc de înmănuşare
longitudinal cu bordură, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu muchie în formă arcoidală în
partea superioară (Pl. 1,19); dălţi plate (Pl. 1,20; 2,24),
tipul T-8 (după Черных 1976, 106); seceri cu două orificii la mâner (Pl. 1,21), tipurile C-2, C-4 (după Черных
1976, 89. Табл. XII,11); seceri cu cârlig (Pl. 2,25), tipurile C-24, C-26 (după Черных 1976, 96-97. Табл.
XXII,2.9.10.16; XXIV,1); seceri cu ciotul de la turnare neîndepărtat (Pl. 2,26), tipul C-22 (după Черных
1976, 96) sau tipul Dičevo (după Дергачев, Бочкарев
2002, 269.270. Табл. 92,1287-1288.1294-1300; 93,
1301-1309; Dergačev, Bočkarev 2006, 328.329-330 Pl.
92,1287-1288.1294-1300; 93,1301-1309); pandative
cruciforme (Pl. 2,27), tipul У-20 (după Черных 1976,
129. Табл. XL,26); brice cu gardă inelară şi lamă foliformă (Pl. 1,22); pumnale cu gardă reliefată circulară la
baza mânerului, lama foliformă cu lăţimea maximă în
partea de mijloc (Pl. 1,23; 2,28.29); pumnale-spade cu
lama foliformă (Pl. 1,24), tipul H-48/50 (după Черных
1976, 123) sau tipul Krasnyj Majak (după Dergačev
2002, 124-125); varfuri de lance cu toc de înmănuşare scurt şi lama foliformă, cu lungimea maximă spre
vârful lamei (Pl. 1,25), tipul П-20 (după Черных 1976,
102-103); vârfuri de lance cu toc de înmănuşare lung
şi lama romboidală (Pl. 1,26; 2,30), tipul П-16 (după
Черных 1976, 102).
Depozitele grupei Antonovka (Pl. 2,31-48) includ
următoarele tipuri: topoare-celt cu o urechiuşă, părţile
late prevăzute cu muchii în formă trapezoidală şi părţile laterale cu muchii foliforme (Pl. 2,31); topoare-celt
cu o urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă trapezoidală (Pl. 2,32); topoare-celt cu o urechiuşă,
părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi
orificiu (Pl. 2,33); topoare-celt fără urechiuşă, părţile
late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi orificiu
(Pl. 2,34); topoare-celt cu o urechiuşă frontală şi părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală (Pl.
2,35), tipul K-28 (după Черных 1976, 76-77. Табл.
V,9); topoare-celt cu o urechiuşă frontală, marginea
exterioară a tocului de înmănuşare prevăzută cu două
nervuri orizontale, triunghiuri haşurate în spaţiul dintre nervura inferioară şi muchiile în formă arcoidală a
părţilor late (Pl. 2,36); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal cu bordură, lamă faţetată (marginile laterale
ale lamei curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea superioară, decor compus din nervuri longitudinale (Pl. 2,37); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal,
lamă faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu
muchie în formă arcoidală în partea superioară, nervu-

32

Eugen UŞURELU

Pl. 1. Tipuri de piese definitorii grupelor de complexe de tipare din nordul Mării Negre.
Grupa Golovurov (1-14): 1- Kapulovka, 2- Mazepincy (Bočkarev, Leskov 1980, 10.27. Taf. 2,20; 12,101); 3-4.7.10.14- Golovurov (Bočkarev, Leskov 1980, 8-9. Taf. 1,3a.4.6a.9a; Березанская 1982, рис. 6,1); 5.6.11-13- Malye Kopani, 8- Marinovka (Bočkarev, Leskov 1980, 14.26. Taf. 4,39b.c. 41a.b. 40; 12,98); 9- Derevjannoje (Bočkarev, Leskov 1980, 10. Taf. 2,17b).
Grupa Krasnyj Majak (15-26): 15.23- Androvo (Шарафутдинова 1986, рис. 31,27; Писларий, Будылкина 1982, 63.
Рис. 2,1); 16.21- (Гершкович 2005-2009, рис. 3,2; 6,3); 17-19.24.26- Majaki (Krasnyj Majak) (Bočkarev, Leskov 1980,
15-17. Taf. 5,44c; 6,43.47a.50a; 7,51a); 20.22- Vološskoje I (Bočkarev, Leskov 1980, 11.12. Taf. 2,24b; 3,30); 25- Novokievka (Гершкович, Клочко, Евдокимов 1987, рис. 1,1).
Grupa Novo-Aleksandrovka (27-36): 27.31.33.34- Novo-Aleksandrovka, 28.29.35- Kardašinka I, 30- Radensk; 32- Voznesenka, 36-Ptachovka (Bočkarev, Leskov 1980, 19.21.23.24.35. Taf. 8,68; 9,73a.b.75; 10,86a.b; 11,88a; 14,148a.b; 15,149b).
Grupa Zavadovka (37-47): 37-43.46-47- Zavadovka, 44-45- Soloha (Bočkarev, Leskov 1980, 20.22-23; Taf. 8,71.72a;
Taf. 9,78a.b.79; Taf. 10,80a.81.82.83a.b.c.).

ră orizontală deasupra arcadei muchiei (Pl. 2,38); topoare-daltă (Pl. 2,39), tipul T-16 (după Черных 1976,
108-109. Табл. XXXI,1.2); topoare cu ceafă prelungită
(Pl. 2,40), tipul T-3 (după Черных 1976, 105. Табл.
X,3); topoare cu disc pe ceafă (Pl. 2,41.42), tipul T-2
(după Черных 1976, 104-105. Табл. XXX,3); seceri cu
cârlig (Pl. 2,43); seceri cu două orificii la mâner (Pl.
2,44); seceri cu ciotul de la turnare neîndepărtat (Pl.
2,45); seceri cu limbă la mâner (Pl. 2,46), tipul C-6
(după Черных 1976, 89-90. Табл. XVI,1.2) sau tipul
Pécs (după Дергачев, Бочкарев 2002, 286-287. Табл.

97,1404.1409.1410.1411; Dergačev, Bočkarev 2006,
349-350. Pl. 97,1404.1409.1410.1411); seceri cu buton,
tipul Koszider (după Дергачев, Бочкарев 2002, 281.
Табл. 96,1379-1381; Dergačev, Bočkarev 2006, 342.
Pl. 96,1379-1381); placă de centură/pandativ (Pl. 2,47);
pumnale-spade cu lama foliformă (Pl. 2,48).
Grupelor Novo-Aleksandrovka şi Starosel’e (Pl.
1,27-36; 2,49-55) le sunt caracteristice următoarele
tipuri: topoare-celt cu două urechiuşe, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală, decor în formă
de linie în zigzag în spaţiul dintre bordura tocului de

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

33

Pl.2. Tipuri de piese specifice grupelor de depozite din nordul Mării Negre.
Grupa Lobojkovka (1-15): 1.7.8.11-12.15- Lobojkovka (Leskov 1981, 8-12. Taf. 2,1.6.14.28; 3,38.48); 2.5-Blagoveščenka,
3- Nijžnjaja Chortica (Kaiser, Popandopulo 2004, 19-20.22. Abb. 9,2.3; 11,3); 4- Tereškovo (Пряхин, Синюк, Матвеев
1981, 281. Рис. 1,1); 6- Trechizbennoje (Leskov 1981, 12-13. Taf. 4A,2); 9- Borodaevka (Leskov 1981, 5. Taf. 1A,2]; 10Ščetkovo (Дергачев, Бочкарев 2002, таб. 114,1); 13- Uljanovka (Leskov 1981, 15-16. Taf. 4,C2); 14- Kabakovo (Leskov
1981, 6-7. Taf. 1,C8).
Grupa Dobrjanka (16-30): 16.17- Melnikovka (Leskov 1981, 17-18. Taf. 4,F1-2); 18.21.22.23- Majački (КривцоваГракова 1955, рис. 32,11-14); 19.20.24.25.26- Orechov (Kaiser, Popandopulo 2004, 7-8. Abb. 2,11-12; 3,5-6.8); 27.28Soloncy (Шарафутдинова 1986, рис. 30,13.22); 29.30- Dobrjanka (Leskov 1981, 18. Taf. 4,D1-2).
Grupa Antonovka (31-48): 31-33.36.37.42.45- Kurjač’e Lozy (Никитин, Черняков 1981, рис. 1,2; 2,2; 3,2; 4,1.3-5);
34.38.39.43.44- Avraamovka (Шарафутдинова 1982, рис. 43,2.6.15-16; Кривцова-Гракова 1955, Рис. 32,17); 35- Knjaz’Grigor’evka (Черняков 1967, рис. 7,4); 40.41- Žuravlinka (Шарафутдинова 1986, рис. 32,1.3]; 46- Rajgorodka (Лесков
1967, 160. Рис. 9,10); 47- Nikopol’ (Nikolaev) (Tallgren 1926, fig. 80); 48- Antonovka (Сымонович 1966, рис. 2,13).
Grupa Starosel´e (49-55): 49.50.51- Starosel’e (Телегин 1982, 222-224. Рис. 1,1-3); 52- Medvedovka (Leskov 1981, 1920. Taf. 4,G1); 53.54.55- Dremajlovka (Leskov 1981, 16-17. Taf. 4,E1-3).
Grupa Kalantajev (56-57): 56.57- Kalantajev (Leskov 1981, 21. Taf. 4,H1-2).

înmănuşare şi arcada muchiilor (Pl. 1,27); topoare-celt
cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme,
marginea tocului de înmănuşare dreaptă, două nervuri
orizontale, cea inferioară se uneşte cu partea superioară
a urechiuşelor, sub care este prevăzut decor în formă de
linie în zigzag (Pl. 1,28); topoare-celt cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, marginea tocului de înmănuşare dreaptă, două nervuri orizontale, cea
inferioară se uneşte cu partea superioară a urechiuşelor
(Pl. 1,29; 2,52); topoare-celt cu două urechiuşe, părţile
laterale cu muchii foliforme, marginea tocului de înmănuşare dreaptă, cu o nervură orizontală ce se uneşte
cu partea superioară a urechiuşelor (Pl. 2,49); topoare-

celt cu două urechiuşe, marginea tocului de înmănuşare dreaptă, suprapusă deasupra unei nervuri orizontale
ce se uneşte cu partea superioară a urechiuşelor, părţile
late cu muchii trapezoidale (Pl. 2,53); tipurile II.2.10.,
II.3.4., II.5.13., II.5.16., II.5.17. (după Ушурелу 2010,
28.35.39. Рис. 4,4; 6,6-7; 11,9.13; 12,1.10); topoarecelt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în
formă trapezoidală şi orificiu (Pl. 2,50); topoare-celt
fără urechiuşă, marginea tocului de înmănuşare dreaptă,
două nervuri orizontale, cu/fără orificiu (Pl. 1,30a.31a);
topoare-celt cu o urechiuşă, două nervuri orizontale sub
bordura tocului de înmănuşare (Pl. 1,30b); dălţi cu toc
de înmănuşare longitudinal, lamă faţetată (marginile

34

Eugen UŞURELU

laterale ale lamei curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea superioară, cu o nervură sau două nervuri
orizontale deasupra arcadei muchiei (Pl. 1,31b; 2,51);
dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal fără bordură (Pl.
2,54); seceri cu două orificii la mâner (Pl. 1,32); pumnale cu gardă reliefată circulară la baza mânerului şi lamă
foliformă cu nervură mediană cu lăţimea maximă în
partea superioară (Pl. 1,33); pumnale cu gardă reliefată
circulară la baza mânerului, lamă cu nervură mediană şi
tăişurile paralele (Pl. 1,34); pumnale cu mânerul plat şi
lamă cu nervură mediană şi tăişurile paralele (Pl. 1,35),
tipul H-20 (după Черных 1976, 117); vârfuri de lance
cu lama foliformă, cu lăţimea maximă la baza lamei (Pl.
1,36); vârfuri de lance cu lama foliformă, cu lăţimea
maximă spre vârful lamei (Pl. 2,55).
Tipuri specifice grupelor Zavadovka şi Kalantajev (Pl. 1,37-47; 2,56-57) sunt următoarele: topoarecelt cu două urechiuşe şi părţile late prevăzute cu muchii sau nervuri trapezoidale (Pl. 1,37-39.44), tipurile
II.2.1., II.2.2., II.2.3. (după Ушурелу 2010, 28. Рис.
3,1.2.7.8); topoare-celt cu o urechiuşă şi părţile late
prevăzute cu muchii trapezoidale sau şi nervuri trapezoidale (Pl. 1,40-41.45; 2,56); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal şi părţile late prevăzute cu nervuri
trapezoidale (Pl. 1,42.43.44); dălţi cu toc de înmănuşare
longitudinal, două nervuri orizontale, părţile late prevăzute cu nervuri trapezoidale (Pl. 1,45); pumnale cu
mânerul plat şi lamă cu nervură mediană şi tăişurile paralele (Pl. 1,46); vârfuri de lance cu toc de înmănuşare
scurt şi lama foliformă cu lăţimea maximă la baza lamei
(Pl. 2,57); vârfuri de lance cu toc de înmănuşare scurt şi
lama foliformă prevăzută la bază cu părţi semicerculare
goale în interior (Pl. 1,47).
II.1. Analiza istoriografică a schemelor de
ordonare cronologică şi cultural-arheologică
a depozitelor de bronzuri din spaţiul carpatonistrean
Problematica ordonării cronologice şi cultural-arheologice a depozitelor de bronzuri din zona est-carpatică, este abordată în anii 50-70 ai sec. XX de către M.
Petrescu-Dîmboviţa în cadrul mai multor studii speciale
(Petrescu-Dîmboviţa 1953; 1964; 1977).
În primul studiu sunt sistematizate depozitele de
bronzuri şi descoperirile izolate de piese caracteristice
perioadei târzii a epocii bronzului din această regiune.
Dar, avându-se in vedere numărul redus al depozitelor,
al obiectelor componente acestora şi respectiv al tipurilor de piese, nu este făcută o delimitare cronologică a
depozitelor din această regiune, ci este efectuată încadrarea cronologică a tipurilor de bronzuri, prin corelare
cu cele din regiunile limitrofe. Astfel, în evoluţia tipurilor de bronzuri specifice perioadei târzii a epocii bronzului de la est de Carpaţi sunt evidenţiate două faze,
sincronizate cu primele două faze ale aceleiaşi epoci
din Transilvania (Uriul-Domăneşti şi Tăuteu-Guruslău
şi subfazele Moigrad-Hajdu-Böszörmény), de la sfârşi-

tul mileniului II şi începutul mileniului I a.Chr. În ceea
ce priveşte atribuirea cultural-arheologică, tipurile de
bronzuri sunt puse în legătură cu aşezările de tip cenuşar şi necropolele culturii Noua şi cu aspectul de cultură
materială posterior acesteia, al aşezării de la Corlăteni
(Petrescu-Dîmboviţa 1953, 460-481).
În studiul din anul 1964, în baza descoperirilor
vechi şi a celor noi, sunt deosebite trei serii de bronzuri caracteristice perioadei târzii a epocii bronzului
din acest teritoriu: Râşeşti-Ulmi-Liteni, Rafaila şi Bârlad. Prima serie este sincronizată cu cultura Noua, ce-a
de-a doua cu aspectul de cultură materială din vremea
penultimului nivel de locuire de la Corlăteni şi a complexului ceramic din împrejurimile Chişinăului. În ceea
ce priveşte seria a treia, Bârlad, este menţionată lipsa
aşezărilor şi mormintelor sincrone (Petrescu-Dîmboviţa
1964, 262-267).
În lucrarea de sistematizare a depozitelor de bronzuri din România, pentru regiunea est-carpatică sunt delimitate următoarele serii de depozite de bronzuri: Râşeşti-Băleni, depozitul Ilişeni, seriile Rafaila şi Bârlad,
datate, prin raportare la schema lui H. Müller-Karpe
(1959) şi seriile de depozite din Transilvania, în fazele
BzD (sec. XIII a.Chr.), HaA1 (sec. XII a.Chr.), HaB1
(sec. X a.Chr.) şi HaB2 (sec. IX a.Chr.) (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 73-78.119-120.139.144-145).
Sub aspect cultural-arheologic, seria Râşeşti-Băleni
este atribuită culturii Noua şi faciesului Coslogeni, fiind
totodată accentuat decalajul între cronologia absolută a
acesteia şi cronologia absolută a culturii Noua. În baza
depozitului de la Ilişeni şi cu o anumită probabilitate şi
a celui de la Doljeşti, este admisă posibilitatea existenţei unei serii de depozite insuficient precizată, sincronă
aşezărilor grupului Corlăteni. Cât priveşte seriile Rafaila şi Bârlad, acestea sunt atribuite aspectului StoicaniBrad (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 21.24.30-32).
Unele aspecte legate de problematica ordonării cronologice şi cultural-arheologice a bronzurilor din regiunea est-carpatică sunt abordate şi de către A. László.
În lucrarea de sinteză consacrată grupurilor hallstattiene timpurii din zona est-carpatică este efectuată şi sincronizarea bronzurilor din această regiune cu grupele
cultural-arheologice contemporane. Dintre complexele
de la est de Carpaţi, A. László atribuie grupului Corlăteni următoarele depozite: Ilişeni, Doljeşti, Ruginoasa,
Dersca, Budeşti, Pâhneşti, Tătărani, grupului Grăniceşti
cele de la Basarabi, Todireşti, iar grupului Cozia cele de
la Rafaila şi Bârlad (László 1994, 143-144).
Dintre contribuţiile de ordonare cronologică şi cultural-arheologică a depozitelor de bronzuri din zona
pruto-nistreană trebuie menţionate studiile speciale
semnate de V.A. Dergacev (Дергачев 1975; 1986). În
cadrul primului studiu în acest domeniu, depozitele
de bronzuri din această regiune şi descoperirile izolate sunt delimitate în două grupe cronologice: LozovaMîndreşti şi Socoleni-Valea Rusului, datate, prin raportare la schema lui H. Müller-Karpe (1959) şi seriile

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

de depozite de la est de Carpaţi şi din Transilvania, în
BzD-HaA1, parţial HaA2 (sec. XIII-XII, parţial şi sec.
XI a.Chr.) şi respectiv în HaA2-HaB2 (sec. X-IX a.Chr.,
unele piese începând cu sec. XI a.Chr.). În plan culturalarheologic, grupa Lozova-Mîndreşti este pusă în legătură cu cultura Noua, iar Socoleni-Valea Rusului cu comunităţile etapei Belozerka şi formaţiunile hallstattiene
timpurii (Дергачев 1975, 75-79. Таб. 2). Ulterior, abordând depozitele din spaţiul carpato-nistrean aflate în legătură cu cultura Noua, V.A. Dergacev include acestea
în două grupe: Ulmi-Liteni (Râşeşti-Băleni)-Lozova
(BzD, sec. XIII a.Chr.) şi Ilişeni-Mîndreşti (HaA1, sec.
XII a.Chr.) (Дергачев 1986, 170).
V.A. Dergacev efectuează şi analiza tipologicocronologică şi cultural-arheologică a bronzurilor din
spaţiul carpato-nistrean. Unul din subiectele principale
ale acestor abordări reprezintă problematica raportului
piese metalice-culturi arheologice, fiind evidenţiată
legătura de interdependenţă între localizarea tipurilor
distincte de bronzuri şi ariile cultural-arheologice, informativitatea pieselor de metal în ceea ce priveşte evoluţia în timp şi spaţiu a entităţilor cultural-arheologice,
influenţele şi interferenţele, procesele cultural-genetice
etc. În afară de aceasta, este subliniată originea răsăriteană a tradiţiilor de prelucrare a metalelor din cadrul
culturii Noua, iar de la Dunărea de Mijloc ale celor ale
comunităţilor hallstattiene timpurii din spaţiul carpatonistrean (Дергачев 1997; Dergacev 1997; Dergačev
2002).
Diverse aspecte ale problematicii bronzurilor
hallstattiene timpurii din spaţiul carpato-nistrean sunt
analizate şi în lucrările de sinteză ale lui O. Leviţki
(Левицкий 1993; Leviţki 1994; 2003). În ceea ce priveşte datarea depozitelor de bronzuri din acest spaţiu,
cele de la Ilişeni, Ruginoasa şi Mîndreşti sunt plasate în
HaA1, cele de la Văratic şi Rafaila în HaA2-HaB1, iar
depozitul de la Valea Rusului în HaB1-HaB2, toate fi-

35

ind atribuite culturii Corlăteni-Chişinău (Leviţki 1994,
76.148). De asemenea, este constatată includerea regiunii est-carpatice, odată cu penetrarea grupelor hallstattiene timpurii, în aria de răspândire a tipurilor de bronzuri transilvano-ungare şi central-europene (Левицкий
1993, 68; Leviţki 1994, 137).
O rectificare a cronologiei relative şi absolute a depozitelor de bronzuri din spaţiul carpato-nistrean este
propusă recent şi de autorul demersului în cauză. Depozitele din această regiune sunt divizate în patru grupe
succesive: Rădeni-Deleni, Hristici-Băleni, Râşeşti-Lozova şi Ilişeni-Mîndreşti, datate între sfârşitul secolului
XVI — începutul secolului XII a.Chr., iar din punct de
vedere al cronologiei central-europene, între fazele BCHaA (după Reinecke) şi între MDII-SDII (după Hänsel)
(Uşurelu 2005a, 72-76; 2005b, 238-243).
Analiza tipologico-combinatorie a depozitelor de
bronzuri din perioada târzie a epocii bronzului din spaţiul carpato-nistrean şi corelarea rezultatelor obţinute
cu cele ale analizei tipologico-combinatorii a complexelor din nordul Mării Negre şi de la Dunărea de Jos,
confruntate cu datele vechi şi cele actuale de ordin tipologico-cronologic şi cultural-arheologic, vor înlesni
verificarea şi precizarea cronologiei relative şi absolute,
cât şi a apartenenţei cultural-arheologice a bronzurilor
din această regiune.
II.2. Analiza tipologico-combinatorie
a depozitelor de bronzuri din spaţiul carpatonistrean.
În baza schemelor de ordonare cronologică şi cultural-arheologică menţionate mai sus şi a descoperirilor
mai recente15, depozitele de bronzuri din această regiune, care se încadrează în conformitate cu schemele
tradiţionale în BzD-HaA1, au fost delimitate în patru
grupe (Fig. 3, Tab. 3).

Fig. 3. Tipurile incluse în analiza tipologico-combinatorie a depozitelor de bronzuri.
Numerele de ordine ale tipurilor corespund celor inserate în tabelul sinoptic 3.
15 În cadrul analizei au fost utilizate şi informaţii ale unei baze de date sistematizată de către dr.hab. V.A. Dergacev. Ţin să mulţumesc şi pe această cale pentru accesul la aceste date. De asemenea, un loc important a revenit şi datelor obţinute personal în
urma documentării în unele muzee din România: din oraşele Iaşi, Piatra-Neamţ, Roman,Vaslui, Bacău, Bârlad, Tecuci, Huşi,
Galaţi, Focşani. Îmi exprim recunoştinţa şi pe această cale directorilor şi colaboratorilor acestor instituţii şi a unor instituţii
academice sau de învăţământ, prof.dr. D. Teodor, prof.dr. N. Ursulescu, dr. G. Dumitroaia, dr. Şt. Stanciu, dr. V. Ursachi, Mancaş Ioan, Salomeia Paul, Mariana Tofan, Eugenia Popuşoi, Elena Munteanu, pentru binevoitorul şi preţiosul concurs şi ajutor
primite în procesul studierii artefactelor.

36

Eugen UŞURELU

Tabelul 3. Poziţia cronologică relativă a grupelor de depozite de bronzuri.
Tip artefacte 1
N. Localizare
1 Deleni

2

Rădeni

3

Poieneşti

4

Hristici

5

Ulmi-Liteni

6

Băleni

7

Bârlad

8

Bozia

9

Bozienii de Sus

20


2

17 18

22 21 25 26 27 33 34 35 36 10

4

7

23

8

30

9

5

29 32 37 31 11 24 13 19 12 28 14 15 16

• • •

11 Ciorani
12 Cândeşti
13 Coroteni
14 Criveşti
15 Dersca
16 Doljeşti
17 Duda

19 Ghermăneşti-Banca
20 Heleşteni
21 Izvorul Dulce
22 Mândrişca
23 Moşna
24 Negreşti
25 Râşeşti

6

• • •

10 Budeşti

18 Ghermăneşti

3

26 Ruginoasa

• •


• • • • • • • •






• •










• •



• • •




• •





• • •
• •


27 Stuhuleţ

• •

28 Suceava
29 Ştefan cel Mare
30 Tansa
31 Todireşti
32 Ţigăneşti
33 Valea lui Darie


34 Alexăndreni
35 Chişinău
36 Dancu

37 Izbişte
38 Lozova






• •

• • •

39 Moleşti

40 Sâneşti

• •





• •


• • •

41 Vărvăreuca
42 Pâhneşti
43 Tătărani
44 Bozieni
45 Gioseni
46 Tomeşti
47 Ilişeni
48 Ruginoasa II
49 Novotrojani
50 Heciul Nou




• • •




• •



51 Teţcani
52 Mîndreşti
53 Socoleni
54 Fârlădeni


• • • •

• •

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

Grupa Deleni (Tab. 3,1-3); regiunea est-carpatică: Deleni (Lista 3,51); Rădeni (Lista 3,52); Poieneşti
(Lista 3,53). Tipuri caracteristice acestei grupe sunt
(Pl. 3,1-11): topoare-celt cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, decor sub bordură compus
din linii scurte verticale finisate la capete cu cerculeţe
(Pl. 3,1); topoare-celt cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, bordură supraînălţată deasupra
unei nervuri orizontale ce se uneşte cu partea superioară a urechiuşelor (Pl. 3,2); tipurile II.5.3., II.5.11.
(după Ушурелу 2010, 39. Рис. 8,14; 10,16); dălţi cu
toc de înmănuşare longitudinal fără bordură, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu muchie
în formă arcoidală în partea superioară şi orificiu (Pl.
3,9); dălţi plate (Pl. 3,10); seceri estice cu cârlig (Pl.
3,11), tipul Ibrakaevo, variantele Volga-Don şi Nipru
Mijlociu, tipul Pereliub, varianta Garbuzovka (după
Дергачев, Бочкарев 2002, 72.75.106. Табл. 20,275;
21,296; 37,489; Dergačev, Bočkarev 2006, 92.95.126.
Pl. 20,275; 21,296; 37,489).
Sub aspect tipologic acestei grupe aparţin şi următoarele descoperiri accidentale (Pl. 3,3-8): topor-celt cu
două urechiuşe, bandă sub bordură prevăzută cu linii
scurte verticale reliefate, părţile laterale cu muchii foliforme (Lista 6,144-146) (Pl. 3,3-5); topor-celt cu două
urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, o nervură orizontală la nivelul inferior al urechiuşelor de la
care pornesc trei linii scurte reliefate, finisate la capete
cu cerculeţe (Lista 6,147) (Pl. 3,6); topor-celt cu două
urechiuşe, bordură supraînălţată deasupra unei nervuri
orizontale ce se uneşte cu partea superioară a urechiuşelor, părţile late prevăzute cu muchii trapezoidale şi
părţile laterale cu muchii foliforme (Lista 6,148) (Pl.
3,7); tipurile II.1.6., II.5.4., II.5.12. (după Ушурелу
2010, 24.39. Рис. 2,3; 9,8-10; 10,19); topor-celt cu o
urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă
arcoidală, decor între bordură şi arcada muchiilor în
formă de linii reliefate în zigzag (Lista 6,149) (Pl. 3,8).
Grupa Râşeşti (Tab. 3,4-41); regiunea est-carpatică: Ulmi (Ulmi-Liteni) (Lista 3,54); Băleni (Lista
3,55); Bârlad (Lista 3,56); Bozia (Lista 3,57); Bozienii de Sus (Lista 3,58); Budeşti (Lista 3,59); Ciorani
(Lista 3,60); Cândeşti (Lista 3,61); Coroteni (Lista 3,62); Criveşti (Lista 3,63); Dersca (Lista 3,64);
Doljeşti (Lista 3,65); Duda (Lista 3,66); Ghermăneşti (Lista 3,67); Ghermăneşti-Banca (Lista 3,68);
Heleşteni (Lista 3,69); Izvorul Dulce (Lista 3,70);
Mândrişca (Lista 3,71); Moşna (Lista 3,72); Negreşti
(Lista 3,73); Râşeşti (Lista 3,74); Ruginoasa (Lista
3,75); Stuchuleţ (Lista 3,76); Suceava (Lista 3,77);
Ştefan cel Mare (Lista 3,78); Tansa (Lista 3,79); Todireşti (Lista 3,80); Ţigăneşti (Lista 3,81); Valea lui
Darie (Lista 3,82); interfluviul Prut-Nistru: Hristici (Lista 3,83); Alexăndreni (Lista 3,84); Chişinău
(Lista 3,85); Dancu (Lista 3,86); Izbişte (Lista 3,87);
Lozova (Lista 3,88); Moleşti (Lista 3,89); Sîneşti
(Lista 3,90); Vărvăreuca (Lista 3,91). Tipuri specifi-

37

ce acestei grupe (Pl. 3,12-34): topoare-celt cu două
urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, bandă
sub bordură compusă din linii oblice (Pl. 3,12), tipul
II.5.4. (după Ушурелу 2010, 39. Рис. 9,4); topoarecelt cu o urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii
în formă arcoidală, decor între bordură şi arcada muchiilor în formă de linii reliefate în zigzag, orificiu
ovoidal sub arcada muchiilor (Pl. 3,13), tipul Râşeşti
(după Дергачев 1997, 24. Рис. 5,I 1-5; Dergacev
1997, 144. Fig. 5,I 1-5); topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală (Pl. 3,14), tipul Negreşti (după Дергачев 1997,
24-25. Рис. 5,II 1-5; Dergacev 1997, 144. Fig. 5,II
1-5); topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii trapezoidale şi cele laterale foliforme (Pl. 3,15),
topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late prevăzute cu
muchii în formă arcoidală şi cele laterale foliforme,
decor sub bordură în formă de linie reliefată în zigzag (Pl. 3,16), tipul Ruginoasa şi varianta Antonovka
(după Дергачев 1997, 26. Рис. 5,III 1-4.8-10; Dergacev 1997, 145. Fig. 5,III 1-4.8-10); topoare-celt cu
o urechiuşă, părţile late cu muchii trapezoidale (Pl.
3,17); topoare-celt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi orificiu ovoidal
(Pl. 3,18); topoare-celt fără urechiuşă, părţile late
prevăzute cu muchii în formă arcoidală (Pl. 3,19), tipul Oinacu (după Дергачев 1997, 21. Рис. 3,I 1-10;
Dergacev 1997, 142-143. Fig. 3,I 1-10); dălţi cu toc
de înmănuşare longitudinal cu bordură, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu muchie în
formă arcoidală în partea superioară şi orificiu (Pl.
3,20); seceri cu cârlig (Pl. 3,21), tipul Ghermăneşti
(după Дергачев, Бочкарев 2002, 188-237. Табл. 6180; Dergačev, Bočkarev 2006, 229-286. Pl. 60-80);
seceri cu două orificii la mâner (Pl. 3,22), tipul Heleşteni (după Дергачев, Бочкарев 2002, 237-256.
Табл. 80-87; Dergačev, Bočkarev 2006, 286-309. Pl.
80-87); seceri cu ciotul de la turnare neîndepărtat (Pl.
3,23), tipul Dičevo (după Дергачев, Бочкарев 2002,
259-274. Табл. 88-93; Dergačev, Bočkarev 2006,
316-332. Pl. 88-93); brice cu lama foliformă (Pl.
3,24); ace cu placa rombică (Pl. 3,25); ace de tip „cipriot” (Pl. 3,26); ace cu capul rulat (Pl. 3,27); ace cu
protuberanţe (Pl. 3,28); ace cu capul inelat (Pl. 3,29);
pandative cruciforme (Pl. 3,30); pumnale cu mânerul
plat şi lamă foliformă cu nervură mediană (Pl. 3,31);
pumnale-spade cu lama foliformă (Pl. 3,32); ciocane„sceptre” (Pl. 3,33); vârfuri de lance cu lama romboidală (Pl. 3,34).
Grupa Ilişeni (Tab. 3,42-52); regiunea est-carpatică: Bozieni (Lista 3,92); Gioseni (Lista 3,93); Ilişeni (Lista 3,94); Ruginoasa II (Lista 3,95); Tomeşti
(Lista 3,96); Tătărani (Lista 3,97); Pâhneşti (Lista
3,98); interfluviul Prut-Nistru: Novotrojani (Lista
3,99); Heciul Nou (Lista 3,100); Teţcani (Lista 3,101);
Mîndreşti (Lista 3,102). Tipuri caracteristice (Pl. 3,3550): topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu mu-

38

Eugen UŞURELU

chii trapezoidale şi cele laterale foliforme (Pl. 3,35);
topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late prevăzute cu
muchii în formă arcoidală, orificiu ovoidal sub arcada muchiilor (Pl. 3,36); topoare-celt cu o urechiuşă şi
gura concavă (Pl. 3,37); topoare-celt cu o urechiuşă,
părţile late cu muchii trapezoidale şi nervuri verticale (Pl. 3,38-40); topoare-celt fără urechiuşă, marginea
tocului de înmănuşare îngroşată, decor compus din o
nervură orizontală şi altele două perechi de linii oblice (Pl. 3,41); topoare-celt cu urechiuşă frontală (Pl.
3,42), tipul Krasnyj Majak (după Дергачев 1997,
14. Рис. 1,V1-3; Dergacev 1997, fig. 1,V1-3); dălţi
plate (Pl. 3,43); topoare cu „aripioare” mediane (Pl.
3,44); seceri cu cârlig (Pl. 3,45); seceri cu buton (Pl.
3,46), tipul Koszider (după Дергачев, Бочкарев 2002,
278.282. Табл. 94,1346-1349; 96,1399; Dergačev,
Bočkarev 2006, 339-340.344. Pl. 94,1346-1349;
96,1399); seceri cu limbă la mâner (Pl. 3,47), sau tipul
Pécs (după Дергачев, Бочкарев 2002, 286-289. Табл.
97.98; Dergačev, Bočkarev 2006, 347-351. Pl. 97-98);
placă de centură/pandantiv (Pl. 3,48); spade cu limbă
la mâner (Pl. 3,49); vârfuri de lance cu nervuri paralele

tocului de înmănuşare şi alta pe lungimea acestuia de
la baza lamei foliforme (Pl. 3,50).
Grupa Socoleni (Tab. 3,53-54); Socoleni (Lista
3,103); Fîrlădeni (Lista 3,104). Tipuri definitorii (Pl.
3,51-56): topoare-celt cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, marginea tocului de înmănuşare dreaptă, cu o nervură orizontală ce se uneşte
cu partea superioară a urechiuşelor (Pl. 3,51); topoarecelt cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, marginea tocului de înmănuşare dreaptă, două
nervuri orizontale, cea inferioară se uneşte cu partea
superioară a urechiuşelor (Pl. 3,52), tipurile II.5.13.,
II.5.16. (după Ушурелу 2010, 39. Рис. 11,2.3; 12,2);
topoare-celt cu o urechiuşă, marginea tocului de înmănuşare îngroşată (Pl. 3,53); topoare-celt fără urechiuşă, o nervură orizontală sub marginea tocului de
înmănuşare dreaptă (Pl. 3,54); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal cu bordură, lamă faţetată (marginile
laterale ale lamei curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea superioară (Pl. 3,55); pumnale cu gardă
reliefată circulară la baza mânerului, lamă cu nervură
mediană şi tăişurile paralele (Pl. 3,56).

Pl. 3. Tipuri de piese caracteristice grupelor de depozite din spaţiul carpato-nistrean.
Grupa Deleni (1-11): Depozite: 1.11- Deleni (Chirica, Tanasachi 1984, Fig. 9,8; 10,3); 2.9.10- Rădeni (Dergačev 2002, Taf.
68,A411.A415; 69,A416); Descoperiri accidentale: 3- Vorona Nouă; 4- Ibăneşti; 5- Socrujeni (Şadurschi, Cerneleanu, Rusu
1986, Fig.1-3); 6- Chiperceni II, 7- Brătuşenii Noi (Dergačev 2002, Taf. 40,B.C); 8- Fundătura (Iconomu 2003, fig. 3,1).
Grupa Râşeşti (12-34): 12.13.- Hristici (Dergačev 2002, Taf. 31,B1.3); 14- Duda; 15- Negreşti (Petrescu-Dîmboviţa 1978,
Taf. 59,1; 63,A3); 16.21.22.32.33.34- Lozova II (Dergačev 2002, Taf. 32,1.3.7; 34,13; 35,18.19); 17.20- Ghermăneşti (Petrescu-Dîmboviţa 1978, Taf. 59,B3.5); 18.19.29.31. Dancu II (Dergačev 2002, Taf. 22,B1.3; 30,68.70); 23- Chişinău I (Dergačev
2002, Taf. 22,A4); 24-28.30- Băleni (Petrecu-Dîmboviţa 1978, Taf. 53,38.83.86.90.93.94).
Grupa Ilişeni (35-50): 35.41-44- Mîndreşti (Dergačev 2002, Taf. 37,A2-6); 36.39- Bozieni (Dergačev 2002, Taf. 71,A439.
A444); 37- Heciul Nou (Goncearova 2001-2002, рис. 1,4); 38.47- Gioseni (Vulpe, Căpitanu 1995, Abb. 2,8; 3,7); 40.48- Tomeşti (Palade 1976, fig. 2,2.7); 45.46.49.50- Ilişeni (Petrescu-Dîmboviţa 1978, Taf. 213,30.33; Şadurschi 1989, fig. 1,5; 3,8).
Grupa Socoleni (51-56): 51-53.55.56- Socoleni, 54- Fîrlădeni (Dergačev 2002, Taf. 47,B1-5; Taf. 68,A414).

39

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

III.1. Analiza istoriografică a schemelor de
ordonare cronologică şi cultural-arheologică
a depozitelor de bronzuri din România
(Muntenia şi Dobrogea)
Dintre contribuţiile în acest domeniu trebuie menţionate studiile speciale semnate de A. Aricescu şi M. Petrescu-Dîmboviţa. În primul caz, este efectuată sistematizarea şi încadrarea cronologică a depozitelor de bronzuri din Dobrogea, cunoscute la acea vreme (Aricescu
1965; 1970). În cel de-al doilea, depozitele de bronzuri
din Muntenia şi Dobrogea sunt divizate în următoarele
serii: Muntenia, Drajna de Jos-Oinac (BzD, sec. XIII
a.Chr.), depozitul Sălcioara (HaA2, sec. XI a.Chr.),
Boldeşti (HaB1, sec. X a.Chr.); Dobrogea, Nicolae Bălcescu-Gura Dobrogei (BzD, sec. XIII a.Chr.), Techirghiol (HaA1, sec. XII a.Chr.), Sâmbăta Nouă (HaB1,
sec. X a.Chr.), depozitul Nastradin (Pădureni) (HaB3,

sec. VIII a.Chr.). În plan cultural-arheologic, seria Drajna de Jos-Oinac este pusă în legătură cu aspectele culturale Vlădeşti II-Fundenii Doamnei şi Zimnicea-Plovdiv
(Petrescu-Dîmboviţa 1977, 22. 78-79.80.120.125.139140. 146-147).
III.2. Analiza tipologico-combinatorie
a depozitelor de bronzuri din România
(Muntenia şi Dobrogea)
În cadrul analizei tipologico-combinatorii a depozitelor din aceste regiuni au fost incluse depozitele corpusurilor lui A. Aricescu şi M. Petrescu-Dîmboviţa, datate
în conformitate cu schemele tradiţionale în BzD-HaA1,
cât şi depozitele de la Odăile Podari şi Casimcea. În
rezultatul procedurii efectuate, depozitele au fost delimitate în câte trei grupe pentru fiecare regiune (Fig. 4,
Tab. 4).

Fig. 4. Tipurile incluse în analiza tipologico-combinatorie a depozitelor de bronzuri.
Numerele de ordine ale tipurilor corespund celor inserate în tabelul sinoptic 4.

Tabelul 4. Poziţia cronologică relativă a grupelor de depozite de bronzuri.
N Localizare

Tip artefacte 14

16

15

3 Olteni

4 Putreda

1 Odăile Podari
2 Oinacu

1

2

7 Constanţa-Palas
8 Drajna de Jos

6

3

9

10

11

19

18

7

13

5

4

20

17

12

5 Gura Dobrogei
6 Nicolae Bălcescu

8



9 Casimcea
10 Techirghiol

11 Sîmbăta Nouă II

Muntenia
Grupa Odăile Podari (Tab. 4,1); Odăile Podari
(Lista 4,105). Tipuri specifice (Pl. 4,1-3): daltă-plată
(Pl. 4,1); vârf de lance cu trei nervuri orizontale la baza
tocului de înmănuşare şi nervuri „bifurcate” verticale
(Pl. 4,2)16 seceră estică cu cârlig (Pl. 4,3), tipul Pereliub,
varianta Garbuzovka (după Дергачев, Бочкарев 2002,

106. Табл. 37,493; Dergačev, Bočkarev 2006, 127. Pl.
37,493).
Grupa Oinacu (Tab. 4,2-4); Oinacu (Lista 4,106);
Olteni (Lista 4,107); Putreda (Lista 4,108). Tipuri caracteristice (Pl. 4,4.10.11.12.14.15): topoare-celt fără
urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă
arcoidală şi orificiu ovoidal cuprins de o nervură cu

16 În calitate de analogii acestei piese sunt aduse descoperirile din mediul culturii Srubnaja, fiind subliniate de asemenea similitudinile cu vârfurile de lance de tip Sejma din depozitul de la Borodino şi unele descoperiri din bazinul carpatic (Şerbănescu,
Trohani 1975, 538). Drept analogii piesei în discuţie pot fi indicate: descoperirea recentă dintr-un mormânt tumular din
Ukraina (Березанська, Гошко, Самолюк 2004, рис. 3,1) şi vârful de lance din depozitul de la Karmanovo, din bazinul Volga de Mijloc. În cazul acestuia din urmă, lama foliformă este însă prevăzută la bază cu părţi semicirculare goale în interior
(Кузьминых 1981, рис. 5,3).

40

Eugen UŞURELU

capetele de jos îndoite antitetic spre exterior (Pl. 4,4);
topoare-celt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu
muchii în formă arcoidală (Pl. 4,10); topoare-celt cu o
urechiuşă, părţile late cu muchii în formă trapezoidală şi cele laterale foliforme, decor compus din câte trei
benzi unghiulare haşurate, amplasate pe părţile laterale
(Pl. 4,11); topoare-celt cu o urechiuşă şi părţile late cu
muchii în formă arcoidală (Pl. 4,12); seceri cu cârlig
(Pl. 4,14); seceri cu ciotul de la turnare neîndepărtat (Pl.
4,15), tipul Dičevo (după Дергачев, Бочкарев 2002,
259-274; Dergačev, Bočkarev 2006, 316-332).
Grupa Drajna de Jos (Tab. 4,8); Drajna de Jos
(Lista 4,109). Tipuri definitorii (Pl. 4, 17-21.27-38):
topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii în
formă trapezoidală şi cele laterale foliforme (Pl. 4,17);
topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii în
formă arcoidală şi cele laterale foliforme (Pl. 4,18);
topoare-celt cu o urechiuşă şi părţile late cu muchii în
formă arcoidală (Pl. 4,19); topoare-celt cu o urechiuşă
şi părţile late cu muchii în formă trapezoidală (Pl. 4,20);
topoare-celt cu o urechiuşă şi gura concavă (Pl. 4,21);
topoare cu tub de înmănuşare transversal decorat (Pl.
4,27); topoare cu tub de înmănuşare transversal şi ceafă prelungită (Pl. 4,28); topoare cu tub de înmănuşare
transversal şi disc decorate (Pl. 4,29); topoare-„sceptre”

cu tub de înmănuşare transversal şi disc decorate (Pl.
4,30); seceri cu cârlig (Pl. 4,31); seceri cu ciotul de
la turnare neîndepărtat (Pl. 4,32), tipul Dičevo (după
Дергачев, Бочкарев 2002, 259-274; Dergačev, Bočkarev 2006, 316-332); seceri cu limbă la mâner (Pl. 4,33);
spade cu limbă la mâner (Pl. 4,34); spade de tip micenian (Pl. 4,35); vârfuri de lance cu lama prevăzută cu
cinci nervuri longitudinale (Pl. 4,36); vârfuri de lance
cu două nervuri longitudinale paralele tocului de înmănuşare (Pl. 4,37); vârfuri de lance cu lama prevăzută cu
două nervuri longitudinale (Pl. 4,38).
Dobrogea
Grupa Gura Dobrogei (Tab. 4,5-7); Gura Dobrogei (Lista 4,110); Nicolae Bălcescu (Lista 4,111);
Constanţa-Palas (Lista 4,112). Tipuri specifice (Pl. 4,59.13.16): topoare-celt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi orificiu ovoidal
cuprins de o nervură cu capetele de jos îndoite antitetic
spre exterior (Pl. 4,5); topoare-celt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi orificiu
cuprins de o nervură ovoidală, decor compus din trei
nervuri verticale scurte între marginea bordurii şi arcada
muchiilor (Pl. 4,6); topoare-celt fără urechiuşă, părţile
late prevăzute cu muchii în formă trapezoidală şi orifi-

Pl.4. Tipuri de piese specifice grupelor de depozite din România (Muntenia şi Dobrogea).
Grupa Odăile Podari (1-3): 1-3- Odăile Podari (Şerbănescu, Trohani 1975, fig. 4,1-3).
Grupa Oinacu şi Grupa Gura Dobrogei (4-16): 4.10- Oinacu, 5.6.16- Constanţa-Palas, 7-9- Nicolae Bălcescu, 11.12- Putreda, 13-Gura Dobrogei, 14.15- Olteni (Petrecu-Dîmboviţa 1978, Taf. 73,B1.14; 73,C1.5; 74,B4.5; 74,D10; 75,12; 76,A33;
76,B1.4.7; 77,B1).
Grupa Drajna de Jos şi Grupa Casimcea (17-38): 17-21.27-38- Drajna de Jos (Petrecu-Dîmboviţa 1978, Taf. 66,3.6-10;
72,73-75.77-79.80.81.85.88; 73,A92); Casimcea (Simion 2003, fig. 7,1-3.5-6).
Grupa Techirghiol (39-45): 39.40.43.44- Sâmbăta Nouă II, 41-42.45- Techirghiol (Petrecu-Dîmboviţa 1978, Taf. 214,B13.6; 214,C1-2; 215,A14).

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

ciu cuprins de o nervură ovoidală (Pl. 4,7); topoare-celt
fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă
trapezoidală şi orificiu cuprins de o nervură cu capetele
de jos îndoite antitetic spre exterior (Pl. 4,8); topoarecelt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii şi o
nervură în formă arcoidală şi decor compus dintr-o bandă compusă din nervuri verticale scurte, între marginea
bordurii şi arcada muchiilor (Pl. 4,9); seceri cu ciotul
de la turnare neîndepărtat (Petrescu-Dîmboviţa 1978,
Taf. 75,13-28; 76,A29-30; 76,B8-11; 77,A12; 77,B29; 78,10.11.12.13.18), tipul Dičevo (după Дергачев,
Бочкарев 2002, 259-274; Dergačev, Bočkarev 2006,
316-332); seceri nord-caucaziene cu cârlig (Pl. 4,16),
tipul Kurčanskij, varianta Kurčanskij (după Дергачев,
Бочкарев 2002, 140. Табл. 45,586.587; Dergačev,
Bočkarev 2006, 169-170. Pl. 45,586.587);
Grupa Casimcea (Tab. 4,9); Casimcea (Lista
4,113). Tipuri caracteristice (Pl. 4,22-26): topoare-celt
cu o urechiuşă frontală, părţile late prevăzute cu muchii
în formă arcoidală şi orificiu cuprins de o nervură ovoidală (Pl. 4,22-23); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal cu bordură şi părţile late în formă de muchii trapezoidale (Pl. 4,24); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal
cu bordură, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei
curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea superioară (Pl. 4,25); ciocan-celt cu bordură şi decor compus
din caneluri verticale (Pl. 4,26).
Grupa Techirghiol (Tab. 4,10-11); Techirghiol
(Lista 4,114); Sâmbăta Nouă II (Lista 4,115). Tipuri
definitorii: topoare-celt cu o urechiuşă şi decor compus din nervuri orizontale sub bordură (Pl. 4,39-41);
topoare-celt fără urechiuşă cu decor compus din nervuri
verticale sub o nervură orizontală (Pl. 4,42); seceri cu
cârlig (Pl. 4,43); seceri cu limbă la mâner (Pl. 4,44);
spade cu limbă la mâner (Pl. 4,45).
IV.1. Analiza istoriografică a schemelor de
ordonare cronologică şi cultural-arheologică a
depozitelor de bronzuri din Bulgaria
Studii speciale în acest domeniu sunt efectuate de către B. Hänsel (Hänsel 1976) şi E.N. Černych
(Черных 1978).
În analiza efectuată, B. Hänsel include în afară de
complexele de pe teritoriul Bulgariei şi depozite din
zona est-carpatică, Muntenia, Oltenia şi Dobrogea. În
evoluţia depozitelor din aceste regiuni sunt delimitate
următoarele faze: prima fază include grupa de complexe Gura-Râşeşti (sec. XIII a.Chr.); a II-a fază, grupele

41

Bozia-Doljeşti, Lesura-Vărbica, Techirghiol (sec. XII
a.Chr.); fazele III-IV, grupa Sâmbăta I-Mlada Gvardija
(sec. XI-X a.Chr.); fazele VI-VII, grupa Bâlvaneşti-Krivodol (sec. VIII-VII a.Chr.). În plan cultural-arheologic, este menţionată legătura depozitelor grupei Gura-Râşeşti cu cultura Noua. În ceea ce priveşte grupa
Bozia-Doljeşti, aceasta este pusă în legătură cu procesul răspândirii în zona est-carpatică a ceramicii canelate
(Hänsel 1976, 25-47).
În rezultatul analizei bronzurilor caracteristice perioadei târzii a epocii bronzului de pe teritoriul Bulgariei, E.N. Černych distinge două grupe de complexe
sau focare de prelucrare a metalelor: Dičevo şi Vyrbica, datate în BzD-HaA1 sau sec. XV-XIV-XII a.Chr.
(Черных 1978, 248-261). Atribuirea cultural-arheologică a acestor focare nu este efectuată de către E.N.
Černych. În schimb, este scoasă în evidenţă identitatea tipologică între focarul Dičevo şi seriile Drajna de
Jos-Oinac, Nicolae Bălcescu-Gura Dobrogei (Черных
1978, 250).
O serie de similitudini tipologice au fost evidenţiate
de asemenea între focarul Dičevo şi focarul de prelucrare a metalelor Ingul-Krasnyj Majak din nordul Mării
Negre (Черных 1978, 252-253).
IV.2. Analiza tipologico-combinatorie a
depozitelor de bronzuri din Bulgaria
Respectiva analiză are ca suport catalogul schemei
lui E.N. Černych (Черных 1978). În cadrul acesteia
este inclusă şi recenta descoperire de la Ovča Mogila
(Krauß 2005).
Depozitele din această regiune, datate în conformitate cu schemele tradiţionale în BzD-HaA1, au fost
împărţite în trei grupe (Fig. 5., Tab. 5.).
Grupa Popgruevo (Tab. 5,1); Popgruevo (Kodžaolar) (Lista 5,116). Tipurile definitorii: topoare-celt cu
două urechiuşe şi părţile laterale cu muchii foliforme
(Pl. 5,1), tipul K-70 (după Черных 1978, 203. Табл.
40,9) sau tipul II.4.4. (după Ушурелу 2010, 35. Рис.
7,13); topoare-celt fără urechiuşă, cu orificiu în partea
superioară a părţilor late (Pl. 5,2), tipul K-28 (după
Черных 1978, 189. Табл. 31,22);
Din punct de vedere tipologic, acestei grupe aparţin şi următoarele descoperiri accidentale (Pl. 5,3-4):
topor-celt cu două urechiuşe, părţile laterale prevăzute
cu muchii foliforme, decor compus din o bandă de linii
oblice sub bordură (Lista 7,150) (Pl. 5,3), tipul K-68
(după Черных 1978, 203. Табл. 40,10) sau tipul II.5.4.

Fig. 5. Tipurile incluse în analiza tipologico-combinatorie a depozitelor de bronzuri.
Numerele de ordine ale tipurilor corespund celor inserate în tabelul sinoptic 5.

42

Eugen UŞURELU

Tabelul 5. Poziţia cronologică relativă a grupelor de depozite de bronzuri.
N Localizare
1

Tip artefacte

Popgruevo

2

Dičevo (Sokol)

3

Semerdžievo

4

Isperich

5

Tykač

6

Dibič

5

12

1

2

4

13

14

15


11

19

8

18

17

20

9

10

Suvorovo I


9

Božurovo

10

Samovodene

Ovča Mogila

16

Suvorovo II

Stražica

7


8

11

3

7

12

6

13

Gorsko-Kosovo

14

Vyrbica I

15

Vyrbica II

16

Lesura

17

Prodimčec

(după Ушурелу 2010, 39. Рис. 9,5); topor-celt cu două
urechiuşe, părţile late cu muchii arcoidale şi părţile laterale cu muchii foliforme, decor compus din o bandă
de linii scurte verticale sub bordură şi o linie în zigzag
(Lista 7,151) (Pl. 5,4), tipul K-66 (după Черных 1978,
203. Табл. 40,8) sau tipul II.4.4. (după Ушурелу 2010,
35. Рис. 7,14).
Grupa Dičevo (Sokol) (Tab. 5,2-10); Dičevo
(Sokol) (Lista 5,117); Semerdžievo (Lista 5,118); Isperich (Lista 5,119); Tykač (Lista 5,120); Dibič (Lista
5,121); Suvorovo I (Lista 5,122); Suvorovo II (Lista
5,123); Božurovo (Lista 5,124); Samovodene Lista
5,125). Tipuri specifice (Pl. 5,5-12): topoare-celt fără
urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă
arcoidală şi orificiu ovoidal cuprins de o nervură cu
capetele de jos îndoite antitetic spre exterior (Pl. 5,5),
tipul K-12 (după Черных 1978, 187. Табл. 31,9); topoare-celt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi orificiu cuprins de o nervură ovoidală (Pl. 5,6), tipul K-18 (după Черных 1978,
189. Табл. 32,17); topoare-celt cu părţile late cu muchii
trapezoidale (Pl. 5,7), tipul K-32 (după Черных 1978,
192. Табл. 35,14); topoare-celt cu părţile late cu muchii arcoidale şi cele laterale cu muchii foliforme (Pl.
5,8), tipul K-2 (după Черных 1978, 187. Табл. 30,8);
seceri cu cârlig (Pl. 5,9); seceri cu ciotul de la turnare
neîndepărtat (Pl. 5,10), tipul Dičevo (după Дергачев,
Бочкарев 2002, 259-274; Dergačev, Bočkarev 2006,
316-332); seceri cu limbă la mâner (Pl. 5,11); pumnale
cu trei orificii la mâner şi lama în formă triunghiulară
cu muchie mediană (Pl. 5,12), tipul Н-12 (după Черных
1978, 234. Табл. 63,1).





Similitudini tipologice cu piesele grupei de depozite Dičevo (Sokol) manifestă piesele în negativ ale
tiparelor depozitului de la Pobit Kamyk (Lista 5,126).
Sub aspect tipologic, setului de piese caracteristice grupei Dičevo (Sokol) aparţin şi piesele componente depozitelor nesigure de la Rachovo (Lista
5,127), Rusenskij okrug (Lista 5,128), Suvorovo
(Kozludža) (Lista 5,129) şi probabil de la Florentin
(Lista 5,130).
Grupa Vyrbica (Tab. 5,11-17); Ovča Mogila (Lista 5,131); Stražica (Lista 5,132); Gorsko-Kosovo (Lista
5,133); Vyrbica I (Lista 5,134); Vyrbica II (Lista 5,135);
Lesura (Lista 5,136); Prodimčec (Lista 5,137). Tipuri
caracteristice (Pl. 5,13-38): topoare-celt fără urechiuşă,
părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi
orificiu ovoidal (Pl. 5,13), tipul K-18 (după Черных
1978, 189. Табл. 32,12); topoare-celt cu părţile late cu
muchii în formă trapezoidală şi orificiu (Pl. 5,14), tipul
K-30 (după Черных 1978, 192. Табл. 35,2); topoarecelt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în
formă arcoidală şi o nervură cu capetele de jos îndoite antitetic (Pl. 5,15), tipul K-12 (după Черных 1978,
187. Табл. 31,11); topoare-celt fără urechiuşă, părţile
late prevăzute cu muchii în formă arcoidală (Pl. 5,16),
tipul K-2 (după Черных 1978, 187. Табл. 30,9); topoare-celt fără urechiuşă, părţile late cu muchii trapezoidale prevăzute cu nervuri verticale paralele, o bandă compusă din linii scurte verticale sub bordură (Pl.
5,17), tipul K-40 (după Черных 1978, 196); topoarecelt fără urechiuşă, părţile late cu muchii trapezoidale
prevăzute cu nervuri verticale paralele (Pl. 5,18), tipul
K-34 (după Черных 1978, 196); topoare-celt fără ure-

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

43

Pl.5. Tipuri de piese caracteristice grupelor de depozite din Bulgaria.
Grupa Popgruevo (1-4): 1.2- Popgruevo (Kodžaolar) (Черных 1978, табл. 31,22; 40,9); Descoperiri accidentale: 3- Galiče,
4- Malorad (Черных 1978, табл. 40,8.10).
Grupa Dičevo (Sokol) (5-12): 5-8.11.12- Dičevo (Sokol), 9- Suvorovo II, 10- Suvorovo I (Черных 1978, табл. 30,8; 31,9;
32,17; 35,14; 46,6; 53,12; 54,4; 63,1).
Grupa Vyrbica (13-38): 13.15.16.18.28- Gorsko-Kosovo, 14.31- Vyrbica I (Черных 1978, табл. 30,9; 31,11; 32,12; 33,19; 35,2;
37,3; 57,1); 17.19-20.25.36-38- Ovča Mogila (Krauß 2005, Abb. 3,1.4-6; 5,4.12; 6,6); 21.23.33.34.- Vyrbica II, 22.35- Stražica,
24.27.30.32- Lesura, 26.29- Prodimčec (Черных 1978, табл. 30,20.21; 33,18.20.21; 39,2.13.14; 60,9; 62,10; 63,2; 64,2).

chiuşă, părţile late cu nervuri trapezoidale prevăzute cu
nervuri verticale paralele (Pl. 5,19), tipul K-38 (după
Черных 1978, 196); topoare-celt fără urechiuşă, părţile
late cu muchii trapezoidale prevăzute cu nervuri verticale paralele finisate la capete cu cerculeţe (Pl. 5,20);
topoare-celt cu părţile late cu muchii arcoidale prevăzute cu nervuri verticale paralele şi o bandă compusă
din linii scurte verticale sub bordură (Pl. 5,21-22), tipul
K-6 (după Черных 1978, 187. Табл. 30,20.21); topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii în formă
arcoidală şi orificiu (Pl. 5,23), tipul K-54 (după Черных
1978, 201. Табл. 39,13); topoare-celt cu o urechiuşă,
părţile late cu muchii în formă arcoidală şi orificiu, cele
laterale foliforme, decor sub bordură compus din linii
verticale scurte (Pl. 5,24), tipul K-46 (după Черных
1978, 200. Табл. 39,2); topoare-celt cu o urechiuşă şi
părţile late prevăzute cu nervuri arcoidale suprapuse
(Pl. 5,25); topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu
muchii trapezoidale prevăzute cu nervuri verticale paralele (Pl. 5,26), tipul K-56 (după Черных 1978, 201.
Табл. 39,14); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal
cu bordură, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei
curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea superioară (Pl. 5,27), tipul K-24 (după Черных 1978, 189.
Табл. 33,18); dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal
cu bordură, lama cu muchii trapezoidale (Pl. 5,28-29),
tipul K-26 (după Черных 1978, 189. Табл. 33,19.21);
ciocan-celt cu bordură (Pl. 5,30); seceri cu ciotul de la
turnare neîndepărtat (Pl. 5,31), tipul Dičevo, varianta
Vyrbica (după Дергачев, Бочкарев 2002, 259-274;

Dergačev, Bočkarev 2006, 316-332); pumnale cu trei
orificii la mâner şi lama în formă triunghiulară cu muchie mediană (Pl. 5,32), tipul H-2 (după Черных 1978,
234. Табл. 63,2-3); spade cu limbă la mâner (Pl. 5,33),
tipul M-6 (după Черных 1978, 237. Табл. 64,2); vârfuri
de lance cu secţiunea lamei hexagonală (Pl. 5,34), tipul
П-20 (după Черных 1978, 232. Табл. 62,10); vârfuri de
lance cu lama foliformă (Pl. 5,35.36), tipul П-8 (după
Черных 1978, 232. Табл. 60,9); vârfuri de lance cu toc
de înmănuşare scurt şi lama foliformă lungă (Pl. 5,37),
tipul П-4 (după Черных 1978, 228. Табл. 61,5); spade
de tip micenian (Pl. 5,38), tipul M-10 (după Черных
1978, 238).
Analogice setului de piese definitorii acestei grupe
sunt şi piesele în negativ ale depozitelor de tipare de
la Esenica (Lista 5,138), Želju-vojvoda (Lista 5,139) şi
Sokol (Lista 5,140).
Similare pieselor grupei Vyrbica sunt şi obiectele componente ale depozitelor nesigure de la Agatovo
(Lista 5,141), Gorsko-Slivovo (Lista 5,142) şi Guljanci
(Lista 5,143).
V. Cronologia relativă şi absolută a grupelor
de complexe de tipare şi a grupelor de depozite
de bronzuri din zona nord–pontică, spaţiul
carpato-nistrean şi de la Dunărea de Jos
Sub aspect tipologic, majoritatea pieselor definitorii grupelor nord-pontice Golovurov (Pl. 1,1-14) şi Lobojkovka (Pl. 2, 1-9.11-15) au analogii sau sunt derivate
ale tipurilor de bronzuri din Europa de Est.

44

Eugen UŞURELU

Astfel, secerile caracteristice acestor două grupe de
complexe (Pl. 1,7.8; 2,8.9) îşi au prototipurile în bazinul Volga de Mijloc şi regiunea pre-uralică (Дергачев,
Бочкарев 2002, 69.72. 93.95-96.98.106. Табл. 18,253255; 20,278; 32,428-430.432-433.439-440; 33,441-444.
445-452.461-465; 37,494; Dergačev, Bočkarev 2006, 89.
92.113-118.127. Pl. 18,253-255; 20,278; 32,428-430.432433.439-440; 33,441-444.445-452.461-465; 37,494).
Aceeaşi situaţie este valabilă şi în cazul vârfurilor de lance cu urechiuşă pe tocul de înmănuşare (Pl.
1,13.14), care îşi găsesc analogii de asemenea în Europa de Est şi reprezintă derivate ale vârfurilor de lance
cu urechiuşă pe tocul de înmănuşare de tip Turbino şi
Sejma (Leskov 1981, 45-47. 64-65; Кузьмина 1995,
42.50; Бочкарев 2004, 391-396. Рис.1-3.8).
Seceri şi vârfuri de lance identice sunt caracteristice şi monumentelor culturii Srubnaja din bazinul râurilor
Severskij Donec şi Don (Пряхiн 1997, рис. 1,4.5; 2,4.5;
Березанская 1990, рис. 15,3; Саврасов 1986), datate în
al treilea sfert al mileniului II a.Chr.( Пряхiн 1997, 49.56).
Originea est-europeană a acestor tipuri de piese,
este confirmată nu numai de evoluţia tipologică a acestora, dar şi de decoperirile din complexele închise. Un
exemplu concludent în acest sens reprezintă descoperirea din bazinul Donului de Mijloc a unei seceri estice cu
cârlig, tipul C-14 (după Черных 1976, 92-94) sau tipul
Ibrakaevo (după Дергачев, Бочкарев 2002, 78. Табл.
22,321; Dergačev, Bočkarev 2006, 99. Pl. 22,321), în
cadrul unui mormânt de tip Pokrovsk târziu17 (Рогудеев
1997, 115-116. Рис. 1,6). În afară de aceasta, descoperirea menţionată scoate în evidenţă şi poziţia cronologică18 a răspândirii în regiune a acestui tip de seceri.
Pumnalele cu garda mânerului în formă de borduri laterale şi lamă foliformă cu muchie mediană, caracteristice depozitelor grupei Lobojkovka (Pl. 2,13)
(Leskov 1981, Taf. 2,28-29; 4,C2), sunt specifice şi etapei a II cronologice a necropolelor culturii Srubnaja din
bazinul râului Severskij Donec şi fazei a II cronologice
a mormintelor aceleaşi culturi din zona estică a nordului
Mării Azov (Литвиненко 1999, 15-16. Рис. 13; 2000,

рис. 4). În afară de aceasta, în cazul pumnalelor cu lamă
foliformă din Europa de Est, de asemenea este constatată o evoluţie de la est la vest (Черных 1976, 114115.118-120.176; Leskov 1981, 42-45.63-64. Taf. 15).
În ceea ce priveşte topoarele-celt specifice grupelor Golovurov şi Lobojkovka (Pl. 1,1-4; 2,1-4), acestea sunt considerate o variaţie locală a topoarelor-celt
ale grupei Derbeden’ (Pl. 6,18-32)19, răspândite în bazinul Volga de Mijloc şi regiunea sudică pre-uralică
(Бочкарев 2002, 117; 2004, 399).20
În opinia lui V.S. Bočkarev, focarele Derbeden’ şi
Lobojkovka constituie o zonă de prelucrare a metalelor
(Бочкарев 1994, 72-73).
Sincronizmul topoarelor-celt ale grupei Derbeden’
şi ale celor caracteristice grupelor Golovurov şi Lobojkovka (Бочкарев, Лесков 1978, 25; Бочкарев 2002,
117; 2004, 399) este confirmat atât de similitudinile tipologice ale acestora şi ale altor piese cu care acestea se
asociază în depozite, cât şi de asocierea topoarelor-celt
ale grupei Derbeden’ cu cele cu două urechiuşe ale grupei Lobojkovka.
Astfel, în depozitul de la Blagoveščenka din bazinul
Niprului de Mijloc (Leskov 1981, 14-15. Taf. 4,B1-4;
Kaiser, Popandopulo 2004, 19-20. Abb. 9,1-4) un toporcelt de tip Derbeden’(Pl. 2,5; 6,28), se asociază cu un topor-celt cu două urechiuşe, tipul II.2.21. (după Ушурелу
2010, 28. Рис. 5,3), o daltă cu toc de înmănuşare longitudinal şi o seceră estică cu cârlig, tipul C-16 (după
Черных 1976, 94-95) sau tipul Derbeden’, varianta
Kobakovo (după Дергачев, Бочкарев 2002, 93. Табл.
32,432; Dergačev, Bočkarev 2006, 114. Pl. 32,432).
Seceri de acelaşi tip, Derbeden’, varianta Derbeden’
(după Дергачев, Бочкарев 2002, 89. Табл. 30,406-410;
Dergačev, Bočkarev 2006, 110. Pl. 30,406-410) include
şi depozitul de la Derbeden’ (Кузьминых 1981, рис. 7.8;
Дергачев, Бочкарев 2002, табл. 104,B1-12; Dergačev,
Bočkarev 2006, pl. 104,B1-12), din bazinul Volga de
Mijloc. De asemenea, brice similare, cu lamă foliformă
fac parte din componenţa depozitelor de la Derbeden’
din bazinul Volga de Mijloc (Кузьминых 1981, рис.

17 Cu toate că monumentele de tip Pokrovsk au parte de interpretări şi denumiri diferite în literatura de specialitate, acestea sunt
puse în legătură cu populaţiile răspândite din regiunea volgo-uralică în bazinul râului Don, la începutul activizării manifestărilor Srubnaja-Alakul’ timpurii (Синюк 1996, 204-205).
18 Monumentele de tip Pokrovsk din bazinul râului Volga sunt datate în prezent, în baza datelor radiocarbon, în intervalul 19001700 a.Chr. (Koryakova, Epimakhov 2007, Tab. 0.4).
19 O opinie diametral opusă este susţinută de E.N. Černych şi S.V. Kuz’minych. Având la bază schema lui E.N. Černych (Черных
1976), aceşti autori consideră că celturile cu o urechiuşă de tip Derbeden’ ar fi apărut în rezultatul influenţelor nord-pontice
(Черных 1976, 84.192-193; Кузьминых 1981, 63.64). Aceasta este preluată şi de Ja.P. Gerškovič, care pune formarea şi funcţionarea focarului Lobojkovka în legătură cu interacţiunile între complexul cultural Sabatinovka-Noua-Coslogeni şi faciesurile vestice ale comunităţii cultural-istorice Srubnaja. Focarul Lobojkovka, iradiind influenţe atât în est, contribuind astfel,
conform acestui autor, la formarea zonei de prelucrare a metalelor Derbeden’-Lobojkovka în accepţiunea lui V.S. Bočkarev
(Бочкарев 1994, 72-73), cât şi în vest (Гершкович 2001-2002, 605-606).
20 Topoare-celt cu două urechiuşe, având decor similar celui ale topoarelor-celt ale grupei Derbeden’, cât şi ale grupelor Golovurov şi Lobojkovka, sunt descoperite izolat şi în bazinul Volga de Mijloc (История Самарского Поволжья...2000, рис. 16,1;
Tallgren 1926, 180. Fig. 106,8; Tallgren 1916, 34. Pl. XII,1.6; Черных 1970, 128. Рис. 48,17; Ушурелу 2010, рис. 5,8; 9,11;
10,2.7.9).

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

8,6; Дергачев, Бочкарев 2002, табл. 105,14; Dergačev,
Bočkarev 2006, pl. 105,14), Tereškovo din bazinul
Donului de Mijloc (Пряхин, Синюк, Матвеев 1981,
281. Рис. 1,3) şi Lobojkovka din nordul Mării Negre
(Leskov 1981, 11. Taf. 3,48; Дергачев, Бочкарев 2002,
табл. 104,B2; Dergačev, Bočkarev 2006, pl. 104,B2).
Însă, sub aspect tipologic, acestea din urmă sunt de o
factură mai evoluată, au garda mânerului reliefată inelar
şi lamă foliformă cu nervură mediană, în timp ce primul
are garda plată, de formă romboidală, şi lama cu muchie
mediană (Leskov 1981, 49.66).21
În ceea ce priveşte atât topoarele-celt ale grupei
Derbeden’ (Pl. 6,18-32), cât şi cele ale grupelor Golovurov (Pl. 1,1-4) şi Lobojkovka (Pl. 2,1-4), cu toate
că acestea se deosebesc de topoarele-celt de tip Turbino (Pl. 6,1-4) şi cele de tip Sejma (Pl. 6,5-17) prin
prezenţa bordurii pe marginea exterioară a tocului de
înmănuşare şi lăţimea mai mare a părţii superioare în
raport cu cea a lamei, în schimb, în baza similitudinilor elementelor decorative şi a delimitării părţilor laterale de cele late, sunt considerate derivate ale acestora
din urmă (Tallgren 1926, 179-180; Тихонов 1960,45;
Тереножкин 1961,121; Черных 1976, 83-84; Bočkarev, Leskov 1980, 51-52; Leskov 1981, 33.34.36;
Бочкарев 2002, 117; 2006, 398-400).

45

Relevantă în această ordine de idei este spre exemplu asimetria elementelor ornamentale pe părţile late
ale unor topoare-celt ale grupei Lobojkovka (Pl. 2,2),
similară celei ale topoarelor-celt de tip Sejma (Pl. 6,1014.16-17) (Бочкарев 1986, 87; 2010, 67; Черных,
Кузьминых 1989, рис. 12,6; 13,2.4.5.6; 14,2.4.6;
15,1.4.6.8; 16,1-5; 17,1-4; 18,1.3-4; 19,2-4; 20,1.3).
Totodată, în conformitate cu constatările efectuate
de către V.S. Bočkarev, topoarele-celt ale grupei Derbeden’ şi cele ale grupei Lobojkovka, prezintă o varietate
mai mare a motivului ornametal în formă de bandă, în
comparaţie cu cel al topoarelor-celt de tip Turbino şi de
tip Sejma. În opinia aceluiaşi autor, aceasta ar reflecta o
degradare a motivului ornametal în formă de bandă sau,
altfel spus, această varietate mai mare este o consecinţă
a renunţării la canoanele riguroase de tip Turbino şi de
tip Sejma (Бочкарев 2004, 399).
În acelaşi timp, dacă în cazul topoarelor-celt ale
grupei Derbeden’ prezenţa bandei decorative este obligatorie, în cazul celor ale grupei Lobojkovka această
rigoare nu mai este valabilă. De asemenea, la multe topoare-celt ale grupei Lobojkovka nu mai este respectată interdependenţa între urechiuşă şi banda decorativă,
atât în ceea ce priveşte amplasarea, cât şi dimensiunile
acestora. Este constatată asocierea pe lângă banda deco-

Pl. 6. Topoare-celt de tip Turbino, Sejma şi Derbeden’.
Topoare-celt de tip Turbino (1-4): 1-4- Turbino I (Черных, Кузьминых 1989, 39. Рис. 6,1-2.4; 8,1).
Topoare-celt de tip Sejma (5-17): 5.8- Turbino I; 6- Penza; 7.10.12.17- Sejma; 9- Rešnoe; 11- fosta Kargalinskaja volost’;
13.14- Rostovka; 15- Majkopčegaj; 16- Sokolovo (Черных, Кузьминых 1989, 46-63. Рис. 9,1.8; 10,3.7; 12,4; 13,6; 15,8; 16,3;
17,4; 18,3; 19,1.2; 20,3).
Topoare-celt de tip Derbeden’ (18-32): 18-19- Derbeden’ (Халиков 1980, 45. Рис. 44, 1-2); 20- Gorodišče (Тихонов 1960,
45. Рис. XXV, 16); 21- Kirovskaja obl. (Збруева 1952, Таб. XXIII,9); 22- fosta gubernie Orenburg (Сальников 1965, 160.
Рис. 1,1); 23.26.30- fosta gubernie Kazan’ (Халиков 1980, Рис. 44,3.4.9); 24- Bol’šoe Frolovo (Халиков 1980, 105. Рис. 44,8);
25- Tutaevo (Халиков 1980, 45. Рис. 44,7); 27- Елабуга (Aspelin 1877, fig. 144); 28- Blagoveščenka (Kaiser, Popandopulo
2004, 19. Abb. 9,3); 29.32- duna Anan’inskaja (Збруева 1952, таб. XXXVI,18.19); 31- Nikolaevsk (Гуренко 1990, рис. 1,5).
21 O dinamică de dezvoltare similară este constatată şi în cazul pumnalelor din aceste regiuni (Черных 1976, 114-115.118-120;
Leskov 1981, 42-45.63-64. 66. Taf. 15 ).

46

Eugen UŞURELU

rativă şi a altor motive ornamentale sau în genere aceasta lipseşte sau este plasată în alte părţi ale compoziţiei
ornamentale (Бочкарев 2004, 399).
În afară de aceasta, trebuie de menţionat şi că elementul morfologic comun topoarelor-celt de tip Turbino, de tip Sejma, ale grupei Derbeden’ şi ale grupelor
Golovurov şi Lobojkovka – delimitarea părţilor laterale de cele late este executată diferit de la o grupă la alta.
Astfel, aceasta este efectuată în primele două cazuri cu
ajutorul muchiilor sau a nervurilor longitudinale. În
cazul topoarelor-celt ale grupei Derbeden’ predomină
nervurile şi mai puţin muchiile, în timp ce la topoarele-celt ale grupelor Golovurov şi Lobojkovka raportul
este invers. În afară de acestea, la topoarele-celt ale
grupelor Golovurov şi Lobojkovka sunt predominante muchiile sau nervurile laterale foliforme (Ушурелу
2010, 59).
Astfel, toate datele de ordin tipologic menţionate,
cât şi localizarea geografică, indică că topoarele-celt
ale grupei Derbeden’ ocupă o poziţie intermediară din
punct de vedere tipologic şi teritorial-cronologic între
topoarele-celt de tip Turbino şi Sejma şi cele ale grupelor Golovurov şi Lobojkovka.
În afară de aceasta, poziţia cronologică mai veche a
topoarelor-celt ale grupelor Golovurov şi Lobojkovka,
faţă de topoarele-celt ale grupelor nord-pontice posterioare, este demonstrată şi de lăţimea mai mare a părţii
superioare în raport cu cea a lamei a topoarelor-celt ale
primelor grupe (Pl. 1,1-4; 2,1-4), spre deosebire de cele
ale grupelor ulterioare acestora, la care acelaşi raport
este invers (Pl. 1,16-18.27-31.37-41; 2,16-23.31-36.4950.52-53.56).
Sunt susţinute constatările efectuate şi de procesele
cultural-istorice desfăşurate în regiunile şi perioadele
vizate. Potrivit lui V.S. Bočkarev, apariţia topoarelorcelt ale grupelor Derbeden’ şi Lobojkovka este legată de
transformările cultural-istorice de amploare ce au avut
loc în o parte însemnată a Eurasiei de Nord. Generatorul
de bază al acestor transformări a fost centrul culturalgenetic volgo-uralic. În rezultatul acestor procese, către
mijlocul mileniului II a.Chr., în regiuni de stepă şi silvostepă ale Europei de Est, în Siberia de Sud şi Kazahstan,
s-a format o serie de culturi noi (Čerkaskul’, Fedorovo,
Prikazansk, Suskansk ş.a.). În afară de aceasta, o parte
a populaţiei sau grupe nu mari ale purtătorilor acestor
culturi au migrat în direcţiile sud-estică, estică şi sudvestică. Confirmare a răspândirii acestor populaţii în direcţia sud-vestică le reprezintă descoperirile numeroase
ale ceramicii de tip Andronovo (Čerkaskul’-Fedorovo)
din bazinul Donului, din Ukraina de Est şi din bazinul
Niprului. Odată cu aceste populaţii, în aceste din urmă
regiuni pătrund şi unele elemente ale culturii materiale
volgo-uralice, printre acestea fiind topoarele-celt şi dălţile-celt (Бочкарев 2002,116).
Astfel, luând în consideraţie toate constatările menţionate mai sus, cât şi ţinând cont de datarea actuală,
în corespundere cu datele radiocarbon, a monumentelor

de tip Sejma-Turbino, în intervalul cuprins între sfârşitul mileniului III- primul sfert al mileniului II a.Chr.
(Трифонов 1996; Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005;
Koryakova, Epimakhov 2007, Tab. о.3.), se dovedeşte
mai verosimil modelul răspândirii tradiţiilor Sejma-Turbino de la est spre vest, prin intermediul zonei de prelucrare a metalelor Derbeden’-Lobojkovka (Бочкарев
1994; 2002), şi nu invers (Черных 1976, 84.192-193;
Кузьминых 1981, 63.64; Клочко 1994, 119.123-124;
Гершкович 2001-2002, 605-606).
Cât priveşte răspândirea unor elemente care au tangenţe cu cele ale grupelor Golovurov şi Lobojkovka şi în
Asia Centrală (Клочко 1994, 119.123-124; Гершкович
2001-2002, 605-606), acestea îşi găsesc explicaţii în cadrul proceselor menţionate mai sus, legate de transformările generate de focarul cultural-genetic volgo-uralic
(Бочкарев 1991; 1995; 2002).
Pe de altă parte, poziţia cronologică mai veche a
grupelor Golovurov şi Lobojkovka în raport cu grupele nord-pontice posterioare acestora este susţinută şi de
descoperirile de factură răsăriteană de la est de Carpaţi,
de la Dunărea de Jos şi de pe teritoriul Bulgariei, cât şi
de evoluţia tipologică a bronzurilor din aceste regiuni.
O serie de topoare-celt cu două urechiuşe, prevăzute cu decor sub bordură în formă de bandă sau fără
acesta şi cu muchii sau nervuri laterale foliforme, din
cadrul depozitelor (Pl. 3,1-2) şi descoperite izolat (Pl.
3,3-7) în spaţiul carpato-nistrean, aparţin din punct de
vedere tipologic grupelor nord-pontice Golovurov şi
Lobojkovka şi sunt sincrone etapei timpurii a culturii
Sabatinovka (Дергачев 1997, 13-19. Рис. 1, I 1-4; Dergacev 1997,138-141. Fig. 1, I 1-4; Бочкарев 2002, 117;
Uşurelu 2005a, 72-76; 2005b, 238-243; 2005c, 51-55.
Fig. 1,1; 2,1.3; 3,1-5; Ушурелу 2010, 39. 56. Рис. 8,14;
9,4.8-10; 10,16.19).
Aceloraşi grupe de topoare-celt nord-pontice aparţin şi descoperirile topoarelor-celt cu două urechiuşe de
pe teritoriul Bulgariei (Черных 1978, 203. Табл. 40,810; Бочкарев 2002, 117; Uşurelu 2005c, 51-55. Fig.
3,6-7; Ушурелу 2010, 35. 39. Рис. 7,13-14; 9,5).
În afară de acestea, în cadrul depozitului de la Deleni de la est de Carpaţi toporul-celt cu două urechiuşe
(Pl. 3,1), tipul II.5.11. (după Ушурелу 2010, 39. Рис.
10,16), se asociază cu o seceră estică cu cârlig (Pl. 3,11),
tipul C-14 (după Черных 1976, 92-94) sau tipul Pereliub, varianta Garbuzovka (după Дергачев, Бочкарев
2002, 106. Табл. 37,489; Dergačev, Bočkarev 2006,
126. Pl. 37,489).
Două seceri estice cu cârlig, tipul C-14 (după
Черных 1976, 92-94) sau tipul Ibrakaevo, variantele
Volga-Don şi Nipru Mijlociu (după Дергачев, Бочкарев
2002, 72.75. Табл. 20,275; 21,296; Dergačev, Bočkarev
2006, 92.95. Pl. 20,275; 21,296), include un alt depozit
est-carpatic, cel de la Poieneşti.
O altă seceră estică cu cârlig (Pl. 4,3), tipul C-14
(după Черных 1976, 92-94) sau tipul Pereliub, varianta Garbuzovka (după Дергачев, Бочкарев 2002,

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

106. Табл. 37,493; Dergačev, Bočkarev 2006, 127. Pl.
37,493), conţine şi depozitul de la Odăile Podari din
Muntenia, România (Şerbănescu, Trohani 1975, 537538. Fig. 4,1-3).
Din punct de vedere tipologic, secerile estice cu
cârlig au constituit prototipul secerilor cu cârlig din
spaţiul carpato-dunărean, opinie expusă încă de A.M.
Tallgren (1926, 192) şi confirmată de recentul studiu
special consacrat secerilor de bronz din Europa de Est
(Дергачев, Бочкарев 2002, 236-237; Dergačev, Bočkarev 2006, 285-286).
În această situaţie, constatările de ordin tipologic
enunţate indică că grupele nord-pontice Golovurov şi
Lobojkovka, carpato-nistreană Deleni, grupa Odăile
Podari din Muntenia, România, şi Popgruevo din Bulgaria au prioritate cronologică faţă de grupele posterioare acestora, Krasnyj Majak şi Dobrjanka, din nordul
Mării Negre, Râşeşti din spaţiul carpato-nistrean, Oinacu şi Gura Dobrogei din Muntenia şi Dobrogea, România, şi Dičevo (Sokol) din Bulgaria, cărora le sunt
caracteristice secerile de factură carpato-dunăreană cu
cârlig.
Confirmare în acest sens o constituie şi depozitul
de la Ščetkovo din bazinul r. Bug, sudul Ukrainei, în
care fragmentul unei seceri estice cu cârlig, tipul Pereliub, varianta Garbuzovka, se asociază cu seceri cu
ciotul de la turnare neîndepărtat, tipul Saafalani. Ultimul reprezintă prototipul secerilor cu ciotul de la tur-

47

nare neîndepărtat de tip Dičevo(Дергачев, Бочкарев
2002, 106.258-259. Таб. 37,494; 87, 1210-1219; 114;
Dergačev, Bočkarev 2006, 127.313-315. Pl. 37,494; 87,
1210-1219; 114), care se asociază în depozite cu secerile de factură carpato-dunăreană cu cârlig.
Răspândirea în spaţiul carpato-nistrean, la Dunărea de Jos şi în Bulgaria a topoarelor-celt şi a secerilor estice cu cârlig analogice celor din cadrul grupelor
Golovurov şi Lobojkovka, evoluţia tipologică enunţată
şi dinamica cronologică relativă schiţată a grupelor de
complexe din acest spaţiu îşi au explicaţiile în procesele
cultural-istorice din aceste regiuni.
Rolul decisiv în constituirea complexului cultural
Sabatinovka-Noua-Coslogeni, fondul cultural de bază
al căruia aparţine comunităţilor arhaice ponto-caspice,
este atribuit elementelor răsăritene, care au determinat
formarea culturilor Sabatinovka, Noua (Sava 1998;
1999; 2002; 2003; 2004; 2005; Савва 2002; 2003) şi
Coslogeni (Morintz, Anghelescu 1970, 373-413; Morintz 1978, 121-152).
În urma acestor procese cultural-istorice, la începutul perioadei târzii a epocii bronzului, din nordul Mării
Negre în spaţiul carpato-nistrean, la Dunărea de Jos, în
afară de topoare-celt cu două urechiuşe şi seceri estice
cu cârlig, capătă răspândire şi alte categorii funcţionale: pumnale cu lamă foliformă (Черных 1978, 234-236.
Табл. 63,7; Dergačev 2002, 125-128; Taf. 20,X; 46,C;
Simion 2003, 66-67. Pl. 6,1-6), brice cu lamă foliformă

Harta 1. Localizarea complexelor de tipare şi a depozitelor de bronzuri ale grupelor nord-pontice Golovurov
şi Lobojkovka, a depozitelor de bronzuri şi a descoperirilor izolate ale grupei carpato-nistrene Deleni, a depozitului de bronzuri a grupei Odăile Podari din Muntenia şi a depozitului şi a descoperirilor izolate ale grupei
Popgruevo din Bulgaria (simbol plin-complex de tipare, simbol gol-depozit de bronzuri, simbol semiplin-descoperire izolată piesă bronz; numerele descoperirilor corespund numerelor de ordine din lista complexelor).

48

Eugen UŞURELU

(Boroffka 1997, 564-566.570), sceptre de piatră (Савва
1987; Boroffka, Sava 1998, 66), ş.a.
Relevant în această ordine de idei este cazul culturii
Noua. Epicentrul de formare a acestei culturi este localizat
în nord-vestul Basarabiei şi Podişul Moldovei, unde sunt
concentrate cele mai multe aşezări şi majoritatea complexelor funerare, inclusiv cele mai mari necropole ale culturii Noua (Sava 2002, 226). Anume din această regiune
provine şi cea mai numeroasă grupă de piese de bronz de
factură răsăriteană (Pl. 3,1-11; Harta 1), descoperite în depozite sau izolat (Chirica, Tanasachi 1984, 122. Fig. 9,8;
10,3; Şadurschi 1989, fig. 6,6; 7,6; 8,6; Dergačev 2002,
Taf. 68, A411.A415.A416; 31,B1; 40,B.C), cu analogii în
grupele nord-pontice Golovurov şi Lobojkovka.
Prioritatea cronologică a apariţiei topoarelor-celt în
regiunea nord-pontică, spaţiul carpato-nistrean, la Dunărea de Jos şi în Bulgaria, faţă de bazinul carpatic, este
susţinută şi de evoluţia tipologică a topoarelor-celt caracteristice grupelor posterioare: Krasnyj Majak şi Dobrjanka din nordul Mării Negre, Râşeşti din spaţiul carpato-nistrean, Oinacu şi Gura Dobrogei din Muntenia
şi Dobrogea, România, şi Dičevo (Sokol) din Bulgaria,
cât şi de dinamica cronologică a răspândirii topoarelorcelt în depozitele din aceste regiuni şi în cele din interiorul arcului carpatic.
Astfel, în cazul topoarelor-celt cu o urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală, orificiu
ovoidal sub arcada muchiilor (Pl. 3,13) sau a tipului
Râşeşti (după Дергачев 1997, 24. Рис. 5,I 1-5; Dergacev 1997, 144. Fig. 5,I 1-5) şi a topoarelor-celt cu o

urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă arcoidală (Pl. 3,14) sau a tipului Negreşti (după Дергачев
1997, 24-25. Рис. 5,II 1-5; Dergacev 1997, 144. Fig.
5,II 1-5) este susţinută originea est-carpatică a acestora.
Şi în calitate de forme arhaice ale acestor două tipuri
de topoare-celt, poate fi indicat toporul-celt din cadrul
depozitului de la Hristici (Pl. 3,13) din nordul Basarabiei şi respectiv descoperirea izolată de la Fundărura (Pl.
3,8), judeţul Vaslui. Decorul în formă de nervură în zigzag, cât şi lăţimea mai mare a părţiilor superioare în raport cu cea a lamei a acestor topoare-celt, sunt similare
aceloraşi caracteristici ale unor topoare-celt ale grupei
Lobojkovka (Pl. 2,2).22 În afară de aceasta, toporul-celt
decorat, de tip Râşeşti, se acociază în cadrul depozitului
de la Hristici (Дергачев 1975, 10-11. Рис. 2,1-8; Dergačev 2002, 36. Taf. 31,B1-8) şi cu alte topoare-celt de
acelaşi tip, însă fără decor, cât şi cu un topor-celt cu
două urechiuşe cu decor în formă de bandă sub bordură
compusă din linii oblice (Pl. 3,12), tipul II.5.4. (după
Ушурелу 2010, 39. Рис. 9,4).
Apariţia şi a altor tipuri de topoare-celt, cum ar fi
de exemplu cele cu muchii trapezoidale pe părţile late,
tipul Ghermăneşti (după Dergačev 2002, 142-143), sau
a celor cu muchii trapezoidale ori arcoidale pe părţile late şi cu muchii sau nervuri foliforme pe părţile
laterale, tipul Ruginoasa şi varianta Antonovka (după
Дергачев 1997, 26-29. Рис. 5,III 1-4.8-10; Dergacev
1997, 145-146. Fig. 5,III 1-4.8-10), sau a aşa-numitului
tip „transilvănean”23, de asemenea este pusă în legătură
cu regiunea est-carpatică.

22 Trebuie de menţionat, că muchie în formă arcoidală pe una din părţile late şi orificiu, are şi dalta-celt cu urechiuşă frontală din
cadrul depozitului de la Derbeden’ (Кузьминых 1981, рис. 8,3; Дергачев, Бочкарев 2002, табл. 104,B3; Dergačev, Bočkarev
2006, pl. 104,B3), din bazinul Volga de Mijloc. Cu orificiu în partea superioară a unei părţi late, este prevăzut şi toporul-celt în
negativ al tiparului de la Malye Kopani (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 4,39a), din nordul Mării Negre. Ambele aceste complexe,
sunt anterioare cronologic depozitelor din spaţiul carpato-nistrean, ce includ topoare-celt cu muchii arcoidale şi orificii pe
părţile late.
23 Noţiunea de topoare-celt de tip „transilvănean”, inclusă în circuitul ştiinţific de către J. Hampel la sfârşitul sec. XIX (Hampel
1896, 45-46), a cunoscut la diferite etape de cercetare accepţiuni diverse. În perioada interbelică sunt efectuate primele încercări de sistematizare, definire a caracteristicilor tipologico-morfologice şi spaţial-cronologice ale acestui tip de topoare-celt.
Una dintre primele încercări de clasificare tipologică aparţine lui I. Andrieşescu. Analizând depozitul de la Drajna de Jos,
autorul menţionat înglobează topoarele-celt cu muchii arcoidale şi cu muchii trapezoidale pe părţile late, şi cele şi cu muchii
foliforme pe părţile laterale, din cadrul acestui depozit, în tipul 1. În ceea ce priveşte datarea depozitului şi respectiv a pieselor
componente, este propusă o încadrare cronologică largă – a doua jumătate a mileniului II a.Chr. (Andrieşescu 1925, 360.384).
Tipul 1, în accepţiunea lui I. Andrieşescu, este definit de I. Nestor drept o „variantă răsăriteană” (în raport cu topoarele-celt cu
gura concavă, tipul 2 după Andrieşescu 1925, 360) de topoare-celt, centrul de răspândire fiind plasat în Transilvania şi regiunile extracarpatice ale României (Nestor 1933, 131). Acelaşi autor descrie particularităţile morfologice ale acestor topoare-celt
şi efectuează o trecere în revistă a răspândirii celor mai importante piese descoperite izolat şi în cadrul depozitelor (Nestor
1933, 131-132, nota 530). M. Roska numeşte tipul 1 după Andrieşescu sau „variantă răsăriteană” de topoare-celt după Nestor,
tip „transilvănean vechi” şi efectuează o cartate exhaustivă a descoperirilor acestor topoare-celt din Transilvania (Roska 1938,
154. Fig. 1), evidenţiind în acelaşi timp asocierea acestora în cadrul depozitelor cu secerile cu cârlig. Analizând descoperirile
de topoare-celt în discuţie, din regiunea nord-pontică, A.M. Tallgren consideră că muchiile foliforme pe părţile laterale ale
acestora, ar fi imitaţii ale muchiilor laterale ale topoarelor cu aripioare (Tallgren 1926, 182. Fig. 106,12.13). În afară de aceasta,
A.M. Tallgren admite topoarele cu aripioare în calitate de prototip nu numai a tipului în discuţie, dar şi a altor tipuri de topoare-celt din zona de stepă a Europei de Est (Tallgren 1926, 179-180). În anii postbelici o nouă rectificare în cazul acestei noţiuni
este efectuată de M. Petrescu-Dîmboviţa. Acest autor face o delimitare a topoarelor-celt cu muchii trapezoidale şi a celor cu
muchii arcoidale pe părţile late, primele asociindu-le cu tipul „transilvănean”, celelalte cu „varianta răsăriteană” a acestuia
(Petrescu-Dîmboviţa 1953, 467-468). În ceea ce priveşte raportul cronologic între aceste variaţii de topoare-celt, pornindu-se

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

În cazul topoarelor-celt cu muchii trapezoidale
pe părţile late şi muchii sau nervuri foliforme pe părţile laterale, tipul Ruginoasa, sau a aşa numitului tip
„transilvănean”, de asemenea poate fi indicat în calitate
de formă arhaică, descoperirea toporului-celt cu două
urechiuşe din nordul Basarabiei (Pl. 3,7). În susţinerea
acestei supoziţii vine şi faptul, că lăţimea părţii superioare a acestei piese este mai mare decât lăţimea lamei,
ca şi la topoarele grupelor Golovurov, Lobojkovka,
Deleni. Ceea ce face puţin probabilă versiunea unei replici locale a topoarelor-celt de tip Ruginoasa24.
În afară de aceasta, în susţinerea originii est-carpatice, cât şi a legăturii tipologice a topoarelor-celt de tip
Ruginoasa şi ale variantei Antonovka, sau a aşa numitului tip „transilvănean”, cu topoarele-celt ale grupelor
Golovurov, Lobojkovka, Deleni, vine şi indiciul morfologic definitoriu al primelor – muchiile sau nervurile fo-

49

liforme pe părţile laterale, indiciu care este caracteristic
topoarelor-celt ale acestor din urmă grupe.
Trebuie de menţionat de asemenea că M. Rusu,
care a efectuat prima clasificare tipologică sistematică
a aşa numitului tip „transilvănean” de topoare-celt, cu
toate că consideră acest tip o inovaţie transilvăneană,
menţionează totodată lipsa unui prototip local din care
ar fi derivat diferitele variante ale acestuia şi admite originea răsăriteană a prototipului acestui tip de topoarecelt, indicând sapele25 (Rusu 1966, 27.28.33, nota 7),
numite în literatura de specialitate rusă „motyga”.
Toate aceste constatări de ordin tipologic sunt susţinute şi de tendinţa priorităţii cronologice a topoarelor-celt cu muchii trapezoidale şi arcoidale în cadrul
depozitelor din regiunile extracarpatice, faţă de cele din
depozitele din interiorul arcului carpatic (Boroffka, Ridiche 2005, 155-156)26, evidenţiată în baza schemelor

de la asocierile tipurilor de bronzuri în cadrul depozitelor seriilor delimitate la acea vreme, este subliniată probabilitatea că
varianta răsăriteană a tipului „transilvănean” este mai veche în Moldova decât în Transilvania (Petrescu-Dîmboviţa 1953, 469).
Prima clasificare tipologică sistematică a aşa-numitului tip „transilvănean” de topoare-celt este efectuată de către M. Rusu, cu
ocazia publicării depozitului de la Balşa (Rusu 1966, 17-40). În cazul acestui tip sunt evidenţiate trei variante principale (A-C),
fiecare împărţită la rândul ei în subvariante. Conform acestei clasificări, varianta principală A (subvariantele A1-A5) include
topoarele-celt cu muchii sau nervuri trapezoidale pe părţile late şi foliforme pe părţile laterale, varianta principală B (subvariantele B1-B5), topoarele-celt cu muchii sau nervuri trapezoidale pe părţile late şi varianta principală C (subvariantele C1-C10),
topoarele-celt cu muchii arcoidale pe părţile late şi foliforme pe cele laterale (subvariantele C1-C2) şi topoarele-celt cu muchii
sau nervuri arcoidale pe părţile late (subvariantele C3-C10). Trebuie subliniat faptul că clasificarea propusă de M. Rusu este
efectuată în baza variaţiei caracteristicilor morfologice ale topoarelor-celt analizate, dar este luată în consideraţie şi frecvenţa
variaţiilor de topoare-celt în cadrul seriilor de depozite, ceea ce fac valabile şi astăzi constatările autorului menţionat referitor
la raportul cronologic între variantele şi subvariantele analizate. În schimb, este apriorică premisa de la care porneşte M. Rusu,
conform căreia toate variantele şi subvariantele menţionate ar aparţine unui şi acelaşi tip „transilvănean”. Cu atât mai mult nejustificată este poziţia autorului, care consideră acest tip o inovaţie locală, în timp ce însăşi acesta subliniază lipsa prototipului
local din care ar fi derivat diferitele variante ale aşa-numitului tip „transilvănean” (Rusu 1966, 27). De asemenea, nu mai sunt
actuale sincronismele variantelor şi subvariantelor de topoare-celt cu culturile şi grupele cultural-arheologice sincrone, însă în
acest caz nu se poate reproşa nimic autorului, care şi-a întemeiat opţiunile pe cunoştinţele din stadiul de cercetare de la vremea
respectivă (Rusu 1966, 28-30). Referindu-se la tipul „transilvănean” de topoare-celt, A. Mozsolics subliniază apariţia bruscă a
acestora în cadrul depozitelor orizontului Ópályi, admiţând diferenţe cronologice între variaţiile morfologice în cadrul acestui
tip. De asemenea, sunt menţionate transformările morfologice nesemnificative ale acestui tip de topoare-celt pe parcursul
perioadei sale de evoluţie şi prezenţa acestora şi în cadrul depozitelor orizontului Aranyos (Mozsolics 1973, 39-41). O altă
lucrare în care se face referinţă şi la topoarele-celt ale aşa numitului tip „transilvănean” este realizată de B. Wanzek (Wanzek
1989). Studiul are ca subiect formele de turnare, însă autorul abordează şi analogiile în pozitiv, propunând o taxonomie foarte
minuţioasă, luând în consideraţie atât forma, cât şi elementele decorative. Conform acesteia, celturile variantei A2 după Rusu
(celturile cu muchii trapezoidale pe părţile late şi foliforme pe cele laterale) sunt delimitate în varianta 2.b.3. Celturile cu muchiile arcoidale pe părţile late sunt delimitate în trei variante, una exclusiv cu „ornament parabolic” (varianta 2.b.5.a.), alta cu
„ornamente în formă de parabolă sub nervură orizontală” (varianta 2.b.5.b.) şi ultima cu „nervuri verticale între ornamentul
parabolic şi marginea tocului de înmănuşare” (varianta 2.b.5.c.) (Wanzek 1989, 96-97.101-105). Varianta 2.b.5.b. definită de
Wanzek este nuanţată recent de N. Boroffka şi F. Ridiche (Boroffka, Ridiche 2005, 152-153) în felul următor: 2.b.5.b.-1 (ornament în formă de parabolă sub o nervură orizontală); 2.b.5.b.-2 (ornament în formă de parabolă sub două nervuri orizontale);
2.b.5.b.-3 (ornament în formă de parabolă sub trei şi patru nervuri orizontale). Dintre alte încercări recente de clasificare tipologico-cronologică şi de determinare a ariei de răspândire a topoarelor-celt în discuţie, pot fi menţionate lucrarea lui M. Ignat
(Ignat 2000) şi a lui S.C. Ailincăi (Ailincăi 2005, 7-11).
24 De menţionat că toporul-celt în negativ de acest tip al valvei descoperite la Cernat, jud. Covasna (Székely 1970, 478. Fig. 1,1),
are lăţimea părţii superioare mai mare decât lăţimea lamei (de regulă tiparele oferă o imagine mai obiectivă despre forma pieselor, spre deosebire de piesele de bronz, deoarece acestea după turnare pot fi prelucrate prin batere sau forma iniţială poate
suferi modificări în urma utilizării, mai ales în cazul lamelor topoarelor-celt).
25 M. Rusu le numeşte dălţi cu aripioare ce se suprapun una peste alta (Rusu 1966, 33, nota 7).
26 Dintre multiplele constatări de diferit ordin ale acestui studiu, ţin să menţionez cea cu privire la cercetarea încă insuficientă
a dinamicii cronologice a tipurilor de bronzuri (Boroffka, Ridiche 2005, 155), observaţie binevenită şi foarte actuală în cazul
cercetării bronzurilor din spaţiul carpato-dunărean.

50

Eugen UŞURELU

tradiţionale a depozitelor de bronzuri27.
Totodată, legături tipologice cu topoarele-celt ale
grupelor Golovurov, Lobojkovka, din zona nord-pontică şi Derbeden’, din bazinul Volga de Mijloc, pot fi
constatate nu numai în cazul topoarelor-celt din spaţiul carpato-nistrean, dar şi a celor de la Dunărea de
Jos.
Relevant în acest sens este tiparul pentru turnare
ciocane-celt de la Almăj, jud. Dolj, România. Decorul
ciocanului-celt în negativ al acestui tipar constă dintr-o
canelură îngustă, aflată sub marginea îngroşată şi umplută cu nervuri verticale scurte. Sub ea urmează o altă
canelură cu un şir de triunghiuri scurte în relief, plasate
cu vârful în sus. Sub aceste două şiruri urmează o nervură în zigzag, de la al cărei vârf de mijloc coboară oblic
două nervuri, ale căror capete de jos sunt fiecare îndoite
antitetic spre exterior (motiv în formă de „mustaţă”). În
calitate de analogii acestor elemente ornamentale sunt
indicate motivele decorative ale topoarelor-celt din nordul Mării Negre şi mai departe spre răsărit, din Siberia.
De asemenea, în ceea ce priveşte ornamentul în formă
de „mustaţă”, este subliniată similitudinea acestuia cu
ornamentele în formă de buclă de pe topoarele-celt de
tip Oinac, ce se termină în motive în formă de „mustaţă” (Boroffka, Ridiche 2005, 156-159. Fig. 10).
În ceea ce priveşte motivele ornamentale ale acestui tipar, trebuie de menţionat că dacă cel în formă de
nervură în zigzag se întâlneşte atât la topoarele-celt ale
grupelor Derbeden’ (Pl. 6,19.24-26), din bazinul Volga
de Mijloc, Lobojkovka (Pl. 2,2) şi Novo-Aleksandrovka
(Pl. 1,27.28), din zona nord-pontică, Deleni (Pl. 3,8) şi
Râşeşti (Pl. 3,13.16), din spaţiul carpato-nistrean, atunci
cele în formă de nervuri verticale scurte sunt caracteristice tipului Sejma (Pl. 6,5-7.9-12.14-17), topoarelorcelt ale grupelor Golovurov (Pl. 1,2) şi Lobojkovka (Pl.
2,2.3), Deleni (Pl. 3,3-5), în formă de triunghiuri scurte
în relief, tipului Sejma (Pl. 6,8), şi topoarelor-celt ale
grupei Derbeden’(Pl. 6,29), iar cel în formă de „mustaţă” topoarelor-celt ale grupei Derbeden’(Pl. 6,19,21.26)
şi Golovurov (Татаринов 1979,258-259. Рис. 2,1;
Ушурелу 2010, 54-55. Рис. 5,1). Respectiv, în baza
acestor constatări, tiparul pentru turnat ciocane-celt de
la Almăj, ar trebui sincronizat cu grupele nord-pontice
Golovurov şi Lobojkovka, est-carpatică Deleni, Odăile
Podari din Muntenia şi Popgruevo din Bulgaria, şi pus
în legătură cu procesul răspândirii în aceste regiuni a
elementelor estice, odată cu constituirea complexului
cultural Sabatinovka-Noua-Coslogeni.

Cât priveşte topoarele-celt de tip Oinac de la Dunărea de Jos, unele piese sunt prevăzute cu decorul în
formă de bandă compusă din nervuri verticale scurte
(Pl. 4,9) sau motivul ornamental numit în literatura de
specialitate rusă, în traducere, „scăriţa Sejma”, caracteristică tipului de topoare-celt de tip Sejma (Pl. 6,6-7.912. 14-17), transmis la Dunărea de Jos prin intermediul
grupelor Derbeden’ (Pl. 6,21-23), din bazinul Volga de
Mijloc, a grupelor nord-pontice Golovurov (Pl. 1,23) şi Lobojkovka (Pl. 2,2-3), est-carpatică Deleni (Pl.
3,3) şi Popgruevo (Pl. 5,3-4) din Bulgaria , fiind preluată şi în cazul topoarelor-celt ale grupei Vyrbica (Pl.
5,17.21.22.24) (Дергачев 2010, рис. 52) din Bulgaria.
Astfel, în cazul tuturor motivelor ornamentale
abordate poate fi constatată prioritatea cronologică a
acestora la topoarele-celt din Siberia, Europa de Est şi
nordul Mării Negre, faţă de cele de la est de Carpaţi,
Dunărea de Jos şi Bulgaria. Iar, în ceea ce priveşte decorul în formă de nervură în zigzag, a primelor şi faţă de
motivele similare ale topoarelor-celt ale seriilor CincuSuseni, Jupalnic-Turia, din interiorul arcului carpatic
şi ale seriilor de depozite Aranyos şi Kurd, din Europa
Centrală (Boroffka, Ridiche 2005, 158).28
Datele menţionate mai sus, ce ţin de evoluţia tipologică a tipurilor de bronzuri din Europa de Est, nordul
Mării Negre, spaţiul carpato-nistrean, Dunărea de Jos
şi teritoriul Bulgariei, cât şi cronologia relativă schiţată a grupelor de complexe din aceste regiuni, contrazic sincronizarea grupelor de bronzuri nord-pontice
Golovurov şi Lobojkovka cu seriile est-carpatică Râşeşti-Băleni şi Uriu-Domăneşti din Transilvania29, în
conformitate cu schemele tradiţionale (Черных 1976,
152-153; Bočkarev, Leskov 1980; Leskov 1981)30, care
au la bază preluarea, în lipsa reperelor cronologice relevante locale şi în Europa de Est de la acea vreme, a celor din spaţiul carpato-dunărean şi din Europa Centrală
(Тереножкин 1965).
Confirmare în acest sens reprezintă şi lipsa complexelor în care tipurile de piese caracteristice grupelor
nord-pontice Golovurov şi Lobojkovka s-ar asocia cu
tipurile de bronzuri din spaţiul carpato-dunărean. Unica
excepţie constituie depozitul de bronzuri de la Hristici
din nordul Basarabiei (Дергачев 1975, 10-11. Рис. 2,18; Dergačev 2002, 36. Taf. 31,B1-8), care include un topor-celt cu două urechiuşe cu decor în formă de bandă,
sub bordură, compusă din linii oblice (Pl. 3,12), tipul
II.5.4. (după Ушурелу 2010, 39. Рис. 9,4). Însă, acest
depozit, după cum s-a menţionat mai sus, include pe

27 Anterioritatea cronologică a topoarelor-celt cu o urechiuşă şi muchii arcoidale pe părţile late sau a variantei răsăritene a tipului
„transilvănean” în Moldova faţă de Transilvania, este susţinută şi de M. Petrescu-Dîmboviţa (1953, 469).
28 Această situaţie este valabilă şi în cazul delimitării părţilor laterale de cele late ale topoarelor-celt, cu muchii sau nervuri foliforme.
29 Situaţie valabilă şi în cazul încercărilor de sincronizare a focarului de prelucrare a metalelor Golovurov-Lobojkovo cu focarul
Krasnomajak (Kločko 1995, 151-152; Гершкович 2001-2002, 605-606 ).
30 Trebuie de menţionat faptul, că anterioritatea cronologică relativă a grupelor Golovurov şi Lobojkovka, în raport cu grupele
din spaţiul carpato-nistrean, este totuşi subliniată (Bočkarev, Leskov 1980, 68-85; Leskov 1981, 90-101).

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

lângă topoarele-celt cu muchii arcoidale şi orificiu, sau
de tip Râşeşti, şi o formă arhaică a acestuia, cu decor
sub bordură în formă de linii în zigzag (Pl. 3,13), analogic decorului topoarelor-celt ale grupelor nord-pontice
Golovurov şi Lobojkovka. Astfel, acest depozit denotă
nu un sincronizm între grupele de complexe enunţate,
ci continuitatea tradiţiilor de prelucrare a metalelor ale
grupelor nord-pontice Golovurov şi Lobojkovka în cadrul culturii Noua (Дергачев 1997, 46; Dergacev 1997,
155).
În schimb, în cazul grupelor Krasnyj Majak (Pl.
1,15-26) şi Dobrjanka (Pl. 2,16-30) din nordul Mării
Negre, Râşeşti (Pl. 3,12-34) din spaţiul carpato-nistrean,
Oinacu şi Gura Dobrogei din Muntenia şi Dobrogea (Pl.
4,4-16), România, şi Dičevo (Sokol) din Bulgaria (Pl.
5,5-12), sincronizmul acestora este confirmat de similitudini tipologice, de asocierile tipurilor caracteristice
în cadrul depozitelor, de inluenţe reciproce, manifestate
în preluarea şi adaptarea locală a tipurilor de bronzuri,
cât şi de similitudinile în ceea ce priveşte compoziţia
chimică a pieselor de bronz (Черных 1978, 253).
Totodată, trebuie de menţionat că spre deosebire
de etapa precedentă, direcţia influenţelor între grupele
menţionate la această a doua etapă în dezvoltarea prelucrării metalelor din perioada târzie a epocii bronzului
din aceste regiuni este inversă. În raporturile între grupele din zona nord-pontică, pe de o parte, şi cele din
spaţiul carpato-nistrean, de la Dunărea de Jos şi de pe
teritoriul Bulgariei, pe de alta, este constatată o predominare a influenţelor acestora din urmă asupra primelor.
Astfel, în cadrul grupelor nord-pontice Krasnyj
Majak şi Dobrjanka, în afară de evoluţia tipologică a
unor tipuri de piese de origine Golovurov-Lobojkovka,
cum ar fi: topoarele-celt cu două urechiuşe, părţile laterale reliefate foliform şi decor compus din triunghiuri
haşurate cu vârful în jos (Pl. 1,15), dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, lamă faţetată (marginile laterale ale
lamei curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea
superioară (Pl. 1,19), dălţi plate (Pl. 1,20; 2,24), brice
cu gardă inelară şi lamă foliformă (Pl. 1,22), pumnale
cu gardă reliefată circulară la baza mânerului, lama foliformă cu lăţimea maximă în partea de mijloc (Pl. 1,23;
2,28.29), pumnale-spade cu lama foliformă (Pl. 1,24),
sunt preluate, cu/fără modificări, tipuri de piese din spaţiul carpato-nistrean (Bočkarev, Leskov 1980, 81), de la
Dunărea de Jos.
În atelierele grupei Krasnyj Majak, sunt preluate
topoarele-celt cu o urechiuşă şi muchii arcoidale pe
părţile late, cu sau fără orificiu, de la est de Carpaţi, în
variantă originală (Pl. 1,17) sau în una adaptată local,
prevăzută cu două urechiuşe (Pl. 1,16). De asemenea şi
secerile carpato-nistrene cu două orificii la mâner, sunt
preluate şi în cadrul atelierelor din nordul Mării Negre
(Pl. 1,21). Însă, capătul mânerului secerilor din această
regiune capătă formă circulară, ceea ce a permis delimitarea variantei nord-pontice Čut (Дергачев, Бочкарев
2002, 244.250-256. Табл. 83,1145; 86,1198-1204;

51

87,1205-1208; Dergačev, Bočkarev 2006, 297.304-309.
Pl. 83,1145; 86,1198-1204; 87,1205-1208).
În ceea ce priveşte grupa Dobrjanka, în depozitele
acesteia predomină numeric nu tipurile de piese locale,
topoarele-celt cu muchii arcoidale şi trapezoidale, adaptate local, cu două urechiuşe (Pl. 2,16-17), pumnalele cu
gardă reliefată circulară la baza mânerului, lama foliformă cu lăţimea maximă în partea de mijloc (Pl. 2,28.29),
vârfurile de lance cu lama romboidală (Pl. 2,30), ci cele
de factură carpato-nistreană, topoarele-celt cu o urechiuşă şi muchii arcoidale pe părţile late (Pl. 2,18-19),
topoarele-celt cu o urechiuşă, cu muchii trapezoidale pe
părţile late şi foliforme pe cele laterale (Pl. 2,20-22),
secerile cu cârlig (Pl. 2,25), pandantive cruciforme (Pl.
2,27), şi într-un număr mai redus piesele de la Dunărea
de Jos, topoare-celt fără urechiuşă, cu muchii arcoidale
pe părţile late şi orificiu (Pl. 2,23), precum şi seceri cu
ciotul de la turnare neîndepărtat, tipul Dičevo (Pl. 2,26).
Totodată, trebuie menţionată identitatea tipologică
a vârfurilor de lance cu lama foliformă a grupei de tipare Krasnyj Majak (Pl. 1,25) şi a tiparului din aşezarea
culturii Noua de la Ostrovec (Bočkarev, Leskov 1980,
Taf. 7,56), a vârfurilor de lance cu lama romboidală a
grupei de tipare Krasnyj Majak (Pl. 1,26), a grupei de
depozite Dobrjanka (Pl. 2,30) şi a grupei carpato-nistrene Râşeşti (Pl. 3,34).
Aceste constatări sunt susţinute şi de rezultatele
analizelor chimice ale bronzurilor aşa-numitului focar
de prelucrare a metalelor Ingul-Krasnyj Majak, din nordul Mării Negre, care au scos în evidenţă că materia primă utilizată la producerea majorităţii pieselor acestuia,
provine din regiunea carpato-balcanică, îndeosebi din
spaţiul carpatic (Черных 1976, 144. 180. Таб. 19-IV).
În cadrul grupei de depozite carpato-nistrene Râşeşti, piesele ce aparţin categoriei uneltelor şi celei a
armelor, reprezintă o dezvoltare a tipurilor de piese de
origine Golovurov-Lobojkovka şi Deleni. În baza artefactelor din etapa anterioară, apar topoarele-celt cu o
urechiuşă (Pl. 3,13-17), dălţile cu toc de înmănuşare
longitudinal, care sunt prevăzute cu orificiu sub arcada
lamei faţetate (Pl. 3,20), similar celturilor de tip Râşeşti,
secerile cu cârlig (Pl. 3,21), bricele cu lamă foliformă
(Pl. 3,24), pumnalele (Pl. 3,31) şi pumnalele-spadă cu
lama foliformă (Pl. 3,32), vârfurile de lance cu lama
romboidală (Pl. 3,34). O inovaţie locală reprezintă secerile cu două orificii la mâner (Pl. 3,22) (Дергачев,
Бочкарев 2002, 252-253; Dergačev, Bočkarev 2006,
306-307).
Odată cu răspândirea culturii Noua, formată în
zona est-carpatică, şi în sud-estul şi centrul Transilvaniei (Sava 1998; 2002; 2004), ce a afectat evoluţia
culturii Wietenberg la etapele C-D (Soroceanu 1973;
Soroceanu, Istrate 1975; Marinescu 1979; Andriţoiu
1986; Boroffka 1994; Popa, Boroffka 1996), în această regiune sunt aduse o serie de piese necunoscute în
perioadele precedente (topoare-celt, seceri cu cârlig,
pumnale cu lama foliformă, ş.a.) (Дергачев 1997,

52

Eugen UŞURELU

48-49; Dergacev 1997, 156-157). În afară de aceasta,
apariţia unor artefacte ce nu au prototipuri locale, cum
ar fi topoarele-celt cu gura concavă, cât şi a acelor cu
protuberanţe pe corp, caracteristice orizontului sau
grupei Ópályi, ar reflecta influenţele din partea purtătorilor culturii Noua din Transilvania (Дергачев 1997,
48; Dergacev 1997, 156), rezultate în urma contactelor
acestora cu comunităţile din nord-vestul acestei regiuni
(Kacsó 2001, 240).
În ceea ce priveşte obiectele de vestimentaţie şi de
podoabă, acele cu placa rombică (Pl. 3,25), acele de tip
„cipriot” (Pl. 3,26), acele cu capul rulat (3,27), acele
cu capul inelat (Pl. 3,29) şi pandativele cruciforme (Pl.
3,30), atât din aria culturii Noua, cât şi a culturii Sabatinovka din nordul Mării Negre, acestea reprezintă
replici ale pieselor cu răspândire în regiunea carpatobalcanică, Europa de Sud-Est şi Centrală, începând cu
perioadele timpurie şi mijlocie ale epocii bronzului
(Шарафутдинова 1987, 70-78).

Acele cu protuberanţe caracteristice grupei Râşeşti
(Pl. 3,28), sunt puse în legătură cu cultura Noua (Hochstetter 1981; Sava 2003, 45). Totodată, depozitele
grupei Râşeşti include şi piese de la Dunărea de Jos: topoare-celt cu muchii arcoidale pe părţile late, cu orificiu
(Pl. 3,18) şi fără acesta (Pl. 3,19), şi seceri cu ciotul de
la turnare neîndepărtat, de tip Dičevo (Pl. 3,23).
De asemenea trebuie menţionată similitudinea toporului-„sceptru” din depozitul de la Lozova (Pl. 3,33)
şi a celui în negativ al tiparului de la Pobit-Kamyk
(Черных 1978, табл. 67,7; 69) din Bulgaria. Din punct
de vedere tipologic, pumnalul-spadă în negativ din depozitul de tipare de la Pobit-Kamyk, este similar pumnalelor-spadă similare ale grupei nord-pontice Krasnyj
Majak (Pl. 1,24)31 şi carpato-nistrene Râşeşti (Pl. 3,32)
(Черных 1978, 257. Табл. 68,5-7).
O dezvoltare locală, în baza pieselor de origine
răsăriteană din perioada precedentă, în cazul grupelor
Oinacu şi Gura Dobrogei din Muntenia şi Dobrogea (Pl.

Harta 2. A — Localizarea complexelor de tipare şi a depozitor de bronzuri ale grupelor nord-pontice Krasnyj
Majak şi Dobrjanka, ale grupei Râşeşti din spaţiul carpato-nistrean, Oinacu şi Gura Dobrogei din Muntenia şi
Dobrogea, România, şi Dičevo (Sokol) din Bulgaria; B — ale grupelor Antonovka din nordul Mării Negre, carpato-nistrene Ilişeni, Drajna de Jos din Muntenia şi Casimcea din Dobrogea, şi Vyrbica din Bulgaria; C — ale
grupelor nord-pontice Novo-Aleksandrovka şi Starosel’e, pruto-nistreană Socoleni, Techirghiol din Dobrogea;
D — ale grupelor nord-pontice Zavadovka şi Kalantajev (simbol plin-complex de tipare, simbol gol-depozit de
bronzuri; numerele descoperirilor corespund numerelor de ordine din lista complexelor).
31 Un pumnal-spadă identic celui în negativ de la Pobit-Kamyk este localizat în nordul Mării Negre (Simion 2003, pl. 6,15).

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

4,4-16), România, şi Dičevo (Sokol) din Bulgaria (Pl.
5,5-12), pot fi considerate topoarele-celt fără urechiuşă: cu muchii arcoidale pe părţile late, orificii sub arcada muchiilor şi decor în formă de buclă (Pl. 4,6; 5,6),
cu muchii arcoidale pe părţile late, orificii sub arcada
muchiilor şi decor în formă de buclă, ce se termină cu
motive în formă de „mustaţă” (Pl. 4,4.5; 5,5), cu muchii arcoidale pe părţile late, fără orificiu (Pl. 4,9.10),
cu muchii arcoidale pe părţile late şi foliforme pe cele
laterale, fără orificiu (Pl. 5,8), cu muchii trapezoidale
pe părţile late (Pl. 5,7), cu muchii trapezoidale pe părţile late, orificiu şi decor în formă de buclă (Pl. 5,8), cu
muchii trapezoidale pe părţile late, orificiu şi decor în
formă de buclă, ce se termină cu motive în formă de
„mustaţă” (Pl. 4,8). Dezvoltare a pieselor din perioada precedentă, de origine locală, reprezintă secerile cu
ciotul de la turnare neîndepărtat, tipul Dičevo (Pl. 4,15;
5,10).
Topoarele-celt cu o urechiuşă, muchii trapezoidale
pe părţile late şi foliforme pe cele laterale, decorate (Pl.
4,11), topoarele-celt cu o urechiuşă, cu muchii arcoidale
pe părţile late, cu orificiu (Pl. 4,13) şi fără acesta (Pl.
4,12), ale grupelor Oinacu şi Gura Dobrogei, sunt fie
importuri din spaţiul carpato-nistrean, fie replici locale
ale pieselor din această regiune.
În ceea ce priveşte secerile nord-caucaziene (Pl.
4,16), tipul Kurčanskij, varianta Kurčanskij (după
Дергачев, Бочкарев 2002, 140. Табл. 45,586.587;
Dergačev, Bočkarev 2006, 169-170. Pl. 45,586.587),
din depozitul de la Constanţa-Palas (Petrescu-Dîmboviţa 1978, Taf. 76,32-33), în urma analizei compoziţiei
chimice a acestora, a fost constată producerea acestora în baza cuprului din zăcămintele nord-caucaziene,
fără însă a fi fost adăugat şi arseniu, element definitoriu bronzurilor focarului de prelucrare a metalelor Prekuban’ din Caucazul de Nord (Черных 1981, 21-25).
Cât priveşte secera cu limbă la mâner din depozitul
de la Dičevo (Sokol) (Pl. 5,11), aceasta, probabil reprezintă o piesă de import din bazinul carpatic sau mai degrabă de la Dunărea de Mijloc.
Grupele de depozite Dičevo (Sokol) şi Vyrbica din
Bulgaria sunt parţial sincrone (Черных 1978, 248-254).
Totodată, aceste două grupe de complexe se deosebesc
atât în ceea ce priveşte localizarea (Harta 2), setul definitoriu de tipuri de piese (Pl. 5,5-12; 13-38), cât şi direcţiile diferite ale legăturilor.
Astfel, în conformitate cu cercetarea efectuată de
E.N. Černych, depozitele grupei Dičevo (Sokol) sunt
localizate în nord-estul Bulgariei, pe când cele ale grupei Vyrbica, în nord-vestul acestei regiuni. Bronzul
utilizat la producerea pieselor primei grupe aparţine

53

preponderent grupei chimice XI, iar ale celei de-a doua
grupei chimice X, ale artefactelor analizate din această
regiune. Definitorii depozitelor grupei din nord-vestul
Bulgariei sunt secerile cu ciotul de la turnare neîndepărtat „mici”32, în timp ce a celor din nord-est secerile
„mari”33. În cadrul depozitelor grupei Dičevo (Sokol)
sunt concentrate majoritatea topoarelor-celt cu muchii
arcoidale şi orificiu, fiind predominante numeric secerile, pe când în depozitele grupei Vyrbica, majoritatea
topoarelor-celt cu o urechiuşă, şi respectiv este dominant procentul topoarelor-celt. Depozitele grupei Dičevo (Sokol) prezintă legături pe direcţia nord-estică, inclusiv cu focarul de prelucrare a metalelor nord-pontic
Ingul-Krasnyj Majak34, în timp ce analogiile pieselor
grupei Vyrbica sunt localizate la nord-vest, în bazinul
Dunării de Mijloc, a râurilor Sava, Drava, Tisa. Similitudinile grupelor de depozite Dičevo (Sokol) şi Vyrbica
sunt demonstrate de setul de topoare-celt asemănătoare,
fiind totodată subliniat faptul că raportul cantitativ al
acestora în cadrul depozitelor ambelor grupe este diferit
(Черных 1978, 250. Рис. 107-109.101).
Fazei finale a grupei nord-pontice Dobrjanka (Pl.
2,16-30) din nordul Mării Negre, a grupei Râşeşti (Pl.
3,12-34) din spaţiul carpato-nistrean, Oinacu şi Gura
Dobrogei din Muntenia şi Dobrogea (Pl. 4,4-16), şi
totodată unei faze premergătoare grupelor de bronzuri
posterioare de la est de Carpaţi, din Muntenia şi Dobrogea aparţin grupele Antonovka (Pl. 2,31-48) din zona
nord-pontică, Ilişeni (Pl. 3,35-50) de la est de Carpaţi şi
Drajna de Jos şi Casimcea (Pl. 4,17-38) din Muntenia şi
Dobrogea, România.
Depozitele grupei Antonovka, includ, în afară de
tipuri de tradiţie carpato-nistreană, topoare-celt cu o
urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă
trapezoidală şi părţile laterale cu muchii foliforme (Pl.
2,31), topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late prevăzute
cu muchii în formă trapezoidală (Pl. 2,32), topoare-celt
cu o urechiuşă, părţile late prevăzute cu muchii în formă
arcoidală şi orificiu (Pl. 2,33), seceri cu cârlig (Pl. 2,43),
seceri cu două orificii la mâner (Pl. 2,44) de tradiţie de
la Dunărea de Jos, topoare-celt fără urechiuşă, părţile
late prevăzute cu muchii în formă arcoidală şi orificiu
(Pl. 2,34), seceri cu ciotul de la turnare neîndepărtat (Pl.
2,45), şi o serie de piese de origine balcano-carpatică.
Acestea sunt: topoarele-daltă (Pl. 2,39), tipul T-16
(după Черных 1976, 108-109. Табл. XXXI,1.2), topoarele cu ceafă prelungită (Pl. 2,40), tipul T-3 (după
Черных 1976, 105. Табл. X,3), topoarele cu disc pe
ceafă (Pl. 2,41.42), tipul T-2 (după Черных 1976, 104105. Табл. XXX,3), seceri cu limbă la mâner (Pl. 2,46),
tipul C-6 (după Черных 1976, 89-90. Табл. XVI,1.2)

32 Tipul Dičevo, varianta Vyrbica (după Дергачев, Бочкарев 2002, 259-274; Dergačev, Bočkarev 2006, 316-332).
33 Tipul Dičevo (după Дергачев, Бочкарев 2002, 259-274; Dergačev, Bočkarev 2006, 316-332).
34 Focarelor de prelucrare a metalelor Ingul-Krasnyj Majak din nordul Mării Negre şi Dičevo din nord-estul Bulgariei, le este
caracteristică aceiaşi grupă de bronz XI (Черных 1978, 253), sau Пб, a artefactelor analizate din zona nord-pontică (Черных
1976, 145. Табл. 19-IV).

54

Eugen UŞURELU

sau tipul Pécs (după Дергачев, Бочкарев 2002, 286287. Табл. 97,1404.1409.1410.1411; Dergačev, Bočkarev 2006, 349. Pl. 97,1404.1409.1410.1411), seceri cu
buton, tipul Koszider (după Дергачев, Бочкарев 2002,
281. Табл. 96,1379-1381; Dergačev, Bočkarev 2006,
342. Pl. 96,1379-1381).
Trebuie menţionată de asemenea şi placa de centură/pandantiv (Pl. 2,46) din depozitul de la Nikopol’
(Nikolaev), Ukraina (Tallgren 1926, fig. 80). O analogie
a piesei în discuţie o constituie piesa similară din cadrul
depozitului de la Tomeşti (Pl. 3,48) (Palade 1976, fig.
2,2) de la est de Carpaţi. Aceste piese sunt considerate
a fi o variaţie a pandativelor cruciforme (Pl. 2,27; 3,30),
care, la rândul lor, ar fi o replică a acelor cu trei inele,
răspândite în perioada mijlocie a epocii bronzului în
Europa (Шарафутдинова 1987, 78. Рис. 5).
Piesele în discuţie, placa de centură/pandantiv (Pl.
2,46) din cadrul depozitului de la Nikopol’ (Nikolaev)
şi cea din depozitul de la Tomeşti (Pl. 3,48), prezintă
de asemenea similitudini şi cu statuetele culturii Gârla
Mare (Morintz 1978, fig.16,1.3) din nord-vestul Bulgariei şi zona Porţilor de Fier a Dunării.
Totodată, în cadrul grupei Antonovka, poate fi indicată şi o piesă cu analogii în Europa de Est. Aceasta
este un topor-celt cu o urechiuşă frontală şi părţile late
prevăzute cu muchii în formă arcoidală (Pl. 2,36), tipul
K-28 (după Черных 1976, 76-77. Табл. V,9).35 Marginea tocului de înmănuşare a acestei piese nu are bordură, ci este dreaptă. Sub aceasta sunt prevăzute două
nervuri orizontale, urmate de decor compus din triunghiuri haşurate cu vârful în jos. Astfel, în legătură cu
influenţele est-europene (Bočkarev, Leskov 1980, 81),
ar trebui puse apariţia urechiuşei frontale la topoarele-celt ale acestei grupe (Pl. 2,35), ale grupei de tipare
Krasnyj Majak (Pl. 1,18), ale grupelor Ilişeni (Pl. 3,42)
şi Casimcea (Pl. 4,22-23). De asemenea şi apariţia nervurii orizontale sub marginea dreaptă, fără bordură a
tocului de înmănuşare a dălţilor cu toc de înmănuşare
longitudinal, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei
curbate), cu muchie în formă arcoidală în partea superioară (Pl. 2,38).
În cazul dălţii cu toc de înmănuşare longitudinal,
lamă faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu
muchie în formă arcoidală în partea superioară, apariţia
orificiului sub arcada muchiilor (Pl. 2,37) este similară dălţilor grupei carpato-nistrene Râşeşti (Pl. 3,20).
În ceea ce priveşte decorul compus din nervuri longitudinale, în spaţiul dintre bordură şi arcada muchiilor
dălţii (Pl. 2,37) şi a toporului-celt, care este prevăzut şi
cu decor în formă de buclă, ambele piese componente
depozitului de la Kurjač’e Lozy, Ukraina (Никитин,

Черняков 1981, рис. 2,1; 4,4), se poate vorbi de influenţe din partea grupei Vyrbica, din nord-vestul Bulgariei.
Trebuie de menţionat de asemenea că bronzul din
care au fost produse majoritatea pieselor unor depozite ale acestei grupe, Avraamovka (Кривцова-Гракова
1955, Рис. 32,15-18; Шарафутдинова 1982, рис. 43,118), Knjaz’ Grigor’evka (Черняков 1967, 31-33. Рис.
6; 7,1-4) şi Nikopol’ (Nikolaev) (Tallgren 1926, fig. 80)
aparţine grupei chimice XI din Bulgaria (Черных 1978,
253), definită Пб, pentru zona nord-pontică (Черных
1976, 145. Табл. 2-3.5; 19-IV).
Depozitele grupei carpato-nistrene Ilişeni includ,
pe lângă piese caracteristice grupei precedente Râşeşti
din acest spaţiu, topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late
cu muchii trapezoidale şi cele laterale foliforme (Pl.
3,35), topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late prevăzute
cu muchii în formă arcoidală, orificiu ovoidal sub arcada muchiilor (Pl. 3,36), seceri cu cârlig (Pl. 3,45), şi
o serie de piese noi, cu analogii preponderent în regiunea carpato-balcanică. Acestora aparţin topoarele-celt
cu o urechiuşă şi gura concavă (Pl. 3,37), topoarelecelt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii trapezoidale şi nervuri verticale (Pl. 3,38-40), topoarele-celt fără
urechiuşă, marginea tocului de înmănuşare îngroşată,
decor compus dintr-o nervură orizontală şi altele două
perechi de linii oblice (Pl. 3,41), topoarele cu aripioare mediane (Pl. 3,44), seceri cu buton (Pl. 3,46), tipul
Koszider (după Дергачев, Бочкарев 2002, 278.282.
Табл. 94,1346-1349; 96,1399; Dergačev, Bočkarev
2006, 339-340.344. Pl. 94,1346-1349; 96,1399), seceri cu limbă la mâner (Pl. 3,47) sau tipul Pécs (după
Дергачев, Бочкарев 2002, 286-289. Табл. 97.98; Dergačev, Bočkarev 2006, 347-351. Pl. 97-98), placă de
centură/pandativ (Pl. 3,48), spade cu limbă la mâner
(Pl. 3,49), vârfuri de lance cu nervuri paralele tocului
de înmănuşare şi pe lungimea acestuia de la baza lamei
foliforme (Pl. 3,50).
Origine nord-pontică au topoarele-celt cu urechiuşă
frontală (Pl. 3,42), tipul Krasnyj Majak (după Дергачев
1997, 14. Рис. 1,V1-3; Dergacev 1997, fig. 1,V1-3).
Trebuie de menţionat în special similitudinile tipologice
ale topoarelor-celt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii
trapezoidale şi nervuri verticale (Pl. 3,38-40) şi îndeosebi a decorului acestora, cu topoarele-celt similare (Pl.
5,26) şi decorul caracteristic al pieselor grupei Vyrbica,
din nord-vestul Bulgariei, cât şi cu seria de topoarecelt de tradiţie Vyrbiţa şi din regiunile limitrofe (Gumă
1993, pl. XXII,2-9.13.14; Soroceanu 1995, Abb. 2,17;
Гарашанин 1975, t. LII,4; LVIII,4; LXXVII,1.4.6.8;
LXXXII,4). Şi în cazul vârfului de lance cu nervuri pa-

35 Trebuie de menţionat, că topoarele-celt şi dălţile-celt cu urechiuşă frontală din Europa de Est, spre deosebire de piesa discutată
aici, au bordură pe marginea exterioară a tocului de înmănuşare şi unele sunt prevăzute pe una din părţile late cu muchii trapezoidale (Черных 1970, рис. 48,19-27.30-32.34.35.39). Topoare-celt cu urechiuşă frontală include şi depozitul de la Sosnovaja
Maza, din bazinul Volga de Mijloc, care mai conţine şi pumnale-spade similare celor din complexul de tipare de la Krasnyj
Majak (Chernykh 1992, fig. 85).

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

ralele tocului de înmănuşare şi pe lungimea acestuia de
la baza lamei foliforme (Pl. 3,50), din depozitul de la
Ilişeni (Petrescu-Dîmboviţa 1978, Taf. 213,33; Şadurschi 1989, fig. 3,8), analogiile acestuia sunt localizate
în Bulgaria (Черных 1978, табл. 62,9), zona Porţilor
de Fier a Dunării (Gumă 1993, pl. XXVIII,1), Serbia
(Гарашанин 1975, LVIII,1; LXXX,10) şi Transilvania
(Petrescu-Dîmboviţa 1978, Taf. 21,A27; 43,A4; 48,B4;
49,C14).
Astfel, dacă în cazul unor tipuri de piese de factură carpato-balcanică ale grupei Ilişeni, cum ar fi topoarele-celt cu o urechiuşă şi gura concavă (Pl. 3,37),
topoarele cu aripioare mediane (Pl. 3,44), seceri cu
buton (Pl. 3,46), seceri cu limbă la mâner (Pl. 3,47),
spade cu limbă la mâner (Pl. 3,49), vârfuri de lance cu
nervuri paralele tocului de înmănuşare şi pe lungimea
acestuia de la baza lamei foliforme (Pl. 3,50), analogiile acestora din spaţiul carpato-balcanic sunt plasate
conform schemelor tradiţionale şi în faza BzD, spre
exemplu seria Uriu din Transilvania (Petrescu-Dîmboviţa 1978, Taf. 19,A1-3.6; D2; 20,B9.C1-5; 21,A1314.16-17.19-23.27.B5-6; 22,A7-12; 26,C1-3.6; 27,A23; 28,B1-3; 33,B3.C5-8.D.E2; 34,A13; 35,D2.4.C1.6;
37,C1; 41,A3.B1.5.7-11; 43,A4; 44,8.C2; 45,A2.B12.18; 47,A4.C1-2; 48,B4.D1; 49,C1-7.10-14; 50,23;
66,8; 75,13.14-15; 77,B2-6) sau Ópályj (Mozsolics
1973, Taf. 14,1-4; 15,7; 17,14; 22,1-2.4; 33,1-4.8-11;
34,1-4.7; 36,10-11; 37,5; 42,1; 54,2-3.11-13; 57,A7-8.
B3.3-10.D1-2; 62,3), atunci a celor ale topoarelor-celt
cu o urechiuşă, părţile late cu muchii trapezoidale şi
nervuri verticale (Pl. 3,38-40) şi ale topoarelor-celt fără
urechiuşă, marginea tocului de înmănuşare îngroşată,
decor compus din o nervură orizontală şi altele două
perechi de linii oblice (Pl. 3,41), sunt datate începând
cu faza HaA1, conform schemelor tradiţionale, seria
Suseni (Petrescu-Dîmboviţa 1978, Taf. 84,C2; 86,C1;
93,B4; 94,17; 104,26-28; 105,57; 134,B5; 141,2224; 143,95; 159,B1; 161,8-9.49-55; 163,57-63.74-79;
164,80-83.87-88), sau Aranyos (Mozsolics 1985, Taf.
3,1).
În afară de tipuri de tradiţie carpato-nistreană, topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii în formă trapezoidală şi cele laterale foliforme (Pl. 4,17),
topoare-celt cu o urechiuşă, părţile late cu muchii în
formă arcoidală şi cele laterale foliforme (Pl. 4,18),
topoare-celt cu o urechiuşă şi părţile late cu muchii în
formă arcoidală (Pl. 4,19), topoare-celt cu o urechiuşă
şi părţile late cu muchii în formă trapezoidală (Pl. 4,20),
seceri cu cârlig (Pl. 4,31), depozitul de la Drajna de Jos
din Muntenia conţine şi piese cu răspândire în Bulgaria, Dunărea de Mijloc şi Transilvania: topoare-celt cu
o urechiuşă şi gura concavă (Pl. 4,21), topoare cu tub
de înmănuşare transversal decorat (Pl. 4,27), topoare
cu tub de înmănuşare transversal şi ceafă prelungită
(Pl. 4,28), topoare cu tub de înmănuşare transversal şi
disc decorate (Pl. 4,29), seceri cu ciotul de la turnare
neîndepărtat (Pl. 4,32), tipul Dičevo (după Дергачев,

55

Бочкарев 2002, 259-274; Dergačev, Bočkarev 2006,
316-332), seceri cu limbă la mâner (Pl. 4,33), spade cu
limbă la mâner (Pl. 4,34), vârfuri de lance cu lama prevăzută cu cinci nervuri longitudinale (Pl. 4,36), vârfuri
de lance cu două nervuri longitudinale paralele tocului de înmănuşare (Pl. 4,37), vârfuri de lance cu lama
prevăzută cu două nervuri longitudinale (Pl. 4,37). De
origine egeică (sau o replică balcanică) este spada de tip
micenian (Pl. 4,35) din cadrul acestui depozit.
Trebuie menţionate de asemenea şi similitudinile
toporului-„sceptru” cu tub de înmănuşare transversal şi
disc decorate (Pl. 4,30) din acest depozit cu cele din
cadrul depozitului de la Lozova (Pl. 3,33) şi a celui în
negativ al tiparului de la Pobit-Kamyk (Черных 1978,
табл. 67,7; 69) din Bulgaria.
Depozitul de la Casimcea înclude topoare-celt cu
urechiuşă frontală, părţile late prevăzute cu muchii în
formă arcoidală şi orificiu cuprins de o nervură ovoidală (Pl. 4,22-23), o daltă cu toc de înmănuşare longitudinal şi părţile late în formă de muchii trapezoidale
(Pl. 4,24), o daltă cu toc de înmănuşare longitudinal cu
bordură, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea superioară
(Pl. 4,25) şi un ciocan-celt cu bordură şi decor compus
din caneluri verticale (Pl. 4,26), analogic decorului unor
topoare-celt ale grupei Vyrbiţa, sau de tradiţie Vyrbica.
Depozitele grupei Techirghiol includ seceri cu cârlig (Pl. 4,43), seceri cu limbă la mâner (Pl. 4,44), spade
cu limbă la mâner (Pl. 4,45), topoare-celt cu o urechiuşă
şi decor compus din nervuri orizontale sub bordură (Pl.
4,39-41), topoare-celt fără urechiuşă cu decor compus
din nervuri verticale sub o nervură orizontală (Pl. 4,42),
cu analogii în spaţiul carpato-dunărean, începând cu
faza HaA1, conform încadrărilor cronologice tradiţionale.
În cadrul grupelor Novo-Aleksandrovka şi
Starosel’e, unele tipuri de piese reprezintă o dezvoltare a tipurilor grupelor precedente Krasnyj Majak, Dobrjanka şi Antonovka. Acestora aparţin: topoarele-celt
cu două urechiuşe, părţile late prevăzute cu muchii în
formă arcoidală, decor în formă de linie în zigzag în
spaţiul dintre bordura tocului de înmănuşare şi arcada
muchiilor (Pl. 1,27), topoarele-celt cu două urechiuşe,
părţile laterale cu muchii foliforme, marginea tocului
de înmănuşare dreaptă, cu o nervură orizontală ce se
uneşte cu partea superioară a urechiuşelor (Pl. 2,49),
topoarele-celt fără urechiuşă, părţile late prevăzute cu
muchii în formă trapezoidală şi orificiu (Pl. 2,50), dălţile cu toc de înmănuşare longitudinal, fără bordură, lamă
faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu muchie
în formă arcoidală în partea superioară, cu o nervură
orizontală deasupra arcadei muchiei (Pl. 2,51), secerile
cu două orificii la mâner (Pl. 1,32), vârfurile de lance
cu lama foliformă, cu lăţimea maximă spre vârful lamei
(Pl. 2,55).
Totodată, apar şi tipuri noi, cum ar fi topoare-celt
cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme,

56

Eugen UŞURELU

marginea tocului de înmănuşare dreaptă, două nervuri
orizontale, cea inferioară se uneşte cu partea superioară
a urechiuşelor, sub care este prevăzut decor în formă de
linie în zigzag (Pl. 1,28), topoare-celt cu două urechiuşe, părţile laterale cu muchii foliforme, marginea tocului de înmănuşare dreaptă, două nervuri orizontale, cea
inferioară se uneşte cu partea superioară a urechiuşelor
(Pl. 1,29; 2,52), topoare-celt cu două urechiuşe, marginea tocului de înmănuşare dreaptă, suprapusă deasupra
unei nervuri orizontale ce se uneşte cu partea superioară a urechiuşelor, părţile late cu muchii trapezoidale
(Pl. 2,53), topoare-celt fără urechiuşă, marginea tocului
de înmănuşare dreaptă, două nervuri orizontale, cu sau
fără orificiu (Pl. 1,30a.31a), topoare-celt cu o urechiuşă,
două nervuri orizontale sub bordura tocului de înmănuşare (Pl. 1,30b)36, dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, fără bordură, cu lamă faţetată (marginile laterale ale
lamei curbate) cu muchie în formă arcoidală în partea
superioară, cu două nervuri orizontale deasupra arcadei
muchiei (Pl. 1,31b; 2,51), dălţi cu toc de înmănuşare
longitudinal şi marginea tocului de înmănuşare fără
bordură (Pl. 2,54), pumnale cu gardă reliefată circulară
la baza mânerului şi lamă foliformă cu nervură mediană cu lăţimea maximă în partea superioară (Pl. 1,33),
pumnale cu gardă reliefată circulară la baza mânerului,
lamă cu nervură mediană şi tăişurile paralele (Pl. 1,34),
pumnale cu mânerul plat şi lamă cu nervură mediană şi
tăişurile paralele (Pl. 1,35), tipul H-20 (după Черных
1976, 117), vârfuri de lance cu lama foliformă, cu lăţimea maximă la baza lamei (Pl. 1,36).
Grupelor Novo-Aleksandrovka şi Starosel’e aparţin şi depozitele grupei Socoleni (Pl. 3,51-52.54-56) din
zona pruto-nistreană.
Apariţia nervurilor orizontale sub marginea dreaptă, fără bordură a tocului de înmănuşare ale topoarelor-celt cu două urechiuşe şi părţile laterale cu muchii
foliforme (Pl. 1,28.29; 2,49.52.53; 3,51-52), ale topoarelor-celt cu două urechiuşe şi părţile late cu muchii trapezoidale (Pl. 2,53), ale topoarelor-celt fără urechiuşă
(Pl. 1,30a.31a; 3,54), ale dălţilor cu toc de înmănuşare
longitudinal, marginea dreaptă, fără bordură, lamă faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) cu muchie
în formă arcoidală în partea superioară, (Pl. 1,31b), ale
grupei de tipare Novo-Aleksandrovka şi ale grupelor de
depozite Starosel’e şi Socoleni ar trebui pusă în legătură
cu influenţele est-europene.
În ceea ce priveşte apartenenţa cultural-arheologică a
acestor grupe, descoperirea pumnalelor cu mânerul plat,
lamă cu nervură mediană şi tăişurile paralele (Pl. 1,35) în
cadrul aşezărilor, a necropolelor culturii Belozerka, cât şi
în mediul culturilor limitrofe sincrone acesteia, a permis

atribuirea acestora culturii Belozerka (Лесков 1965, 6466; 1967, 145; Bočkarev, Leskov 1980, 71-72).
Etapei târzii a aceleiaşi culturi, sunt atribuite complexele grupei Zavadovka (Pl. 1,37-47) şi depozitul de
la Kalantajev (Pl. 2,56-57), cărora le sunt caracteristice
următoarele tipuri: topoare-celt cu două urechiuşe şi
părţile late prevăzute cu muchii sau nervuri trapezoidale (Pl. 1,37-39.44), topoare-celt cu o urechiuşă şi părţile
late prevăzute cu muchii trapezoidale sau/şi nervuri trapezoidale (Pl. 1,40-41.45; 2,56), dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal şi părţile late prevăzute cu nervuri
trapezoidale (Pl. 1,42.43.44), dălţi cu toc de înmănuşare
longitudinal, două nervuri orizontale, părţile late prevăzute cu nervuri trapezoidale (Pl. 1,45), pumnale cu
mânerul plat şi lamă cu nervură mediană şi tăişurile paralele (Pl. 1,46), vârfuri de lance cu toc de înmănuşare
scurt şi lama foliformă (Pl. 2,57), vârfuri de lance cu toc
de înmănuşare scurt şi lama foliformă prevăzută la bază
cu părţi semicerculare goale (Pl. 2,57).
Astfel, în rezultatul analizei efectuate, cronologia
relativă a grupelor de complexe din perioada târzie a
epocii bronzului din regiunile enunţate se prezintă în
felul următor.
Faza I: grupele nord-pontice Golovurov şi Lobojkovka, carpato-nistreană Deleni, grupa Odăile Podari din Muntenia, România şi Popgruevo din Bulgaria,
cu predominarea influenţelor de la est la vest.
Faza II: I subfază, grupele Krasnyj Majak şi Dobrjanka, din nordul Mării Negre, grupa Râşeşti din spaţiul
carpato-nistrean, Oinacu şi Gura Dobrogei din Muntenia şi Dobrogea, România, şi Dičevo (Sokol) din Bulgaria, cu direcţie inversă a influenţelor, de la vest la est.
II subfază: grupa nord-pontică Antonovka, carpatonistreană Ilişeni, Drajna de Jos din Muntenia, Casimcea
din Dobrogea şi Vyrbica din Bulgaria, cu predominarea
în continuare a influenţelor pe direcţia vest-est, dar şi
prezenţa unora în direcţie inversă.
Faza III: grupele nord-pontice Novo-Aleksandrovka şi Starosel’e, pruto-nistreană Socoleni, Techirghiol
din Dobrogea, Vyrbica din Bulgaria, cu predominarea
influenţelor carpato-balcanice în zona de silvostepă
a spaţiului carpato-nistrean şi a celor nord-pontice în
zona de stepă a interfluviului Prut-Nistru.
Faza IV: grupele nord-pontice Zavadovka şi Kalantajev.
În ceea ce priveşte reperele cronologice în datarea
grupelor fazelor I-II, au prioritate cele din Europa de Est
şi peninsula Balcanică şi apoi cele din bazinul carpatic.
În cazul grupelor fazelor III-IV, pentru grupele din nordul
Mării Negre şi din zona de stepă a interfluviului Prut-Nistru, cele din Europa de Est şi regiunea carpato-balcanică,

36 Acest tip de topoare-celt prezintă similitudini cu seria de topoare-celt similare ale grupei Techirghiol (Pl. 4,39-41) de la Dunărea
de Jos şi ale altor grupe din regiunea carpato-balcanică, atât în ceea ce priveşte decorul sub bordură, dar mai ales în ceea ce priveşte forma corpului şi a lamei. Un astfel de topor-celt face parte din componenţa depozitului de la Novo-Grigorjevka (Bočkarev,
Leskov 1980, Taf. 18,A6) din nordul Mării Negre, iar altul se asociază în cadrul depozitului de la Socoleni (Pl. 3,53) din spaţiul
carpato-nistrean, cu topoarele-celt definitorii grupei cu acelaşi nume (Pl. 3,51-52) şi grupelor Novo-Aleksandrovka şi Starosel’e.

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

şi respectiv pentru grupele din zona de silvostepă a spaţiului carpato-nistrean, cele din regiunea carpato-balcanică.
Schema schiţată a cronologiei relative a grupelor
de complexe din perioada târzie a epocii bronzului din
nordul Mării Negre, din spaţiul carpato-nistrean, de la
Dunărea de Jos şi de pe teritoriul Bulgariei, care are la
bază evoluţia tipologică a artefactelor ce ţin de prelucrarea metalelor din aceste regiuni şi din Europa de Est,
cât şi dinamica asocierilor acestora în cadrul complexelor, concordă şi cu rectificările recente ale cronologiei
grupelor de bronzuri de pe teritoriul Bulgariei.
Relevantă în acest sens este asocierea în cadrul
depozitului de la Ovča Mogila, din nordul Bulgariei,
a spadei miceniene (Pl. 5,38) de „tip 1a” (după Kilian-Dirlmeier) cu topoarele-celt specifice grupei Lesura-Vărbica (după Hänsel 1976, sau grupei Vyrbica din
cadrul studiului în cauză), ce a permis datarea acesteia
începând cu faza BzC2, conform schemei cronologice
central-europene sau SH IIIA, conform celei egeice.
Ceea ce a sugerat plasarea poziţiei cronologice a grupei
precedente, Gura-Râşeşti (după Hänsel 1976, sau a grupelor Dičevo (Sokol) şi Râşeşti din cadrul studiului în
cauză) în faza BzB (Krauß 2005, 199-210).
Totodată, şi analogia de la Uluburun, din zona mediteraneană, a topoarelor-„sceptre” de la Lozova (Pl. 3,33),
Pobit-Kamyk (Черных 1978, табл. 67,7; 69) şi Drajna
de Jos (Pl. 4,30), fragmentul spadei de tip micenian din
cadrul acestuia din urmă, cât şi din depozitul de la Dičevo (Sokol) (Hänsel 1973, Abb. 1,1; Черных 1978, табл.
65,5), indică pentru aceste depozite o datare începând cu
faza BzC2 (Hänsel 1982, 15; Hansen 2005a, 93-94).
Toate aceste constatări şi rectificări vin în susţinerea plasării începutului perioadei târzii a epocii bronzului de la Dunărea de Jos şi a apariţiei topoarelor-celt
în aceste regiuni, începând cu sec. XV a.Chr. (Черных
1978, 257-259), în nordul Mării Negre (Черных 1981,
25), şi totodată sunt în concordanţă şi cu coborârea radicală a cronologiei absolute a unei serii de culturi euro-asiatice (Кузнецов 1996; Трифонов 1996; 1996a;
1997; 2001; Gerškovič 1999) şi carpato-dunărene
(Popa, Boroffka 1996; Palincaş 1996; 2000; Cogâltan
1999; 2001; Sava 2002; Vulpe 1996; 2001).
Semnificative în acest sens sunt şi rectificările recente ale cronologiei relative şi absolute a complexului
cultural Sabatinovka-Noua-Coslogeni (Gerškovič 1999;
Sava 2002). Astfel, sincronismele culturii Noua cu fazele finale ale culturilor Komarow, Wietenberg C-D, Monteoru Ia-IIa-IIb, cu etapele timpurii ale culturii Sabatinovka şi cele târzii ale culturii Srubnaja, au permis plasarea

57

începutului culturii Noua, până la începutul secolului al
XV-lea a.Chr. (Sava 1999, 77; 2002, 227).
În această situaţie, luând în consideraţie faptul că
atât pentru grupa Vyrbica, cât şi pentru grupele Dičevo
(Sokol) şi Râşeşti, indicii cronologici enunţaţi plasează
poziţia cronologică a acestora începând cu faza BzC2,
conform schemei cronologice central-europene, totodată şi faptul, că prima grupă, din punct de vedere tipologic şi cronologic relativ, este posterioară celor din urmă,
grupele Krasnyj Majak şi Dobrjanka, grupa Râşeşti din
spaţiul carpato-nistrean, Oinacu şi Gura Dobrogei din
Muntenia şi Dobrogea, România, Dičevo (Sokol) din
Bulgaria, pot fi datate în fazele BzC2-BzD sau SDI
(după Hänsel)37, dar începutul acestora trebuie plasat în
faza BzB2-C1 sau MDIII (după Hänsel), începând cu
secolul XV- secolul XIV şi parţial XIII a.Chr.
Cadrul cronologic al grupei nord-pontice Antonovka, carpato-nistreană Ilişeni şi Casimcea din Dobrogea, se plasează în faza BzD, secolul XIII a.Chr. Depozitul de la Drajna de Jos din Muntenia, poate fi datat
în BzC2/BzD sau SDI, a doua jumătate/sfârşitul secolului XIV- prima jumătate sec. XIII a.Chr. În ceea ce
priveşte grupa Vyrbica din Bulgaria, aceasta se datează
începând cu faza BzC2-HaA-HaB (Hänsel 1976, 25-47.
Abb. 1;3; Черных 1978, 250.253-254. Fig. 109; Krauß
2005, 199-210).
Respectiv, grupele nord-pontice Golovurov şi Lobojkovka, carpato-nistreană Deleni, grupa Odăile Podari din Muntenia, România şi Popgruevo din Bulgaria,
se încadrează în faza BzB2-C1, sau MDIII (după Hänsel), sau începând din secolul XVI- până la o anumită
etapă a sec. XV a.Chr.
Cadrul cronologic al grupelor nord-pontice NovoAleksandrovka şi Starosel’e, Zavadovka şi Kalantajev,
pruto-nistreană Socoleni,38 luânduse în consideraţie
datările culturii Belozerka (Отрощенко 1986, 149;
Ванчугов 1990, 110-122), se plasează în fazele BzD/
HaA1-HaB1, sau a doua jumătate/sfârşitul sec. XIIIsec. X a.Chr.39
Grupa Techirghiol din Dobrogea, poate fi datată în
fazele BzD/HaA1 sau în a doua jumătate/sfârşitul sec.
XIII — sec. XII a.Chr.
În plan cultural-arheologic, grupele nord-pontice
Golovurov şi Lobojkovka, Krasnyj Majak, Dobrjanka
şi Antonovka, aparţin etapelor timpurie şi târzie ale culturii Sabatinovka, Novo-Aleksandrovka şi Starosel’e,
Zavadovka şi Kalantajev, respectiv etapelor timpurie şi
târzie ale culturii Belozerka (Лесков 1967; Bočkarev,
Leskov 1980; Leskov 1981; Бочкарев 1994; 2006).

37 În susţinerea acestei datări vine şi coborârea poziţiei cronologice a apariţiei secerilor cu limbă la mâner (Hänsel, Medović 1995,
59-67), care fac parte din componenţa depozitelor de la Dičevo (Sokol) (Pl. 5,11) şi Drajna de Jos (Pl. 4,33).
38 În Europa de Est, sincron acestor grupe de complexe este depozitul de la Sabanceevo (Бочкарев, Лесков 1978, 26; Мерперт
1965, рис. 1-2).
39 În susţinerea plasării începutului grupelor Novo-Aleksandrovka şi Starosel’e încă din faza BzD sau din sec. XIII a.Chr. vine
asocierea în cadrul depozitului de la Starosel’e a topoarelor-celt cu două urechiuşe definitorii acestor grupe (Pl. 2,49) şi a unui
topor-celt fără urechiuşă (Pl. 2,50), caracteristic grupelor de la Dunărea de Jos, Dičevo (Sokol) sau Vyrbica din Bulgaria.

58

Eugen UŞURELU

Grupele carpato-nistrene Deleni şi Râşeşti aparţin
etapelor timpurie şi târzie ale culturii Noua. Grupa Ilişeni aparţine fazei finale a culturii Noua şi celei a pătrunderii în zona de silvostepă a spaţiului carpato-nistrean a purtătorilor culturii Corlăteni-Chişinău.40
Culturilor Coslogeni, Tei IV-V (sau aspectele Fundeni si Fundenii Doamnei) şi Zimnicea-Plovdiv pot fi
atribuite grupele Odăile Podari din Muntenia, România,
şi Popgruevo din Bulgaria, Oinacu şi Gura Dobrogei
din Muntenia şi Dobrogea, Dičevo (Sokol) din Bulgaria, Drajna de Jos din Muntenia, Casimcea din Dobrogea.
Atribuirea culturală a grupei Vyrbica din nord-vestul Bulgariei este mai dificilă, ţinând cont de durata mai
lungă de existenţă şi de poziţia cronologică superioară
nedeterminată.
În ceea ce priveşte raportul cronologic al grupelor
evidenţiate cu cele din bazinul carpatic, grupele Krasnyj
Majak, Dobrjanka şi Antonovka, grupa Râşeşti şi Ilişeni din spaţiul carpato-nistrean, Oinacu, Drajna de Jos,

Gura Dobrogei, Casimcea din Muntenia şi Dobrogea,
România, şi Dičevo (Sokol) din Bulgaria sunt sincrone
cu seria Uriu41 şi parţial Suseni, din Transilvania42.
Dar, grupele Râşeşti din spaţiul carpato-nistrean şi
Dičevo (Sokol) din Bulgaria au prioritate cronologică
faţă de seria Uriu în ceea ce priveşte apariţia topoarelorcelt şi a secerilor cu cârlig.
În plan regional, grupele nord-pontice Krasnyj Majak, Dobrjanka şi Antonovka, grupa Râşeşti şi Ilişeni din
spaţiul carpato-nistrean, Oinacu, Drajna de Jos, Gura
Dobrogei, Casimcea din Muntenia şi Dobrogea, România, Dičevo (Sokol) din Bulgaria, Uriu din Transilvania
sunt sincrone cu orizonturile sau grupele Forró, Ópályi
şi parţial Aranyos (Moszolics 1973, 105-106.108-115;
Hansen 2005b, 215. Abb. 8) din nord-estul Ungariei.43
Însă, similar cazului spaţiul carpato-nistrean vis-a-vis
de cel transilvănean, seria Uriu are prioritate cronologică faţă de acestea din urmă44, în ceea ce priveşte apariţia
topoarelor-celt,45 încadrată la periferia estică a Europei
Centrale în faza BzC2, sau sec. XIV a.Chr.46

40 În legătură cu cultura Corlăteni-Chişinău din spaţiul carpato-nistrean se află şi o serie de descoperiri izolate de topoare-celt cu
muchii trapezoidale (Petrescu-Dîmboviţa 1964, fig. 6,3.5-7; Coman 1980, fig. 116,6; 117,1; Ignat 1981, fig. 5,1; Chirica, Tanasachi 1984, fig. 9,3; Dumitroaia 1985, fig. 3,a; Dumitroaia 1992, fig. 10,1; Dergačev 2002, Taf. 50,E.G.H; 51,F; 75,A480; Uşurelu
2003, Fig. 2,1-11; 3,1-5.11) şi arcoidale (Şadurschi 1989, fig. 6,1; Dergačev 2002, Taf. 50,F; 75,A479; Uşurelu 2003, fig. 3,6-10)
pe părţile late, prevăzute cu decor compus din nervuri verticale paralele, atribuite tipurilor Banat şi Jupalnic (Дергачев 2010,
87.100. Fig. 60; 72; 94).
41 În cazul seriei Uriu, se impune a fi făcută o deosebire între depozitele din sud-estul şi centrul Transilvaniei, ţinând cont de răspândirea în aceste zone a culturii Noua (Soroceanu 1973; Soroceanu, Istrate 1975; Marinescu 1979; Andriţoiu 1986; Boroffka
1994; Popa, Boroffka 1996; Sava 1998; 2002; 2004; Дергачев 1997, 48-49; Dergacev 1997, 156-157; Kacsó 2001, 240), faţă de
cele din nord-vestul acestei regiuni, atât sub aspect tipologic, cât şi cronologic.
42 Respectiv, poziţia cronologică a seriilor Uriu şi Suseni, din Transilvania, trebuie nu ridicată (Petrescu-Dîmboviţa 1987, 17;
Gumă 1993, 262), ci coborâtă semnificativ: în cazul seriei Uriu, în BzC2-BzD sau chiar începând din faza BzB2-C1 (Kacsó
1990, 46; 2001,233); în cel al seriei Suseni, începutul acesteia trebuie plasat în BzD sau sec. XIII a.Chr., ceea ce o indică şi datarea în faza BzD a grupei Aranyos (Hansen 2005b, 215. Abb. 8) din nord-estul Ungariei.
43 În ceea ce priveşte complexele din Europa de Est, sincron grupelor nord-pontice Krasnyj Majak, Dobrjanka şi Antonovka, grupei Râşeşti şi Ilişeni din spaţiul carpato-nistrean, Oinacu, Drajna de Jos, Gura Dobrogei, Casimcea din Muntenia şi Dobrogea,
România, Dičevo (Sokol) din Bulgaria, Uriu din Transilvania, este depozitul de la Sosnovaja Maza (Бочкарев, Лесков 1978,
25; Chernykh 1992, fig. 85)
44 Aici se impune a fi reamintit faptul că schemele de ordonare cronologică a depozitelor ce aparţin perioadei târzii a epocii bronzului din spaţiul carpato-dunărean (Rusu 1963; Petrescu-Dîmboviţa 1977; 1978), au avut ca reper schema cronologică a lui
H. Müller-Karpe (Müller-Karpe 1959), elaborată pentru zona alpină. Sau, altfel spus, la baza acestor scheme au stat analogiile
pieselor din spaţiul carpato-dunărean sau reperele cronologice din Europa Centrală, care, ţinând cont de constatările enunţate
în cadrul cercetării în cauză, sunt în realitate mai târzii decât primele.
45 Ţin să menţionez, că A. Mozsolics consideră că apariţia muchiilor foliforme pe părţile laterale ale topoarelor-celt cu „pseudoaripioare” ar fi rezultatul imitării muchiilor laterale ale topoarelor cu aripioare (Mozsolics 1973, 38). O opinie similară este
exprimată de A.M. Tallgren în cazul apariţiei muchiilor foliforme pe părţile laterale ale topoarelor-celt din zona nord-pontică
(Tallgren 1926, 179-180. 182. Fig. 106,12.13). Fără a exclude categoric versiunea A. Mozsolics, totuşi, mai verosimilă ar fi imitarea elementului morfologic similar al topoarelor-celt cu muchii trapezoidale pe părţile late şi foliforme pe cele laterale sau al
aşa numitului tip „transilvănean”, care se asociază în cadrul depozitelor, cu toate tipurile de topoare-celt ale orizonturilor sau
grupelor Ópályi şi Aranyos.
46 Dintre descoperirile de topoare-celt timpurii din Europa Centrală, o încadrare cronologică certă au topoarele-celt din depozitele de la Drevenik, Oždany (Novotna 1970, Taf. 27,467; 40,711) şi de la Soltvadkert (Mozsolics 1973, 80. Taf. 109,1), datate
în faza BzC2, sau sec. XIV a.Chr. De menţionat similitudinea decorului toporului-celt în negativ al tiparului de la Soltvadkert
(Mozsolics 1973, 80. Taf. 109,1a), compus din două benzi orizontale suprapuse, care includ, cea superioară-linii oblice înclinate pe dreapta, cea inferioară-linii oblice pe stânga, iar sub banda inferioară este prevăzut un şir orizontal de triunghiuri cu
vârful în jos, cu cel al topoarelor-celt ale grupelor Popgruevo, Dičevo (Sokol), Vyrbica din Bulgaria, Deleni din spaţiul carpato-nistrean, Golovurov şi Lobojkovka din nordul Mării Negre, Derbeden’ din bazinul Volga de Mijloc, Turbino şi Sejma din
Europa de Est şi Siberia, cât şi prioritatea cronologică a acestor motive ornamentale la topoarele-celt din est faţă de cele ale
topoarelor-celt din bazinul carpatic şi Europa Centrală.

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

În susţinerea acestor datări vine şi analogia din
depozitul Sajóvámos din nord-estul Ungariei, atribuit
orizontului de depozite Forró (Mozsolics 1973, 105.
Taf. 13,11)47, a obiectelor cu baza circulară cu/sau fără
orificiu vertical şi corpul în formă de „petale” verticale
din cadrul depozitului de la Lozova (Дергачев 1972,
70. Рис. 3,1.2.5.6; Dergačev 2002, Taf. 35,22.23; Taf.
36,24-26).
Astfel, dinamica tipologică şi teritorial-cronologică
a topoarelor-celt din Siberia, Europa de Est şi spaţiul
carpato-dunărean, cât şi lipsa prototipurilor locale în
perioadele ce preced apariţia topoarelor-celt în Transilvania (Rusu 1966, 27) şi Europa Centrală48 (Moszolics

59

1973, 37-38; Wanzek 1989, 136-148; Hansen 1994,
177-185), vin să confirme conceptul susţinut de V.S.
Bočkarev, conform căruia, apariţia topoarelor-celt în
Europa nu constituie un proces convergent, ci o răspândire în etape, de la est la vest.
Totodată, trebuie subliniat şi faptul, că rezultatele
cercetării efectuate vin să confirme şi constatările susţinute de V.A. Dergacev, cu privire la informativitatea
pieselor de metal în ceea ce priveşte evoluţia în timp şi
spaţiu a entităţilor cultural-arheologice, influenţele şi interferenţele, procesele cultural-genetice etc. (Дергачев
1997; Dergacev 1997; Dergačev 2002).49

47 Această piesă este definită drept mâner al pumnalelor-spadă de tip Krasnyj Majak (Kemenczei 1991, 20-21. Taf. 10,55; László
2006b, 129. Abb. 4,6).
48 În ceea ce priveşte Europa de Nord, apariţia topoarelor-celt este pusă în legătură cu impulsul venit din Europa Centrală (Aner
1962, 216-219).
49 Probabil, rezultatele cercetării efectuate, dealtfel, similar unor aprecieri date lucrărilor enunţate ale lui V.A. Dergacev (Hansen
2004, 611-615), vor fi catalogate, că ar fi marcate de modelul sau mentalitatea dominante în cercetarea din secolul trecut, de
punere a problemelor pe baze etnice, cu amprentă puternică de migraţionizm (Metzner-Nebelsick 2005, 320). Din perspectivă
actuală, a depunerii obiectelor de metal în cadrul depozitelor ca resturi materiale ale unor acţiuni rituale cu motivare sacrală,
atât interpretarea profană pentru motivele care au dus la depunerea depozitelor, cât şi cea etnică şi migraţionistă, ar trebui
recuzate. Respectiv, în schimbul acestora din urmă, ar fi oportună teza conform căreia diferitele modele de inventar ar trebui
corelate cu diferitele intenţii ale celor ce aduceau jertfe, sau în expresie mai neutră, cu cei care depun depozitul pe de o parte şi
cu cel căruia îi este adresat pe de altă parte (Metzner-Nebelsick 2005, 320-321). Dar, cu toate că caracterul votiv al depunerii
obiectelor de metal în cadrul depozitelor a fost demonstrat de o serie de studii speciale pentru mai multe regiuni din Europa,
totuşi, excluderea apriorică şi categorică şi a motivelor profane ale depunerilor ar trebui evitată (realitatea obiectivă este în
toate timpurile mai complexă decât modelele de cunoaştere a acesteia). În afară de aceasta, chiar dacă în cazul unor regiuni
vaste şi respectiv la diferite entităţi culturale era dominant stereotipul sau motivarea sacrală a depunerii obiectelor de metal în
cadrul depozitelor, totuşi, inventarele, chiar dacă şi diferite ale depozitelor (din perspectivă actuală, determinate de diferitele
intenţii ale celor ce aduceau jertfe), oricum, sunt o fracţiune a culturii materiale obiective, cu tot spectrul posibil de elemente:
de dimensiune etnică, ce ţin de influenţe şi interferenţe, migraţii etc. Respectiv, limitarea cercetărilor în cazul depozitelor
numai la studierea structurii acestora, sau a diferitelor modele de inventar, în vederea identificării intenţiilor sau a motivării
sacrale, ar reprezenta o altă extremă (în raport cu interpretarea profană), ce ar înlesni elucidarea numai a unor aspecte ce ţin de
comunităţile arhaice, şi anume a celor legate de cultura spirituală, rituri şi ritualuri, etc. În timp ce altele, ce ţin de influenţele,
interferenţele, procesele cultural-genetice etc., nu sunt mai puţin importante, şi nu ar trebui neglijate numai din considerentul
că ar fi în „vogă” un alt model de interpretare a depozitelor.
Totodată, deoarece în cadrul cercetării în cauză s-a operat cu entităţi taxonomice ale clasificărilor tipologice propuse de V.A.
Dergacev (Дергачев 1997; Dergacev 1997; Dergačev 2002), faţă de care în literatura de specialitate au fost exprimate rezerve
(Hansen 2004, 614; Soroceanu 2006, 237-242; Boroffka 2008, 387-392), se impun unele consideraţii şi la acest subiect. Din
punct de vedere conceptual, clasificările tipologice propuse de către V.A. Dergacev sunt efectuate dintr-o perspectivă opusă
celei a regulilor logicii formale înaintate faţă de clasificare. Sau altfel spus, delimitarea entităţilor taxonomice este efectuată nu
în rezultatul sistematizării şi clasificării în baza regulilor logicii formale a indiciilor tehnologici, morfologici şi decorativi ale
artefactelor, urmată apoi de elucidarea/determinarea dimensiunilor (informativităţii) spaţial-cronologice, cultural-arheologice, etc., ale claselor/tipurilor de artefacte (de fapt ale seturilor de indici tehnologici, morfologici, decorativi ale artefactelor care
au stat la baza evidenţierii claselor/tipurilor), ci invers. Adică, la baza clasificării artefactelor arheologice sunt puse nu regulile
logicii formale, ci criteriile (fundamentele) de fond (conţinut), sau, altfel spus, seturile de indici tehnologici, morfologici şi
decorativi ale artefactelor sunt mai întâi corelate cu datele de ordin spaţial-cronologic, cultural-arheologic, etc., (nu în general
desigur, ci cu cele cu care manifestă legături artefactele analizate). Respectiv, acestea din urmă şi determină relevanţa seturilor
de indici tehnologici, morfologici, decorativi ale artefactelor şi stau la baza evidenţierii claselor/tipurilor de artefacte (Aici
se impune o precizare principială. Sistematizarea tuturor însuşirilor artefactului/artefactelor este imposibilă prin definiţie.
Respectiv, nici în cadrul clasificării tipologice nu pot fi cuprinse totalitatea însuşirilor artefactelor analizate. De aceea, înainte
de a se purcede la clasificare (sau de trecere a indicilor artefactelor prin „sita” datelor de ordin spaţial-cronologic, cultural-arheologic, etc.) se determină scopul acesteia. Deci, în procesul corelării indicilor artefactelor cu datele de ordin spaţial-cronologic, cultural-arheologic, etc., nu este determinată relevanţa primilor în general, ci în dependenţă de scopul fiecărei clasificări
concrete. De exemplu, în determinarea dinamicii cronologice a unui set de artefacte, în urma corelării indicilor artefactelor
cu datele de ordin spaţial-cronologic, cultural-arheologic, etc., vor fi aleşi în vederea clasificării acei indici ai artefactelor care
sunt relevanţi sau sunt mai informativi anume sub aspect cronologic. Desigur, în realitate, în procesul de clasificare sunt îmbinate informaţiile de la diferite etape ale procedurii de cercetare. Dar, oricum, ca strategie, una sau alta din abordările enunţate
mai sus, de regulă este dominantă în cazul clasificărilor concrete. În practică, aceasta se manifestă prin existenţa clasificărilor,

60

Eugen UŞURELU

Lista complexelor
Lista 1. Complexe de tipare
din nordul Mării Negre

Grupa Golovurov
1. Golovurov, Rajon Borispol, Obl. Kiev, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 7-9. Taf. 1,3-11; Березанская 1982,
рис. 6).
2. Derevjannoje, Rajon Obuchov, Obl. Kiev, Ukraina (Tallgren 1926, 148-149. Fig. 83; Лесков 1967, 164-165.
Рис. 12,1-7; Bočkarev, Leskov 1980, 9-10. Taf. 1,14.16; Taf. 2,15.17.18).
3. Kapulovka, Rajon Nikopol, Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 27. Taf. 12,101-104).
4. Malye Kopani, Rajon Golopristan, Obl. Cherson, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 13-14. Taf. 4,39-41).
5. Marinovka, Rajon Primorskoje, Obl. Zaporož’e, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 26-27. Taf. 12,97.98).
Grupa Krasnyj Majak
6. Vološskoje I, Rajon und Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 11-12. Taf. 2,23.24; Taf.
3,25.27-33).
7. Novokievka, Rajon Kalančak, Obl. Cherson, Ukraina (Гершкович, Клочко, Евдокимов 1987, 142-158. Рис.
1-7).
8. Majaki (Krasnyj Majak), Rajon Kotovsk, Obl. Odessa, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 15-17. Taf. 4,45.46;
Taf. 5,42.44. Taf. 6,43.47-50. Taf. 7,51-54).
9. Androvo, Rajon Berdjansk, Obl. Zaporož’e, Ukraina (Писларий, Будылкина 1982, 61-67. Рис. 2,1.2.5; 3,24; Шарафутдинова 1986, рис. 31,24-33).
10. Dniprovo-Kam’janka, Rajon Verchn’odniprovs’k, Obl. Dnipropetrovs’k, Ukraina (Телiженко, Богун 2005,
243-257. Рис. 1-6; Гершкович 2005-2009, 578-590. Рис. 3-8).
Grupa Novo-Aleksandrovka
11. Novo-Aleksandrovka, Rajon Novovoroncovka, Obl. Cherson, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 20-22.
Taf. 9,73-77).
12. Voznesenka, (Zaporož’e), Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 19. Taf. 8,66.68).
13. Ptachovka, Rajon Skadovsk, Obl. Cherson, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 35. Taf. 15,149).
14. Radensk, Rajon Cjurupinsk, Obl. Cherson, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 34. Taf. 14,148).
15. Kardašinka I, Rajon Cjurupinsk, Obl. Cherson, Ukraina (Кривцова-Гракова 1955, 136. Рис. 33,12-13;
Bočkarev, Leskov 1980, 23-24. Taf. 10,86; Taf. 11,87-89).
16. Kardašinka II, Rajon Cjurupinsk, Obl. Cherson, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 34. Taf. 11,90).
Grupa Zavadovka
17. Zavadovka, Rajon Bolšaja Lepeticha, Obl. Cherson, Ukraina (Лесков 1965, 63-66. Рис. 22,1.2.4.6.7; 1967,
149. Рис. 2,7-18; Bočkarev, Leskov 1980, 22-23. Taf. 9,78.79; Taf. 10,80-85).
18. Solocha, Rajon Kamenka-Dneprovskaja, Obl. Zaporož’e, Ukraina (Кривцова-Гракова 1955, 149. Рис.
34,33-35; Bočkarev, Leskov 1980, 20-21. Taf. 8,71.72).
19. Staraja Igren, Rajon und Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Bočkarev, Leskov 1980, 33-34. Taf. 14,142).
Lista 2. Depozite de bronzuri
din nordul Mării Negre

Grupa Lobojkovka
20. Bačkurine, Rajon Monastyrišče, Obl. Čerkassy, Ukraina (Молодцов 1993, 72-73. Рис. 16,1.2).
21. Blagoveščenka, Rajon Kamenka-Dneprovskaja, Obl. Zaporož’e, Ukraina (Leskov 1981, 14-15. Taf. 4,B14; Kaiser, Popandopulo 2004, 19-20. Abb. 9,1-4).
22. Borodajevka, Rajon Verchnednjeprovsk, Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Leskov 1981, 5. Taf. 1,A1-2).
23. Borisovka, Rajon Nikopol, Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Leskov 1981, 14. Taf. 3,C1.2).
24. Elisejeviči, Rajon Berdjansk, Obl. Zaporož’e, Ukraina (Leskov 1981, 13-14. Taf. 3,B1-2).
într‑un caz, riguroase din punct de vedere al logicii formale, dar ineficiente, şi în altul, scheme fără a fi respectate reguli din
perspectiva logicii formale, dar relevante sub aspectul eficienţei ştiinţifice (o argumentare teoretică a acestui concept este efectuată de către E.M. Kolpakov (Колпаков 1991)). Totodată, dacă unele din aspectele clasificărilor tipologice efectuate de V.A.
Dergacev pot fi optimizate (în realitate, în cadrul clasificării având scop definit, respectarea regulilor logicii formale este obligatorie numai în acea măsură, fără de care funcţionarea clasificării este în genere imposibilă (Колпаков 1991, 68)), trebuie de
subliniat că îmbinarea exhaustivă în cazul clasificărilor arheologice (cât şi a celor din alte domenii de cercetare), a dezideratelor
logicii formale şi a celor de fond (conţinut), este imposibil prin definiţie de înfăptuit (Колпаков 1991, 67-68).

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

61

25. Kabakovo, Rajon Kobeljaki, Obl. Poltava, Ukraina (Лесков 1967, 165. Рис. 13; Leskov 1981, 6-7. Taf.
1,C1-11).
26. Lobojkovka, Rajon und Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Leskov 1981, 8-12. Taf. 2;3A1-66).
27. Nižnjaja Hortica, Obl. Zaporož’e, Ukraina (Kaiser, Popandopulo 2004, 22. Abb.11,1-5).
28. Trechizbennoje, Rajon Starobelsk, Obl. Lugansk (fost. Vorošilovgrad), Ukraina (Leskov 1981, 12-13. Taf.
4,A1-2).
29. Tereškovo, Rajon Bogučar, Obl. Voronež, Federaţia Rusă (Пряхин, Синюк, Матвеев 1981, 281-282. Рис.
1-2).
30. Uljanovka, Rajon Voznesensk, Obl. Nikolaev, Ukraina (Leskov 1981, 15-16. Taf. 4,C1-4).
31. Ščetkovo, fost. uezd Elisavetgrad (Tallgren 1926, 162. fig. 95).
Grupa Dobrjanka
32. Becilovo, Rajon Rozdil’njans’kij, Obl. Odesa, Ukraina (Черняков 1968, 131-134. Рис. 1-2).
33. Dobrjanka, Rajon Olšanka, Obl. Kirovograd, Ukraina (Leskov 1981, 18. Taf. 4,D1-3).
34. Kozoresovo, Rajon Baštanka, Obl. Nikolaev, Ukraina (Tallgren 1926, 162. Fig. 97,1-4).
35. Majački, Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Кривцова-Гракова 1955, рис. 32,11-14).
36. Melnikovka, Obl. Čerkassy, Ukraina (Leskov 1981,17-18. Taf. 4,F1-2).
37. Novopavlovka, fost. uezd Pavlograd, gubernija Ekaterinoslav (Tallgren 1926, 146-148. Fig. 81).
38. Orechov, Obl. Zaporož’e, Ukraina (Попан-допуло 2001, 168-175. Рис. 1-2; Kaiser, Popandopulo 2004,
7-11. Abb. 2-3).
39. Soloncy, Rajon Cjurupinsk, Obl. Cherson, Ukraina (Тереножкин 1964, 202-207, рис. 1-2; Шарафутдинова
1982, рис. 52; 1986, рис. 30,13-22).
Grupa Antonovka
40. Žuravlinka, Rajon Olšanka, Obl. Kirovograd, Ukraina (Шарафутдинова 1986, рис. 32,1-14).
41. Avraamovka, Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Кривцова-Гракова 1955, Рис. 32,15-18; Шарафутдинова
1982, рис. 43,1-18).
42. Antonovka (Ingul’skij), Obl. Nikolaev, Ukraina (Сымонович 1966, 127-142. Рис. 2-3).
43. Knjaz’ Grigor’evka, fost uezd Dneprovskij, Ukraina (Черняков 1967, 31-33. Рис. 6; 7,1-4).
44. Kurjač’e Lozy, Rajon Krivoe Ozero, Obl. Nikolaev, Ukraina (Никитин, Черняков 1981, 151-160. Рис.
1-4).
45. Nikopol’ (Nikolaev), Obl. Dnepropetrovsk, Ukraina (Tallgren 1926, fig. 80).
46. Rajgorodka, Rajon Starobelsk, Obl. Lugansk (fost. Vorošilovgrad), Ukraina (Лесков 1967, 159-160. Рис.
9,1-16).
Grupa Starosel’e
47. Starosel’e, Rajon Gorodiščenskij, Obl. Čerkassy, Ukraina (Телегин 1982, 222-224. Рис. 1,1-4).
48. Dremajlovka, Rajon Golaja Pristan’, Obl. Cherson, Ukraina (Leskov 1981,16-17. Taf. 4,E1-4).
49. Medvedovka, Rajon Ržiščev, Obl. Kiev (fost. uezd. Kanev, gubernija. Kiev), Ukraina (Leskov 1981, 19-20.
Taf. 4,G1-2).
Grupa Kalantajev
50. Kalantajev, Rajon Kremges, Obl. Kirovograd, Ukraina (Leskov 1981, 21. Taf. 4,H1-2).
Lista 3. Depozite de bronzuri
din spaţiul carpato-nistrean

Grupa Deleni
Regiunea est-carpatică
51. Deleni, jud. Jaşi, România (Chirica, Tanasachi 1984, 122. Fig. 9,8; 10,3).
52. Rădeni, jud. Iaşi, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 76. Pl. 84,9-15; 1978, 110. Taf. 63,B1-7; Dergačev
2002, 202-203. Taf. 68,A411,A415; Taf. 73,A463-A465).
53. Poieneşti, jud. („Poieneşti...”, Vaslui1999).
Grupa Râşeşti
Regiunea est-carpatică
54. Ulmi (Ulmi-Liteni), com. Belceşti, jud. Iaşi, România (Florescu 1961, 115-127; Petrescu-Dîmboviţa 1977,
77-78. Pl. 88,4-18; 1978, 111. Taf. 65,C1-15).
55. Băleni, jud. Galaţi, România (Dragomir 1967, 89-105; Petrescu-Dîmboviţa 1977, 73-74. Pl. 73-77; Pl.
78,1-12; 1978, 109. Taf. 52,E1-31; 53; 54; 55; 56; 57,180-217).
56. Bârlad, jud. Vaslui, România (Dergačev 2002, 204. Taf. 72,A453; Taf. 73,A456).
57. Bozia (Bozia Nouă), com. Fălciu, jud. Vaslui, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 74. Pl. 78,13-16; 1978,
109. Taf. 57,B1-7).

62

Eugen UŞURELU

58. Bozienii de Sus, com. Dulceşti, jud. Neamţ, România (Dumitroaia 1997, 429-433. Fig. 1,1-4; 2,1-3).
59. Budeşti, com. Creţeşti, jud. Vaslui, România (Coman 1980, 99. Fig. 117,2-4).
60. Ciorani, com. Pufeşti, jud. Vrancea, România (Petrescu-Dîmboviţa 1964, 255. Fig. 3,1-8; Petrescu-Dîmboviţa 1977, 74. Pl. 78,17-19; Pl. 79,1-4; 1978, 109. Taf. 58,A1-8).
61. Cândeşti, com. Dumbrăveni, jud. Vrancea, România (Florescu, Florescu 1983, 119. Fig. 4).
62. Coroteni, com. Slobozia Bradului, jud. Vrancea, România (Bobi 1981, 51. Fig. 23.24; Dergačev 2002, 205.
Taf. 74,A476.A477).
63. Criveşti, com. Vânători, jud. Jaşi, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 74. Pl. 79,5-9).
64. Dersca, jud. Botoşani, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 153. Pl. 366,3).
65. Doljeşti, jud. Jaşi, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 75. Pl. 80,1-8; 1978, 109. Taf. 58,B1-8).
66. Duda, com. Epureni, jud. Vaslui, România (Petrescu-Dîmboviţa 1966, 345-346. Fig. 1; 1977, 75. Pl. 80,915; 1978, 110. Taf. 59,A1-7).
67. Ghermăneşti, jud. Vaslui, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 75. Pl. 81; Pl. 82,1-3; 1978, 110. Taf. 59,B110; 60,A11-20).
68. Ghermăneşti-Banca, com. Banca, jud. Vaslui, România (Palade 1977, 119-121. Fig. 1).
69. Heleşteni, jud. Vaslui, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 75. Pl. 82,4-17; 1978, 110. Taf. 60,B1-4; 61,A514).
70. Izvorul Dulce, com. Merei, jud. Buzău, România (Oancea, Drîmboceanu 1975, 395-399. Fig. 1,1-2; Petrescu-Dîmboviţa 1978, 49. Taf. 282,1201-1202).
71. Mândrişca, com. Valea Seacă, jud. Bacău, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 75-76. Pl. 83,1-8; 1978,
110. Taf. 61,B1-8).
72. Moşna, jud. Iaşi, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 76. Pl. 83,9-17; 1978, 110. Taf. 62,1-9).
73. Negreşti, jud. Vaslui, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 76. Pl. 84,1-8; 1978, 110. Taf. 63,A1-8).
74. Râşeşti, com. Drânceni, jud. Vaslui, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 76-77. Pl. 85,1-7; 1978, 110. Taf.
63,C1-7).
75. Ruginoasa, com. Dulceşti, jud. Neamţ, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 77. Pl. 85,8-15; 1978, 111. Taf.
64,1-13; 65,A14-17).
76. Stuchuleţ, com. Berezeni, jud. Vaslui, România (Coman 1980, 68. Fig. 115,4).
77. Suceava, jud. Suceava, România (Chiţescu 1975, 103-107. Fig. 1-4).
78. Ştefan cel Mare (fost. Şerbeşti), România (Petrescu-Dîmboviţa 1953, 463. Fig. 8,3-5).
79. Tansa, jud. Jaşi, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 77. Pl. 86,1-3; 1978, 111. Taf. 65,B1-3).
80. Todireşti, jud. Suceava, România (Ignat 1981, 142. Fig. 7,4-5).
81. Ţigăneşti, com. Munteni, jud. Galaţi, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 77. Pl. 88,1-3).
82. Valea lui Darie, com. Roşieşti, jud. Vaslui, România (Maxim-Alaiba 1983-1984, 381. Fig. 1,1-2).
Interfluviul Prut-Nistru
83. Hristici, raionul Soroca, R. Moldova (Грекул, Дергачев 1969, 124. Рис. 1; Дергачев 1975, 10-11. Рис.
2,1-8; Dergačev 2002, 36-37. Taf. 31,B1-8).
84. Alexăndreni, raionul Edineţ, R. Moldova (Дергачев 1975, 7.10. Рис. 2,14-17; Dergačev 2002, 33. Taf.
21,B1-4).
85. Chişinău, R. Moldova (Дергачев 1975, 31-32. Рис. 11,1-6; Dergačev 2002, 33-34. Taf. 22,A1-6).
86. Dancu, Rajon Hânceşti, R. Moldova (Dergacev 1991, 39-55. Fig. 1-7; Dergačev 2002, 34-36. Taf. 22,B1-3;
23-30; 31,A73-80).
87. Izbişte, raionul Criuleni, R. Moldova (Дергачев 1975, 18-19. Рис. 2,9; Dergačev 2002, 36-37. Taf. 21,H).
88. Lozova, raionul Nisporeni, R. Moldova (Дергачев 1972, 65-70. Рис. 1-3; Дергачев 1975, 13-18. Рис. 4-6;
Dergačev 2002, 37-38. Taf. 32-36).
89. Moleşti, raionul Ialoveni, R. Moldova (Хынку 1972, 177-179; Leskov 1981, 19. Taf. 5,B1-2; Dergačev
2002, 38-39. Taf. 38,1.2).
90. Sîneşti, raionul Ungeni, R. Moldova (Dergačev 2002, 204. Taf. 72, A454.A455).
91. Vărvăreuca, raionul Floreşti, R. Moldova (Dergačev 2002, 39. Taf. 39,1-11).
Grupa Ilişeni
Regiunea est-carpatică
92. Bozieni, jud. Neamţ, România (Dergačev 2002, 203-204. Taf. 71,A439.A444).
93. Gioseni, jud. Bacău, România (Vulpe, Căpitanu 1989, 69-71. Fig. 1-5; Vulpe, Căpitanu 1995, 237-244.
Abb. 1-3).
94. Ilişeni, jud. Botoşani, România (Foit 1964, 462-465. Fig. 1-3; Petrescu-Dîmboviţa 1977, 119-120. Pl. 279280; 1978, 136. Taf. 211,B1-6; 212-213; Şadurschi 1989, 159-163. Fig. 1-3).
95. Ruginoasa II, comuna Dulceşti, jud. Neamţ, România (Vatamanu 1985, 483-485. Fig. 1-5).

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

63

96. Tomeşti, com. Pogana, jud. Vaslui, România (Palade 1976, 233-238. Fig. 1-4; Petrescu-Dîmboviţa 1977,
77. Pl. 86,4-14; Pl. 87,1-9).
97. Tătărani, com. Dăneşti, jud. Vaslui (Iconomu 1977, 213-229; Soroceanu 1995, Abb. 5,1-7).
98. Pâhneşti, jud. Vaslui, România (Soroceanu 1995, 70. Abb. 6,1-3).
Interfluviul Prut-Nistru
99. Novotrojani, Rajon Bolgrad, Obl. Odesa, Ukraina (Суботiн, Черняков 1982, 15-23. Рис. 2; 4).
100. Heciul Nou, raionul Sângerei, R. Moldova (Гончарова 2001-2002, 582-584. Рис. 1).
101. Teţcani, raionul Briceni, R. Moldova (Moroşanu 1936; Дергачев 1975, 7. Рис. 2,10; Dergačev 2002, 39.
Taf. 37,B).
102. Mîndreşti, raionul Teleneşti, R. Moldova (Дергачев 1975, 11.13. Рис. 3,13-22; Dergačev 2002, 38. Taf.
37,A1-10).
Grupa Socoleni
Interfluviul Prut-Nistru
103. Socoleni, raionul Anenii Noi, R. Moldova (Дергачев 1975, 19-20. Рис. 7,1-5; Leskov 1981, 20-21. Taf. 5,
A1-5; Dergačev 2002, 46. Taf. 47,B1-5).
104. Fîrlădeni, raionul Slobozia, R. Moldova (Dergačev 2002, 202-203. Taf. 68, A413.A414).
Lista 4. Depozite de bronzuri din România
(Muntenia şi Dobrogea)

Muntenia
Grupa Odăile Podari
105. Odăile Podari, com. Ileana, jud. Ilfov, România (Şerbănescu, Trohani 1975, 537-538. Fig. 4,1-3).
Grupa Oinacu
106. Oinacu, jud. Ilfov, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 79. Pl. 94,1-9; 95,1-6; 1978, 112. Taf. 73,B1-15).
107. Olteni, jud. Prahova, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 79. Pl. 95,7-12; 1978, 112. Taf. 73,C1-5; 74A6-7).
108. Putreda (Livada), com. Grebănu, jud. Buzău, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 79. Pl. 96, 1-5; 1978,
112. Taf. 74,B1-5).
Grupa Drajna de Jos
109. Drajna de Jos, com. Drajna, jud. Prachova, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 78-79. Pl. 89-93; 1978,
111-112. Taf. 66-72; 73,A90-95).
Dobrogea
Grupa Gura Dobrogei
110. Gura Dobrogei, com. Cogealac, jud. Constanţa, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 80. Pl. 99,7-10;100,112; 1978, 112-113. Taf. 77,B1-9; 78,10-24).
111. Nicolae Bălcescu, jud. Constanţa, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 80. Pl. 98,7-9; 99,1-6; 1978, 112.
Taf. 76,B1-11; 77,A12-14).
112. Constanţa-Palas, jud. Constanţa, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 80. Pl. 97; 98,1-6; 1978, 112. Taf.
74,D1-10; 75; 76,A29-35).
Grupa Casimcea
113. Casimcea, jud. Tulcea, România (Simion 2003, 67-68. Pl. 7,1-6).
Grupa Techirghiol
114. Techirghiol, jud. Constanţa, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 121. Pl. 285,1-23; 1978, 136. Taf.
214,C1-3; 215,A4-23).
115. Sâmbăta Nouă II, com. Topolog, jud. Tulcea, România (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 120. Pl. 284,6-13;
1978, 136. Taf. 214,B1-8).
Lista 5. Depozite de bronzuri
din Bulgaria

Grupa Popgruevo
116. Popgruevo (Kodžaolar), Okr. Dobrič, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 31,22; 40,9).
Grupa Dičevo
117. Dičevo (Sokol) Okr. Silistra, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 30,8; 31,9; 32,16-17.21-22; 33,68.10.13-14; 34,4; 35,14; 43,5.10.12-13.15; 44,1-14; 45,1-13; 46,5.10.13-14; 47,1-12; 48,1-12; 49,4.7-12;
50,1-12; 51,1-11; 52,1-4.6-12; 53,1.3-12; 56,4; 63,1.4.8; 65,5; 66,5).
118. Semerdžievo, Okr. Ruse, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 33,15; 41,2).
119. Isperich, Okr. Razgrad, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 43,1-4; 46,1-3.12; 52,5).
120. Tykač, Okr. Šumen, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 30,1; 43,14; 49,6).

64

Eugen UŞURELU

121. Dibič, Okr. Šumen, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 49,2.3.5; 53,2).
122. Suvorovo I, Okr. Varna, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 46,6-9,11).
123. Suvorovo II, Okr. Varna, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 54,3-7; 55,1-6;56,1-3.6-7).
124. Božurovo, Okr. Dobrič, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 34,7.12).
125. Samovodene, Okr. Veliko-Tyrnovo, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 32,19; 33,1.3.5.9).
Depozite de tipare
126. Pobit Kamyk, Okr. Razgrad, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 36,1; 67-70).
Depozite nesigure
127. Rachovo, Okr. Ruse , Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 32,14; 34,6).
128. Rusenskij okrug, Okr. Ruse, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 32,15; 34,8; 43,6-8; 54,1).
129. Suvorovo(Kozludža), Okr. Varna, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 43,9.11).
130. Florentin, Okr. Vidin, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 30,4.13).
Grupa Vyrbica
131. Ovča Mogila, Okr. Veliko-Tyrnovo, Bulgaria (Krauß 2005, 199-210; Abb. 1-6).
132. Stražica, Okr. Veliko-Tyrnovo, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 30,21; 31,6; 34,5; 37,4; 60,9; 62,4).
133. Gorsko-Kosovo, Okr. Veliko-Tyrnovo, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 30,9; 31,11; 32,2.12.13;
33,11.12.19; 35,1.3.5.7-9.18.22-27; 36,12.15; 37,1.3.10.16.17).
134. Vyrbica I, Okr. Pleven, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 30,2.3.19; 31,1-3.12.15; 32,1.3.5.6.18.23;
34,13; 35,2.6.11.12.15-17.19; 36,3.17; 37,11.12.18.21.23-25; 38,2.11.16.17; 57,1-20; 58,1-9.11-20; 59,112.14).
135. Vyrbica II, Okr. Pleven, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 30,10.18.20; 31,7.8.10.17-21; 35,4.10.21;
36,6.7.11.13.14.18; 37,6.7.9.13.15.19.20; 38,1.3.5.6.8.9.12-15; 39,13; 40,11; 62,10; 64,2; 66,4).
136. Lesura, Okr. Vraca, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 31,16; 33,18.20; 39,2; 61,5; 62,5; 63,2.3; 66,3).
137. Prodimčec, Okr. Loveč, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 33,21; 38,7; 39,14).
Depozite de tipare
138. Esenica, Okr. Varna, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 30,15; 34,1).
139. Želju-vojvoda, Okr. Sliven, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 30,16; 36,5).
140. Sokol, Okr. Sliven, Bulgaria (Черных 1978, 331. Табл. 30,17; 34,2; 36,2; 60,5.6.8).
Depozite nesigure
141. Agatovo, Okr. Gabrovo, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 32,4; 35,20).
142. Gorsko-Slivovo, Okr. Loveč, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 31,13; 39,15).
143. Guljanci, Okr. Pleven, Bulgaria (Черных 1978, 330. Табл. 36,16; 37,5).
Lista 6. Descoperiri izolate, grupa Deleni
144. Vorona Nouă; 145- Ibăneşti; 146- Socrujeni (Şadurschi, Cerneleanu, Rusu 1986, Fig.1-3).
147- Chiperceni II, 148- Brătuşenii Noi (Dergačev 2002, 39-40.Taf. 40,B.C).
149- Fundătura (Iconomu 2003, fig. 3,1).
Lista 7. Descoperiri izolate, grupa Popgruevo
150- Galiče, 151- Malorad (Черных 1978, 203. Табл. 40,8.10).
Bibliografie

Ailincăi 2005: S. Ailincăi, A bronze celt in the collection of the Museum of Literature (“Casa Pogor, Iaşi”). Strabon I, 2, 2003,
2005, 7-11.
Andrieşescu 1925: I. Andrieşescu, Nouvelles contributions sur l’âge du bronze en Roumanie. Le dépôt en bronze de Drajna de
Jos et l’épée de Bucium. Dacia 2, 1925, 345-384.
Andriţoiu 1986: I. Andriţoiu, Contribuţii la cunoaşterea culturii Noua în sud-vestul Transilvaniei. TD VII, 1986, 31-45.
Aner 1962: E. Aner, Die frühen Tüllenbeile des nordischen Kreises. AAH XXXIII, 1962, 165-219.
Aricescu 1965: A. Aricescu, Depozitele de bronzuri din Dobrogea. SCIV 16, 1, 1965, 17-42.
Aricescu 1970: A. Aricescu, Depozite de unelte, arme şi podoabe de bronz din Dobrogea. Pontica III, 1970, 25-76.
Aspelin 1877: J.R. Aspelin, Antiquités du Nord Finno-Ougrien I. Ages de la pierre et du bronze (Helsingfors 1877).
Bobi 1981: V. Bobi, Descoperiri arheologice din epoca bronzului în judeţul Vrancea. Vrancea IV, 1981, 47-77.
Bočkarev, Leskov 1980: V.S. Bočkarev, A.M. Leskov, Jung- und spätbronzezeitliche Gußformen im nördlichen Schwarzmeergebiet. PBF XX, 1 (München 1980).
Boroffka 1994: N. Boroffka, Die Wietenberg-Kultur. Ein Beitrag zur Erforschung der Bronzezeit in Südosteuropa. Universitätsforsch. PA 19 (Bonn 1994).
Boroffka 1997: N. Boroffka, Rasiermesser der Bronze-und Hallstattzeit aus Rumänien. In: (Hrsg. C. Becker, M.-L. Dunkelmann,
C. Metzner-Nebelsick, H. Peter-Röcher, M. Roeder und B. Teržan) Χρόνος, Beiträge zur prähistorischen Archäologie zwischen
Nord-und Südosteuropa. Festschrift für Bernhard Hänsel (Espelkamp1997), 563-676.
Boroffka 2008: N. Boroffka, Recenzie- Valentin Dergačev, Die äneolitischen und bronzezeitlichen Metallfunde aus Moldavien.
Prähistorische Bronzefunde Abt. XX, Bd. 9. Franz Steiner Verlag Stuttgart 2002.251 pagini, 134 planse. ISBN 3-515-07665-4.

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

65

Tyragetia S.N. II (XVII), 1, 2008, 387-392.
Boroffka, Sava 1998: N. Boroffka, E. Sava, Zu den steinernen „Zeptern/Stössel-Zeptern”, „Miniatursäulen” und „Phalli” der
Bronzezeit Eurasiens. Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan 30, 1998, 17-113.
Boroffka, Ridiche 2005: N. Boroffka, F. Ridiche, Der Gußformenfund von Pleniţa, Kreis Dolj, Rumänien. Bronzefunde aus
Rumänien II. (Hrsg. T. Soroceanu), (Bistriţa, Cluj-Napoca 2005), 133-208.
Chernykh 1992: E.N. Chernykh, Ancient metallurgy in the USSR (Cambridge 1992).
Chirica, Tanasachi 1984: V. Chirica, M. Tanasachi, Repertoriul arheologic al judeţului Iaşi, Vol. I (Iaşi 1984).
Chiţescu 1976: L. Chiţescu, Depozitul de obiecte de podoabă, din epoca bronzului, de la Suceava. SCIVA 27, 1, 1976, 103-107.
Coman 1980: G. Coman, Statornicie, continuitate. Repertoriul arheologic al judeţului Vaslui (Bucureşti 1980).
Dergacev 1991: V. Dergacev, Depozitul de bronzuri din satul Dancu – raionul Hînceşti (R. Moldova). TD XII, 1991, 39-55.
Dergacev 1997: V. Dergacev, Piesele de metal-referinţe la problema genezei culturilor hallstattului timpuriu din regiunea carpato-danubiano-nord-pontică. TD XVIII, 1997, 135-205.
Dergačev 2002: V. Dergačev, Die äneolithischen und bronzezeitlichen Metallfunde aus Moldavien. PBF XX, 9 (Stuttgart 2002).
Dergačev, Bočkarev 2006: V. Dergačev, V. Bočkarev, Secerile de metal din epoca bronzului târziu din Europa de Est. Bibliotheca
Archaeologica Moldaviae V (Iaşi 2006).
Dragomir 1967: I. Dragomir, Un nou depozit de obiecte de bronz descoperit la Băleni în sudul Moldovei. Danubius I, 1967, 89-105.
Dumitroaia 1985: G. Dumitroaia, Obiecte de aramă şi de bronz descoperite pe teritoriul judeţului Neamţ, MA IX-XI, 1985, 465-481.
Dumitroaia 1992: G. Dumitroaia, Materiale şi cercetări arheologice din nord-estul judeţului Neamţ. MA XVIII, 1992, 63-142.
Dumitroaia 1997: G. Dumitroaia, Cercetările arheologice din judeţul Neamţ (1996). MA XXI, 1997, 427-436.
Florescu 1961: M. Florescu, Depozitul de obiecte de bronz de la Ulmi-Liteni (r. Hîrlău, reg. Iaşi), AM, I, 1961, 115-127.
Florescu, Florescu 1983: M. Florescu, A. Florescu, Cercetările arheologice de la Cîndeşti-Coasta Banului, com. Dumbrăveni
(judeţul Vrancea) în perioada 1976-1980. In: A XV-a sesiune anuală de rapoarte (1981). Muzeul judeţean Braşov (Bucureşti
1983), 112-123.
Foit 1964: G. Foit, Depozitul de obiecte de bronz de la Ilişeni (Raionul Botoşani, reg. Suceava). AM II-III, 1964, 461-469.
Gerškovič 1999: J.P. Gerškovič, Studien zur Spätbronzezeitlichen Sabatinovka-Kultur am unteren Dnepr und an der Westküste
des Azov`schen Meeres. Archäologie in Eurasien, Band 7, Deutsches Archäologisches Institut, Eurasien-Abteilung (Rahden/
Westf. 1999).
Gogâltan 1999: F. Gogâltan, Bronzul timpuriu şi mijlociu în Banatul românesc şi pe cursul inferior al Mureşului. Cronologia şi
descoperirile de metal. Bibl. Hist. et. AB 23 (Timişoara 1999).
Gogâltan 2001: F. Gogâltan, The Settlement of Căşeiu and Some Problems Concerning the Late Bronze Age in the Center and
Northern Transylvania. In: C. Kacsó (Hrsg.), Der nordkarpatischen Raum in der Bronzezeit. Symposium Baia Mare, 7-10 Oktober 1998 (Baia Mare 2001), 191-214.
Gumă 1993: M. Gumă, Civilizaţia primei epoci a fierului în sud-vestul României. Bibl. Thr. IV (Bucureşti 1993).
Hampel 1896: J. Hampel, A bronzkor emlékei Magyarhonban, III (Budapest 1896).
Hansen 1994: S. Hansen, Studien zu den Metalldeponierungen während der älteren Urnenfelderzeit zwischen Rhônetal und
Karpatenbecken. Universitätsforschungen zur prähistorischen Archäologie Band 21, Teil 1 (Bonn 1994).
Hansen 2004: S. Hansen, Rezension-Valentin Dergačev, Die äneolitischen und bronzezeitlichen Metallfunde aus Moldavien.
(Prähistorische Bronzefunde Abt. XX, Bd. 9.) Franz Steiner Verlag Stuttgart 2002.251 S., 134 Taf. Hardcover. ISBN 3-51507665-4. Ethnogr.-Archäol. Zeitschrift 45, 2004, 611-615.
Hansen 2005a: S. Hansen, Neue Forschungen zur Metallurgie der Bronzezeit in Südosteuropa. In: Ü. Yalçin (Hrsg.), Anatolian
Metal III (Bochum 2005), 89-103.
Hansen 2005b: S. Hansen, Über brozezeitliche Horte in Ungarn – Horte als soziale Praxis. B. Horejs, R. Jung, E. Kaiser, B.
Teržan (Hrsg.), Interpretationsraum Bronzezeit (Bonn 2005), 211-230.
Hänsel 1973: B. Hänsel, Eine datierte Rapierklinge mikenischen Typs von der unteren Donau. PZ, 48,2, 1973.
Hänsel 1976: B. Hänsel, Beiträge zur regionalen und chronologischen Gliederung der älteren Hallstattzeit an der unteren Donau.
Beitr. zur ur-u. frühgesch. Arch. d. Mittelmeer-Kulturraumes 16/17 (Bonn 1976).
Hänsel 1982: B. Hänsel, Südosteuropa zwischen 1600 und 1000 v.Chr. In: B.Hänsel (Hrsg.), Südosteuropa zwischen 1600 und
1000 v.Chr. PAS 1 (Berlin 1982), 1-38.
Hänsel, Medović 1995: B. Hänsel, P. Medović, Seit wann gibt es Zungensicheln? In: Trans Europam. Beiträge zur Bronze-und
Eisenzeit zwischen Atlantik und Altai. Festschrift für Margarita Primas. (Bonn 1995), 59-67.
Hochstetter 1981: A. Hochstetter, Eine Nadel der Noua-Kultur aus Nordgriechenland. Ein Beitrag zur absoluten Chronologie der
späten Bronzezeit im Karpatenbecken. Germania 59, 1981, 239-259.
Iconomu 1977: C. Iconomu, Depozitul de bronzuri de la Tătărani. CI 8, 1977, 213-229.
Iconomu 2003: C. Iconomu, Noi date arheologice despre judeţul Vaslui rezultate dintr-o donaţie. AM XXIII-XXIV, 2003, 273-288.
Ignat 1981: M. Ignat, Contribuţii la cunoaşterea epocii bronzului şi a Hallstatt-ului timpuriu în judeţul Suceava. TD II, 1981, 133-146.
Ignat 2000: M. Ignat, Metalurgia în epoca bronzului şi prima epocă a fierului din podişul Sucevei (Suceava 2000).
Kacsó 1990: C. Kacsó, Perioada târzie a epocii bronzului în nord-vestul României. ST 8, 1990, 41-49.
Kacsó 2001: C. Kacsó, Zur chronologischen und kulturellen Stellung des Hügelgräberfeldes von Lăpuş. In: C. Kacsó (Hrsg.),
Der nordkarpatischen Raum in der Bronzezeit. Symposium Baia Mare, 7-10 Oktober 1998 (Baia Mare 2001), 231-278.
Kaiser, Popandopulo 2004: E. Kaiser, Z. Popandopulo, Drei bronzezeitliche Hortfunde aus dem unteren Dneprraum. PZ 79,
2004, 5-35.
Kemenczei 1991: T. Kemenczei, Die Schwerter in Ungarn II. PBF IV, 9 (Stuttgart 1991).
Kločko 1995: V. Kločko, Zur bronzezeitlichen Bewaffnung in der Ukraine. Eurasia Antiqua. Zeitschrift für Archäologie Eurasiens. Band 1, 1995, 81-163.
Koryakova, Epimakhov 2007: L. Koryakova, A.V. Epimakhov, The Urals and Western Siberia in the Bronze and Iron Ages
(Cambridge 2007).

66

Eugen UŞURELU

Krauß 2005: R. Krauß, Der Depotfund von Ovča Mogila, Kreis Svištov (Bulgarien): Zur Datierung der Bronzehorte von der
unteren Donau über mykenische Schwerter. In: B. Horejs, R. Jung, E. Kaiser, B. Teržan (Hrsg.), Interpretationsraum Bronzezeit
(Bonn 2005), 199-210.
László 1994: A. László, Începuturile epocii fierului la est de Carpaţi. BT VI (Bucureşti 1994).
László 2006a: A. László, Drajna de Jos-Lozova-Pobit Kamăk-Uluburun sur les relations a longue distance dans l‘age tardif du
bronze. SAA XII, 2006, 43-55.
László 2006b: A. László, Über die Beziehungen, die kulturelle und chronologische Lage der Bronzefunde vom typ Ópályi-UriuDrajna de Jos-Lozova-Pobit-Kamăk. In: Bronzezeitliche Depotfunde-Problem der Interpretation (Ужгород 2006), 124-143.
Leskov 1981: A.M. Leskov, Jung- und spätbronzezeitliche Depotfunde im nördlichen Schwarzmeergebiet I. PBF XX, 5 (München 1981).
Leviţki 1994: O. Leviţki, Cultura Hallstattului canelat la Răsărit de Carpaţi. BT VII (Bucureşti 1994).
Leviţki 2003: O. Leviţki, Lumea tracică şi masivul nord-pontic în perioada hallstattiană timpurie. B T XL (Bucureşti 2003).
Marinescu 1979: G. Marinescu, Depozitul de bronzuri de la Agrieş (com. Târlişua, jud. Bistriţa-Năsăud) şi unele probleme ale
bronzului târziu în Transilvania nord-estică. Apulum 17, 1979, 91-101.
Maxim-Alaiba 1983-1984: R. Maxim-Alaiba, Obiecte de bronz din patrimoniul muzeului judeţean Vaslui. AMM V-VI, 19831984, 381-385.
Metzner-Nebelsick 2005: C. Metzner-Nebelsick, Despre importanţa cronologică şi cultural-istorică a depozitelor din România
în epoca târzie a bronzului şi în epoca timpurie a fierului. In: Bronzefunde aus Rumänien II (Hrsg. T. Soroceanu), (Bistriţa, ClujNapoca 2005), 317-342.
Morintz, Anghelescu 1970: S. Morintz, N. Anghelescu, O nouă cultură a epocii bronzului în România. Cultura de tip Coslogeni.
SCIV 21, 3, 1970, 373-415.
Morintz 1978: S. Morintz, Contribuţii arheologice la istoria tracilor timpurii Vol.1 (Bucureşti 1978).
Moroşanu 1936: N. Moroşanu, Un tezaur de bronz - primul găsit în Basarabia de Nord. In: Arhivele Basarabiei I, 1936, 284-288.
Mozsolics 1973: A. Mozsolics, Bronze-und Goldfunde des Karpatenbeckens. Depotfundhorizonte von Forró und Ópaláyi.
Akadémiai Kiadó (Budapest 1973).
Mozsolics 1985: A. Mozsolics, Bronzefunde aus Ungarn. Depotfundhorizonte von Aranyos, Kurd und Guermely. Akadémiai
Kiadó (Budapest 1985).
Müller-Karpe 1959: H. Müller-Karpe, Beiträge zur Chronologie der Urnenfelderziet nördlich und südlich der Alpen, RömischGermanische Forschungen, 22 (Berlin 1959).
Nestor 1933: I. Nestor, Der Stand der Vorgeschichistsforschung in Rumänien. Bericht der Römisch-Germanichen Kommission.
22, 1932 (1933),11-181.
Novotna 1970: M. Novotna, Die Äxte und Beile in der Slowakei. PBF IX, 3 (München 1970).
Oancea, Drîmboceanu 1975: A. Oancea, V. Drîmboceanu, Un mic depozit descoperit la Izvorul Dulce. SCIVA 26, 3, 1975, 395-399.
Palade 1976: V. Palade, Depozit de obiecte din epoca bronzului de la Tomeşti, comuna Pogana (jud. Vaslui). SCIVA 27, 2, 1976,
233-245.
Palade 1977: V. Palade, Depozitul de obiecte de bronz de la Banca-Ghermăneşti, judeţul Vaslui. SCIVA 28, 1, 1977, 119-124.
Palincaş 1996: N. Palincaş, Valorificarea arheologică a probelor 14C din fortificaţia aparţinând perioadei târzii a epocii bronzului
de la Popeşti (jud. Giurgiu). SCIVA 47, 3, 1996, 239-297.
Palincaş 2000: N. Palincaş, Archäologische Auswertung von 14C-Proben aus der spätbronzezeitliche befestigten Siedlung von
Popeşti (Rumänien). Arch. Korrbl. 30, 2000, 209-226.
Petrescu-Dîmboviţa 1953: M. Petrescu-Dîmboviţa, Contribuţii la problema sfârşitului epocii bronzului şi începutul epocii fierului în Moldova. SCIV 4, 3-4, 1953, 443-486.
Petrescu-Dîmboviţa 1964: M. Petrescu-Dîmboviţa, Date noi relativ la descoperirile de obiecte de bronz de la sfârşitul epocii
bronzului şi începutul hallstattului din Moldova. AM II-III, 1964, 251-272.
Petrescu-Dîmboviţa 1966: M. Petrescu-Dîmboviţa, Depozitul de obiecte de bronz de la Duda. AM IV, 1966, 345-350.
Petrescu-Dîmboviţa 1977: M. Petrescu-Dîmboviţa, Depozitele de bronzuri din România (Bucureşti 1977).
Petrescu-Dîmboviţa 1978: M. Petrescu-Dîmboviţa, Die Sicheln in Rumänien, PBF XVIII, 1 (München 1978).
Petrescu-Dîmboviţa 1987: M. Petrescu-Dîmboviţa, Metalurgia bronzului la tracii din spaţiul carpato-dunăreano-pontic în opera
lui Vasile Pârvan. AM XI, 1987, 13-20.
„Poieneşti...”, Vaslui 1999: Poieneşti – Arheologia reînvie un trecut multimilenar (Vaslui 1999).
Popa, Boroffka 1996: A. Popa, N. Boroffka, Consideraţii privind cultura Noua. Aşezarea de la Ţichindeal, jud. Sibiu. SCIVA 47,
1, 1996, 51-61.
Roska 1938: M. Roska, Über die Herkunft der sog. Hackensicheln. ESA XII, 1938, 153-166.
Rusu 1963: M. Rusu, Die Verbreitung der Bronzehorte in Transsilvanien vom Ende der Bronzezeit in die mittlere Hallstattzeit.
Dacia NS VII, 1963, 177-210.
Rusu 1966: M. Rusu, Depozitul de bronzuri de la Balşa. Sargetia IV, 1966, 17-40.
Sava 1998: E. Sava, Die Rolle der „östlichen” und „westlichen” Elemente bei der Genese des Kulturkomplexes Noua-Sabatinovka (nach den Materialien des Prut-Dnestr Zwischenstromgebiets). In: B. Hänsel, J. Machnik (Hrsg.), Das Karpatenbecken und
die osteuropäische Steppe. PAS. Band 12, (München-Rahden/Westf. 1998), 267-312.
Sava 1999: E. Sava, Istoricul cercetărilor şi contribuţii noi la periodizarea şi cronologia absolută a culturii Noua. In: Studia in
Honorem Ion Niculiţă (Chişinău 1999), 54-84.
Sava 2002: E. Sava, Die Besstattungen der Noua-Kultur. Ein Beitrag zur Erforschung spätbonzezeitlicher Bestattungsriten zwischen Dnestr und Westkarpaten. (Hrsg. B. Hänsel). PAS. Band 19 (Kiel 2002).
Sava 2003: E. Sava, Interferenţe cultural-cronologice în epoca bronzului târziu din spaţiul carpato-nistrean (complexul cultural
Noua-Sabatinovka). Autoreferat al tezei de doctor habilitat în ştiinţe istorice (Chişinău 2003).
Sava 2004: E. Sava, Unele aspecte economice din perioada târzie a epocii bronzului (Complexul cultural Noua-Sabatinovka). In:

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

67

Studia in Honorem Gheorghe Postică (Chişinău 2004), 68-75.
Sava 2005: E. Sava, Die spätbronzezetlichen Aschehügel („Zol`niki“) – ein Erklärungsmodell und einige historisch-wirtschaftliche Aspekte. PZ, 80, 2005, 65-109.
Simion 2003: G. Simion, Culturi antice în zona gurilor Dunării. Vol. I, Biblioteca Istro-Pontica, Seria Arheologie 5 (Cluj-Napoca 2003).
Soroceanu 1973: T. Soroceanu, Descoperirile din epoca bronzului de la Obreja (jud. Alba). AMN 10, 1973, 493-515.
Soroceanu, Istrate 1975: T. Soroceanu, M. Istrate, Faza finală a culturii Wietenberg. SC 19, 1975, 21-27.
Soroceanu 1995: T. Soroceanu, Die Fundumstände bronzezeitlicher Deponierungen - Ein Beitrag zur Hortdeutung beiderseits
der Karpaten. In: Bronzefunde aus Rumänien. PAS,10, 1995, 15-80.
Soroceanu 2006: T. Soroceanu, Rezension-Valentin Dergačev, Die äneolitischen und bronzezeitlichen Metallfunde aus Moldavien. Prähistorische Bronzefunde Abt. XX, Bd. 9. Franz Steiner Verlag Stuttgart 2002.251 S., 134 Tafeln. PZ 81,2, 2006, 237-242.
Székely1970: Z. Székely, Depozitul de obiecte de bronz de la Miercurea-Ciuc. SCIV 21, 3, 1970, 473-479.
Şadurschi, Cerneleanu, Rusu 1986: P. Şadurschi, I. Cerneleanu, C. Rusu, Celturi de bronz de factura răsăriteană descoperite pe
teritoriul judeţului Botoşani. Hierasus VI, 1986, 25-32.
Şadurschi 1989: P. Şadurschi, Piese metalice din epoca bronzului descoperite pe teritoriul judeţului Botoşani. Hierasus VII-VIII,
1989, 157-182.
Şerbănescu, Trohani 1975: D. Şerbănescu, G.Trohani, Obiecte din cupru şi bronz descoperite în judeţul Ilfov. SCIVA 26, 4, 1975,
529-539.
Tallgren 1916: A.M. Tallgren, Collection Zaoussaïlov au musée historique de Finlande a Helsingfors. I, Catalogue raisonné de la
collection de l’âge du bronze (Helsingfors 1916).
Tallgren 1926: A.M. Tallgren, La Pontide préscythique après l´introduction des métaux. ESA II (Helsinki 1926).
Uşurelu 2003: E. Uşurelu, Consideraţii cu privire la celturile de tip Cozia-Saharna. In: Interferenţe cultural-cronologice în spaţiul
nord-pontic (Chişinău 2003), 211-219.
Uşurelu 2005a: E. Uşurelu, Contribuţii noi la cronologia pieselor metalice caracteristice perioadei târzii a epocii bronzului carpato-nistrean”. Revista Arheologică S.N. I, 1, 2005, 72-76.
Uşurelu 200b: E. Uşurelu, Coraportul cultural-cronologic între complexele metalice ale culturilor Noua şi Sabatinovka. Revista
Arheologică S.N. I, 2, 2005, 238-243.
Uşurelu 2005c: E. Uşurelu, Noi contribuţii cu privire la apariţia în spaţiul carpato-dunărean a formelor metalice caracteristice
perioadei târzii a epocii bronzului”. Tyragetia XIV, 2005, 51-55.
Vatamanu 1985: I. Vatamanu, Noi date referitoare la depozitul de la Ruginoasa, judeţul Neamţ. MA IX-XI, 1985, 484-490.
Vulpe, Căpitanu 1989: A. Vulpe, V. Căpitanu, Depozitul de bronzuri de la Gioseni. Carpica XX, 1989, 68-92.
Vulpe, Căpitanu 1995: A. Vulpe, V. Căpitanu, Der Hortfund von Gioseni, Kr. Bacău, in der Moldau. Bronzefunde aus Rumänien.
PAS 10, 1995, 237-244.
Vulpe 1996: A. Vulpe, Spaţiul egeeo-anatolian şi Europa sud-estică în lumina unei revizuiri a cronologiei epocii bronzului. Memoriile Secţiei de Ştiinţe Istorice, Seria 4, T. 21, 1996 (1997), 33-47.
Vulpe 2001: A. Vulpe, Epoca bronzului. Consideraţii generale. In: Istoria Românilor, vol. I. Editura Encilclopedică (Bucureşti
2001), 214-225.
Wanzek 1989: B. Wanzek, Die Gußmodel für Tüllenbeile in Südöstlichen Europa (Bonn 1989).
Березанская 1960: С.С. Березанская, Об одной из групп памятников средней бронзы на Украине. СА 4, 1960, 26-41.
Березанская 1982: С.С. Березанская, Северная Украина в эпоху бронзы (Киев 1982).
Березанская 1990: С.С. Березанская, Усово Озеро. Поселение срубной культуры на Северском Донце (Киев 1990).
Березанська, Гошко, Самолюк 2004: С.С. Березанська, Т.Ю. Гошко, В.О. Самолюк, Колективне поховання тшинецкоï
культури на р. Горинь. Археологiя 1, 2004, 111-125.
Бочкарев 1975: B.С. Бочкарев, Металлические изделия эпохи поздней бронзы Северного Причерноморья. Автореф. дис.
...канд. ист. наук. (Ленинград 1975).
Бочкарев, Лесков 1978: В.С. Бочкарев, А.М. Лесков, О хронологическом соотношении памятников эпохи поздней бронзы Северного Причерноморья с Подоньем, Поволжьем и Северным Кавказом. В сб.: Древние культуры Поволжья и
Приуралья. Научные труды. т. 221 (Куйбышев 1978), 23-26.
Бочкарев 1986: B.С. Бочкарев, К вопросу о хронологическом соотношении сейминского и турбинского могильников. В
сб.: Проблемы археологии Поднепровья (Днепропетровск 1986), 78-111.
Бочкарев 1991: B.С. Бочкарев, Волго-Уральский очаг культурогенеза эпохи поздней бронзы. Социогенез и культурогенез
в историческом аспекте. Материалы методологического семинара ИИМК АН СССР (Санкт-Петербург 1991), 24-27.
Бочкарев 1994: B.С. Бочкарев, Культурогенез и развитие металлопроизводства в эпоху поздней бронзы (по материалам южной половины Восточной Европы). В сб.: Культурные трансляции и исторический процесс (Санкт-Петербург 1994), 66-75.
Бочкарев 1995: B.С. Бочкарев, Карпато-Дунайский и Волго-Уральский очаги культурогенеза эпохи бронзы (опыт
сравнительной характеристики). В сб.: Конвергенция и дивергенция в развитии культур эпохи энеолита-бронзы Средней
и Восточной Европы. Часть I (Санкт-Петербург 1995), 18-29.
Бочкарев 2002: B.С. Бочкарев, Металлические топоры-кельты Европы эпохи поздней бронзы. В сб.: Степи Евразии в
древности и средневековье. (Санкт-Петербург 2002), 115-118.
Бочкарев 2004: B.С. Бочкарев, О функциональном назначении петель-ушек у наконечников копий эпохи поздней бронзы
Восточной Европы и Сибири. В сб.: Археолог: детектив и мыслитель (Санкт-Петербург 2004), 385-408.
Бочкарев 2006: B.С. Бочкарев, Северопонтийское металлопроизводство эпохи поздней бронзы. В сб.: Производственные
центры: источники, «дороги», ареал распространения (Санкт-Петербург 2006), 53-65.
Ванчугов 1990: В.П. Ванчугов, Белозерские памятники в Северо-Западном Причерноморье (Киев1990).
Гарашанин 1975: M. Гарашанин, Праисториjске оставе у Србиjи и Воjводини I (Београд 1975).
Гершкович, Клочко, Евдокимов 1987: Я.П. Гершкович, В. И. Клочко, Г. Л. Евдокимов, Новокиевская литейная мастерская и проблемы хронологии памятников Нижнего Поднепровья. СА 2, 1987, 142-158.

68

Eugen UŞURELU

Гершкович, Клочко 1987: Я.П. Гершкович, В.И. Клочко, Связи племен Нижнего Поднепровья в эпоху поздней бронзы
(по материалам Завадовской литейной мастерской). В сб.: Межплеменные связи эпохи бронзы на территории Украины
(Киев 1987), 101-114.
Гершкович 2001-2002: Я.П. Гершкович, Парадоксы в историографии cабатиновской культуры. Stratum plus 2, 2001-2002, 598-607.
Гершкович 2005-2009: Я.П. Гершкович, Днепровокаменский комплекс литейных форм эпохи поздней бронзы из Среднего Поднепровья. Stratum plus 2, 2005-2009, 578-590.
Гончарова 2001-2002: Ю.В. Гончарова, Два новых клада бронзового века из частных колекций г. Кишинева, Stratum plus
2, 2001-2002, 582-586.
Грекул, Дергачев 1969: З.А. Грекул, В.А. Дергачев, Клад бронзовых орудий из колекции Сорокского музея. В сб.: Далекое
прошлое Молдавии (Кишинев 1969), 123-127.
Гуренко 1990: Л.В. Гуренко, Случайные находки эпохи бронзы левобережья Волги. Древности Волго-Донских степей
I, 1990,74-75.
Дергачев 1972: В.А. Дергачев, Клад эпохи бронзы из Молдавии. АИМ в 1968-1969, 1972, 65-87.
Дергачев 1975: В.А. Дергачев, Бронзовые предметы XIII-VIII вв. до н.э. из Днестровско-Прутского междуречья (Кишинев 1975).
Дергачев 1986: В.А. Дергачев, Молдавия и соседние территории в эпоху бронзы (Кишинев 1986).
Дергачев 1997: B.А. Дергачев, Металлические изделия к проблеме генезиса культур раннего гальштата Карпато-Данубио-Нордпонтийского региона (Кишинэу 1997).
Дергачев 2010: В.А. Дергачев, Топоры-кельты поздней бронзы Карпато-Подунавья. Вып. 1 (Кишинэу 2010).
Дергачев, Бочкарев 2002: В.А. Дергачев, В.С. Бочкарев, Металлические серпы поздней бронзы Восточной Европы (Кишинев 2002).
Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005: А.В. Епимахов, Б. Хэнкс, К. Ренфрю, Радиоуглеродная хронология памятников бронзового века Зауралья. РА 4, 2005, 92-102.
Збруева 1952: А.В. Збруева, Материалы и исследования по археологии Урала и Приуралья. МИА 30 (Москва 1952).
История Самарского Поволжья ...2000: История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Бронзовый
век (Самара 2000).
Клочко 1994: В.И. Клочко, Металлургическое производство в энеолите - бронзовом веке. В сб.: Ремесло эпохи энеолитабронзы на Украине (Киев 1994), 96-132.
Клочко 1997: В.I. Клочко, Лобойкiвська металургiя. В сб.: Сабатиновская и срубная культуры: проблемы взаимосвязей
Востока и Запада в эпоху поздней бронзы. Тезисы докладов I-го всесоюзного полевого семинара (Киев-Николаев-Южноукраинск 1997), 11-12.
Колпаков 1991: Е.М. Колпаков, Теория археологической классификации (Санкт-Петербург 1991).
Кривцова-Гракова 1955: О.А. Кривцова-Гракова, Степное Поволжье и Причерноморье в эпоху поздней бронзы. МИА 46
(Москва 1955).
Кузьмина 1995: О.В. Кузьмина, Соотношение абашевской и покровской культур. В сб.: Конвергенция и дивергенция в
развитии культур эпохи энеолита-бронзы Средней и Восточной Европы. Часть II (Санкт-Петербург 1995), 27-51.
Кузьминых 1981: С.В. Кузьминых, Металлообработка срубных племен Закамья. В сб.: Об исторических памятниках по
долинам Камы и Белой (Казань 1981), 41-70.
Кузнецов 1996: П.Ф. Кузнецов, Новые радиоуглеродные даты для хронологии культур энеолита-бронзового века юга
лесостепного Поволжья. Радиоуглерод и Археология 1 (Санкт-Петербург 1996), 56-59.
Левицкий 1993: О.Г. Левицкий, Бронзовые изделия раннегальштатской культуры с каннелированной керамикой Восточно-Карпатского региона (К вопросу о связях). Revista Arheologică, 1, 1993, 54-82.
Лесков 1965: А.М. Лесков, Новая мастерская литейщика эпохи поздней бронзы на Херсонщине. КСИА 103, 1965, 63-66.
Лесков 1967: А.М. Лесков, О северопричерноморском очаге металлообработки в эпоху поздней бронзы. В сб.: Памятники эпохи бронзы Юга европейской части СССР (Киев 1967), 143-178.
Лесков 1970: А.М. Лесков, Кировское поселение. В сб.: Древности Восточного Крыма (Киев 1970), 7-59.
Литвиненко 1999: Р.А. Литвиненко, Периодизация срубных могильников Северо-Восточного Приазовья. В сб.: Древности Северо-Восточного Приазовья (Донецк 1999), 4-23.
Литвиненко 2000: Р.А. Литвиненко, Периодизация срубных древностей Доно-Донецкого региона (по погребальным памятникам Северского Донца). В сб.: Срубная культурно-историческая общность в системе древностей эпохи бронзы
евразийской степи и лесостепи (Воронеж 2000), 81-90.
Литвиненко 2002: Р.А. Литвиненко, Культура Бабино (многоваликовой керамики) и проблемы бронзового века бассейна
Дона. Археологические памятники Восточной Европы. (Воронеж 2002), 76-85.
Литвиненко 2009: Р.А. Литвиненко, Культурный круг Бабино (по материалам погребальных памятников). Автореф. дис.
...докт. ист. наук. (Киев 2009).
Мерперт 1965: Н.Я. Мерперт, Сабанчеевский клад. МИА 130, 1965, 149-155.
Молодцов 1993: Б.А. Молодцов, Клад бронзовых изделий восточно-тшинецкой культуры. Археологiчнi дослiдження в
Украïнi 1991 року (Луцьк 1993), 72-73.
Никитин, Черняков 1981: В.И. Никитин, И.Т. Черняков, Курлозовский клад эпохи поздней бронзы. СА 2, 1981, 151-160.
Новикова 1976: Л.А. Новикова, Западные связи северопричерноморского очага металлообработки в эпоху поздней бронзы. СА 3, 1976, 25-57.
Отрощенко 1978: В.В. Отрощенко, Могильники степного Поднепровья (2-я половина тысячелетия до н.э.). В сб.: Древние культуры Поволжья и Приуралья. Научные труды. т. 221 Изд-во Куйбыш. пед. ин-та (Куйбышев 1978), 84-90.
Отрощенко 1981: В.В. Отрощенко, Срубная культура степного Поднепровья (по материалам погребальных памятников).
Автореф. дис. ...канд. ист. наук (Киев 1981).
Отрощенко 1986: В.В. Отрощенко, Белозерская культура. В сб.: Культуры эпохи бронзы на территории Украины (Киев
1986), 117-152.

Cronologia complexelor ce ţin de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului...

69

Отрощенко, Рассамакiн 1997: В.В. Отрощенко, Ю.Я. Рассамакiн, З приводу культурноï належностi комплексiв
лобойкiвсько-дербеденiвськоï зони металообробки. В сб.: Сабатиновская и срубная культуры: проблемы взаимосвязей
Востока и Запада в эпоху поздней бронзы. Тезисы докладов I всесоюзного полевого семинара (Киев-Николаев-Южноукраинск 1997), 23-25.
Писларий, Будылкина 1982: И.А. Писларий, Г.Н. Будылкина, Клад литейщика эпохи бронзы из с. Андрово. В сб.: Материалы по хронологии археологических памятников Украины. (Киев 1982), 61-67.
Погребова 1960: Н.Н. Погребова, Пересадовское поселение на Ингуле. СА 4, 1960, 76-90.
Попандопуло 2001: З.Х. Попандопуло, Ореховский клад. Старожитностi степового Причорномор’я i Криму IX
(Запорiжжя 2001), 168-175.
Пряхин, Синюк, Матвеев 1981: А.Д. Пряхин, А.Т. Синюк, Ю.П. Матвеев, Терешковский клад эпохи поздней бронзы в
Среднем Подонье. СА 3, 1981, 281-285.
Пряхiн 1997: A.Д. Пряхiн, До видiлення мосолiвського горизонту доби пiзньої бронзи Євразiйського степу та лiсостепу.
Археологiя 3, 1997, 49-56.
Рогудеев 1997: Рогудеев, Клад бронзовых серпов у станицы Казанской. Историко-археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 1994, вып. 14, 1997, 113-122.
Рыбалова 1961: В.Д. Рыбалова, О связях Правобережной лесостепной Украины с Центральной Европой в эпоху бронзы
и раннего железа. В сб.: Исследования по археологии СССР (Ленинград 1961), 80-95.
Савва 1987: Е.Н. Савва, К вопросу о пестах-скипетрах эпохи поздней бронзы из Северного Причерноморья. Известия
Академии наук Молдавской ССР. Серия общественных наук 1, 1987, 62-71.
Савва 2002: Е.Н. Савва, Генезис, периодизация и абсолютная хронология культуры Ноуа. В сб.: Степи Евразии в древности и средневековъе (Санкт-Петербург 2002), 221-223.
Савва 2003: Е.Н. Савва, Культурно-хронологическое соотношение комплекса культур Ноуа-Сабатиновка с культурами
Карпато-Подунавья. Чтения, посвященные 100-летию деятельности В.А. Городцова в Государственном историческом
музее. Тезисы конференции. Часть I (Москва 2003), 147-149.
Саврасов 1986: А. Саврасов, Глиняные литейные формы с поселений Донской лесостепной срубной культуры. В сб.:
Археологические памятники эпохи бронзы Восточноевропейской лесостепи (Воронеж 1986), 95-104.
Сальников 1965: К.В. Сальников, Кельты Зауралья и Южного Урала. МИА 130 (Москва 1965), 160-164.
Сикорский, Елисеев, Клюшинцев 1997: А.А. Сикорский, В.Ф. Елисеев, В.Н. Клюшинцев, Новые материалы по металлообработке эпохи поздней бронзы междуречья Тилигула и Ингульца. В сб.: Сабатиновская и срубная культуры: проблемы
взаимосвязей Востока и Запада в эпоху поздней бронзы. Тезисы докладов I всесоюзного полевого семинара (Киев-Николаев-Южноукраинск 1997), 64-69.
Синюк 1996: А.Т. Синюк, Бронзовый век бассейна Дона (Воронеж 1996).
Суботiн, Черняков 1982: Л.В.Суботiн, I.Т.Черняков, Новотроянiвський скарб та питання обмiну металом в добу пiзньоï
бронзи. Археологiя 39, 1982, 15-22.
Сымонович 1966: Э.А. Сымонович, Ингульский клад. СА 1, 1966, 127-142.
Татаринов 1979: С.И. Татаринов, Металлообработка в эпоху поздней бронзы на Среднем Донце. СА 4, 1979, 258-265.
Телегiн 1961: Д.Я. Телегiн, Питання видносноï хронологii пам’яток пiзноï бронзи Нижнього Поднiпровья. Археологiя
12, 1961, 3-15.
Телегин 1982: Д.Я. Телегин, Старосельский клад поздней бронзы из Черкасской области. СА 1, 1982, 222-224.
Телiженко, Богун 2005: С.А. Телiженко, О.В. Богун, Новi знахiдки ливарних форм пiзньоï бронзи у Середньому
Поднiпров’ï (попередня публiкацiя). Матерiали та дослiдження з археологiï Схiдноï Украïни, 4 (Луганьск 2005), 243-257.
Тихонов 1960: Б.Г. Тихонов, Металлические изделия эпохи бронзы на Среднем Урале и в Приуралье. МИА 90, 1960, 5-115.
Тереножкин 1961: А.И. Тереножкин, Предскифский период на днепровском Правобережье (Киев 1961).
Тереножкiн 1964: O. I. Тереножкiн, Поховання епохи бронзи бiля у с. Солонець. Археологiя 16, 1964, 202-207.
Тереножкин 1965: А.И. Тереножкин, Основы хронологии предскифского периода. СА 1, 1965, 63-85.
Трифонов 1996: B.А. Трифонов, К абсолютному датированию «микенского» орнамента эпохи развитой бронзы Евразии.
Радиоуглерод и Археология 1 (Санкт-Петербург 1996), 60-64.
Трифонов 1996а: B.А. Трифонов, Поправки к абсолютной хронологии кулътур эпохи энеолита- бронзы Северного Кавказа. В сб.: Между Азией и Европой. Кавказ в IV-I тыс. до н.э. Материалы конференции, посвященной 100-летию со дня
рождения А.А. Иессена (Санкт-Петербург 1996), 43-50.
Трифонов 1997: B.А. Трифонов, К абсолютной хронологии евро-азиатских кулътурных контактов в эпоху бронзы. Радиоуглерод и Археология 2 (Санкт-Петербург 1997), 94-97.
Трифонов 2001: B.А. Трифонов, Поправки к абсолютной хронологии культур эпохи энеолита-средней бронзы Кавказа,
степной и лесостепной зон Восточной Европы (по данным радиоуглеродного датирования). В сб.: Бронзовый век Восточной Европы: характеристика культур, хронология и периодизация. Материалы международной научной конференции
«К столетию периодизации В.А. Городцова бронзового века южной половины Восточной Европы» (Самара 2001), 71-82.
Ушурелу 2010: Е.И. Ушурелу, Генезис и эволюция двуушковых топоров-кельтов Восточной Европы эпохи поздней
бронзы. Revista Arheologică S.N. V, 1, 2010, 22-67.
Халиков 1980: А.Х. Халиков, Приказанская культура. САИ, вып. В1-24 (Москва 1980).
Хынку 1972: И.Г. Хынку, Находка бронзовых клепаных котлов в Молдавии. Матерiали XIII конференцii Iнститута
археологii АН УРСР, 1968 (Киïв 1972), 177-179.
Череднiченко 1977: Н.Н. Череднiченко, Хронологiя зрубной культуры Пiвнiчного Прiчорноморья. Археологiя 22, 1977, 3-21.
Чередниченко 1986: Н.Н. Чередниченко, Срубная культура. В сб.: Культуры эпохи бронзы на территории Украины (Киев
1986), 44-82.
Черных 1967: E.Н. Черных, О терминах «металлургический центр», «очаг металлургии» и других. СА 1, 1967, 295-301.
Черных 1970: E.Н. Черных, Древнейшая металлургия Урала и Поволжья (Москва 1970).

70

Eugen UŞURELU

Черных 1972: E.Н. Черных, История металлургии Восточной Европы в позднем бронзовом веке. Автореф. докт. дис. (Москва 1972).
Черных 1976: E.Н. Черных, Древняя металлообработка на Юго-Западе СССР (Москва 1976).
Черных 1978: E.Н. Черных, Горное дело и металлургия в древнейшей Болгарии (София 1978).
Черных 1978a: E.Н. Черных, Металлургические провинции и периодизация эпохи раннего металла на территории СССР.
СА 4, 1978, 53-82.
Черных 1981: E.Н. Черных, Клад из Констанцы и вопросы Балкано-Кавказких связей в эпоху поздней бронзы. СА 1,
1981, 19-25.
Черных, Кузьминых 1989: E.Н. Черных, С.В. Кузьминых, Древняя металлургия Северной Евразии (Москва 1989).
Черняков 1967: И.Т. Черняков, Из истории бронзолитейного производства в Северном Причерноморье. ЗОАО, 2 (35), 1967, 23-37.
Черняков 1968: I.Т. Черняков, Бецилiвський скарб пiзньоï бронзи. Археологiя 22, 1968, 134-145.
Черняков 1985: И.Т. Черняков, Северо-Западное Причерноморье во второй половине II тыс. до н.э. (Киев 1985).
Шарафутдинова 1968: И.Н. Шарафутдинова, К вопросу о сабатиновской культуре. СА 3, 1968, 16-34.
Шарафутдинова 1982: И.Н. Шарафутдинова, Степное Поднепровье в эпоху поздней бронзы (Киев 1982).
Шарафутдинова 1986: И.Н. Шарафутдинова, Сабатиновская культура. В сб.: Культуры эпохи бронзы на территории
Украины (Киев 1986), 83-116.
Шарафутдинова 1987: И.Н. Шарафутдинова, Бронзовые украшения сабатиновской культуры. (К вопросу о контактах). В
сб.: Межплеменные связи эпохи бронзы на територии Украины. (Киев 1987), 69-86.
Eugen Uşurelu, doctor în istorie, Centrul de Arheologie, Institutul Patrimoniului Cultural al AŞM,
bd. Ştefan cel Mare 1, MD-2001, Chişinău, Republica Moldova; e-mail: eugen_usurelu@mail.ru

DATE REFERITOARE LA PRELUCRAREA BRONZULUI
ÎN AŞEZAREA TRINCA „IZVORUL LUI LUCA”
Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU, Chişinău

Articolul are drept subiect problematica metalurgiei bronzului din spaţiul carpato-nistrean în perioada timpurie a
epocii hallstattiene. Se trec în revistă mărturiile existente referitor la acest tip de activitate în obiectivele formaţiunilor
culturale Chişinău-Corlăteni şi Gava-Holihrady-Grăniceşti cunoscute până la cercetarea sistematică a aşezării cu mai
multe nivele de locuire de la Trinca „Izvorul lui Luca”, amplasată în partea de vest a Podişului Moldovei de Nord. Sunt
prezentate indiciile privind prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”- setul de unelte specializate,
utilizate la anumite etape ale operaţiunilor metalurgice (lingurile de lut ars pentru turnarea metalului topit, formele de
turnat de piatră nefinisate, anumite unelte de piatră folosite pentru prelucrarea şi finisarea obiectelor de bronz turnate);
piesele de bronz, îndeosebi cele cu rebut de turnare (un celt) şi cele care din punct de vedere morfologic atestă unele
particularităţi ce le deosebesc de prototipul lor (un pumnal) cât şi eventualele sectoare de producere specializate (vatra
nr. 1 — şantierul VII/1994 şi groapa nr. 2 — şantierul XI/2001). Identificarea în arealul culturii Hallstattului canelat
Chişinău-Corlăteni încă a unui sit în care se practica prelucrarea bronzului — aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca” —
completează cunoştinţele noastre despre această îndeletnicire, confirmă veridicitatea ipotezei expuse anterior, precum că
comunităţile hallstattiene timpurii din teritoriul est-carpatic nu se limitau numai la importul obiectelor de bronz finite
din vestul lumii hallstattiene şi că la acestea a apărut o metalurgie nouă, proprie, de aspect hallstattian.
Cвидетельства обработки бронзы на поселении Тринка «Изворул луй Лука». Статья посвящена
проблематике металлургии бронзы в Карпато-Днестровском регионе в период раннего галльштатта. Во
введении приводятся свидетельства о занятии этим ремеслом, которые были зафиксированы на памятниках раннегалльштаттских культур Кишинэу-Корлэтень и Гава-Голиграды-Грэничешть, известных до
начала проведения широкомасштабных раскопок на многослойном поселении Тринка «Изворул луй Лука» в
западной части Северо-Молдавского Плато. Представлены и аргументированы свидетельства обработки бронзы на поселении у с. Тринка: специализированные инструменты, использовавшиеся на определенных
стадиях металлургического производства (глиняные льячки, заготовки каменных литейных форм и орудия
для обработки предметов после литья), а также бронзовые предметы, особенно с производственным браком
(кельт) и теми морфологическими особенностями, которые отличают их от прототипов. Дополнительно
описаны предполагаемые специализированные участки производства: открытая печь № 1 из раскопа VII
(1994 г.) и печь в яме № 2 раскопа XI (2001 г.). Идентификация в ареале культуры каннелированного галльштатта Кишинэу-Корлэтень еще одного поселения — Тринка «Изворул луй Лука», где зафиксирована обработка бронзы — не только существенно дополняет наши знания об этом занятии, но также подтверждает
достоверность ранее высказанной гипотезы о том, что в среде общностей к востоку от Карпат наряду с
импортом готовых изделий из западной части галльштаттского мира возникла собственная металлургия
галльштаттского облика.
Evidences on bronze processing from the settlement Trinca “Izvorul lui Luca”. The article is dedicated to the
problem of bronze metallurgy in the Carpathian-Dnestr area during the Early Hallstatt. The introduction contains
an overview of the bronze metallurgy evidences from the Early Hallstatt monuments Chisinau-Corlateni and GavaHolihrady-Granicesti, which were known before the large scale excavations in the multilayered site Trinca “Izvorul
lui Luca” situated in the western part of the North-Moldavian Plateau. The presented evidences of bronze processing
and supporting arguments are specific instruments used on various stages of the metallurgical processing (clay spoon
for pouring molten metal, cut stone molds, and tools for working the cast metal products); artifacts made of bronze,
especially those with production defects and with distinguishing from prototypes morphological peculiarities; and a supposed special production site (an open furnace Nr 1 from the excavation VII/1994 and a furnace from the pit Nr 2 of
the excavation XI/2001).The identification of a new archaeological monument Trinca “Izvorul lui Luca” in the area of
Chisinau-Corlateni fluted Hallstatt Culture with evidences of bronze working improves our knowledge on this topic and
supports the proposed earlier hypothesis the Eastern-Carpathian societies developed the local Hallstatt type metallurgy.
Key words: settlement Trinca, bronze metallurgy, North-Moldavian Plateau, Hallstatt Culture.
Revista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 71–88

72

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

Introducere
Problematica metalurgiei bronzului din spaţiul carpato-nistrean în perioada timpurie a epocii hallstattiene,
în literatura de specialitate, începe a fi abordată odată
cu apariţia primelor studii de valorificare ştiinţifică a
vestigiilor de epocă, îndeosebi a depozitelor de bronzuri, precum şi a obiectelor de bronz descoperite izolat.
Atenţia principală a fost focalizată asupra selectării, sistematizării şi atribuirii acestora orizonturilor culturalcronologice de la sfârşitul epocii bronzului — începutul
epocii fierului (hallstatt), elaborării tipologiei şi identificării provenienţei acestor obiecte, atribuirea lor anumitor serii de depozite şi sincronizarea ultimelor cu grupurile culturale/culturile hallstattiene caracteristice spaţiului în discuţie (Petrescu-Dîmboviţa 1953, 443-481;
1960, 151-170; 1960a, 39-159; 1964, 251-272; 1971,
107-117; 1977; Дергачев 1975 etc.). Documentarea arheologică existentă către mijlocul anilor 70 ai secolului
al XX-lea nu conţinea indicii precum că la comunităţile
hallstattiene timpurii din spaţiul extracarpatic, inclusiv
teritoriul dintre Nistru şi Prut, ar fi existat o producţie
metalurgică proprie (Petrescu-Dîmboviţa 1964, 267;
Дергачев 1975, 83).
Descoperirea în spaţiul est-carpatic a unor noi depozite şi obiecte de bronz, dar îndeosebi cercetările
sistematice şi de amploare în mai multe aşezări hallstattiene, au dus la sporirea substanţială a bazei de date
referitoare la piesele de bronz corespunzătoare acestei
epoci, la care într-o măsură oarecare a contribuit şi precizarea apartenenţei la cultura hallstattiană a unor nivele de locuire şi vestigii descoperite în aşezările cu mai
multe orizonturi cultural-cronologice, anterior atribuite
perioadei târzii a epocii bronzului — culturii Noua, în
special din arealul carpato-prutean. Concomitent, devin
cunoscute şi primele dovezi privitor la prelucrarea locală a bronzului. Astfel, în cadrul aşezării de tip Chişinău-Corlăteni Costeşti VII, amplasată în partea de sud
a Podişului Moldovei de Nord, în anul 1975, de rând
cu ceramică caracteristică pentru această cultură şi mai
multe piese de bronz fragmentare, a fost depistat şi un
fragment dintr-o formă de turnat de gresie, cu negativele
a două obiecte ascuţite, puternic arsă (Дергачев 1982,
81, рис. 25,6), pe atunci constituind prima dovadă certă
a prelucrării bronzului de către comunităţile hallstattiene timpurii din teritoriul cuprins între Prut şi Nistru
(Ibidem, 84; Idem 1982a, 137). Ulterior, prin cercetările efectuate sunt puse în evidenţă şi alte instrumente,
indirect legate de metalurgia bronzului: în aşezarea de
la Mîndreşti — un pisălog lucrat din piatră de culoare
cenuşie-închisă, în formă de tijă cu suprafaţa bine şlefuită, corpul căruia se lărgeşte uniform către partea de jos
(Leviţki 1994, fig. 60,3), iar în aşezarea de la Petruşeni
„La Cigoreanu” — o piuă din gresie de formă cilindrică, prevăzută cu o cavitate emisferică (Левицкий 1990,
рис. 3,12; Leviţki 1994, 113, fig. 60,2). O semnificaţie
deosebită pentru subiectul discutat o are descoperirea
într-o groapă din aşezarea hallstattiană cu ceramica ca-

nelată Văratic V a depozitului de bronzuri compus din
10 celturi cu o tortiţă, cu bordură masivă şi gura concavă şi câteva fără tortiţă, la unele dintre care bavura de
la turnare nu a fost înlăturată, iar în gaura unuia dintre
ele se găsea un fragment de formă de turnat („miezul”)
(Маркевич 1986; Leviţki 1994, 137-138, fig. 53,1-10).
Date importante referitoare la prelucrarea locală a
bronzului în zona dintre Carpaţi şi Prut a arealului culturii Chişinău-Corlăteni au fost furnizate de cercetările
arheologice de suprafaţă pentru alcătuirea repertoriului
aşezărilor din Moldova de la paleolitic până în secolul
al XVIII-lea, în general (Zaharia ş.a. 1970) şi pe judeţe
în parte: Botoşani (Păunescu ş.a. 1976), Vaslui (Coman
1980) şi Iaşi (Chirica, Tanasachi 1984; 1985), precum şi
cercetările de şantier întreprinse în aşezările de la Valea
Lupului (Dinu 1955, 65-86), Târpeşti (Marinescu-Bîlcu 1981,147-159) etc., toate acestea fiind generalizate de către A. László (László 1994, 142-143). Astfel,
câte un tipar de piatră servind la turnarea unor piese de
bronz neprecizate sunt cunoscute în aşezările de la Valea Lupului şi Târpeşti (desen: Marinescu-Bîlcu 1981,
fig. 4,7); un fragment de tipar pentru lama unei săbii
de tip neprecizat a fost descoperit la Gura Idrici; patru
fragmente de tipare, două pentru celturi şi două pentru
lame de pumnal, de tipuri neprecizate (desene: Florescu
1991, Fig. 114-A,1-3) împreună cu fragmente de zgură
de bronz provin din aşezarea de la Holboca, la suprafaţa căreia sunt atestate vestigii aparţinând atât culturii
Noua, cât şi Hallstattului timpuriu. Zgură „metalică”
este semnalată şi la Iaşi. În aşezarea de la Horga este
atestată o lingură de turnat; la Miorcani — un celt şi un
„creuzet din lut”, cu urme de zgură metalică, de formă
oval-prelungită, cu un orificiu pentru înmănuşare, aparţinând sfârşitului epocii bronzului (cultura Noua) sau
începutului epocii fierului; din judeţul Botoşani provine
un rest de turnare, în forma unei picături mari de metal
(22 mm) şi un fragment dintr-o foaie de tablă, păstrând
urmele unor tăieturi sau decupări.
Mărturii concrete ale prelucrării bronzului de către
comunităţile culturii Gava-Holihrady-Grăniceşti sunt
cunoscute atât pentru Podişul Sucevei, cât şi pentru
zona subcarpatică a Ucrainei. Pentru grupul Grăniceşti,
A. László şi M. Ignat, în primul rând, numesc descoperirile din aşezarea de la Siret „Dealul Ruina” — un
fragment de tipar de piatră destinat turnării unui celt de
tip transilvănean, îngust, fără tortiţă, cu două nervuri
orizontale sub marginea îngroşată; o picătură de metal găsită în apropierea locului unde a apărut tiparul; o
lingură de lut, fragmentară, care ar putea fi, eventual,
o lingură de turnat metalul topit şi mai multe piese de
bronz, precum şi lingura de turnat de lut din aşezarea de
la Grăniceşti (László 1994, fig. 50,2; 13,1; Ignat 2000,
19-21, fig. 2). Vestigiile care prezintă dovezi ale prelucrării bronzului în cadrul siturilor culturii Gava-Holihrady, selectate de către Ju. Maleev, sunt reprezentate
prin patru tipare din gresie, destinate turnării a opt piese
(celturi, seceră, cuţit, aplică), şi un creuzet din aşezarea

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

de la Myškoviči; un tipar pentru turnarea unui celt şi
două linguri de turnat de la Gorodnica; linguri de turnat
de la Bovšiv, Kasperovcy, Skala-Podol'skaja şi o cute
pentru înlăturarea bavurii de la turnare din aşezarea Zaleščiki, precum şi de un număr apreciabil de depozite şi
obiecte de bonz descoperite izolat (Малеев 1976, 232240, рис. 1; Малеев 1994, 178-181, рис. 1).
Tiparele de lut sau piatră, creuzetele, lingurile de turnat etc. sunt considerate de către specialişti drept unelte
folosite la anumite etape ale operaţiunilor metalurgice.
Descoperirea în siturile arheologice a întregului set de
unelte utilizate în producerea pieselor de metal, sau numai a unora dintre ele (Бочкарев 2006, 63), în asociere
cu resturi de la turnare (picături de metal, zgură, cărbuni
etc.), conform opiniei unanim acceptată de cercetători,
demonstrează faptul că prelucrarea bronzului se efectua nemijlocit în cadrul aşezărilor (Popescu 1956, 116;
Bader 1978, 84; Gedl 1985, 30; László 1994, 142-143;
Ignat 2000, 20-21; Monah 2003, 49; Bejinariu 2005, 6061; Тереножкин 1961, 106-119; Крушельницкая 1990,
103; Малеев 1994, 178-181; Клочко 1994, 105 etc.).
În aşa mod, depistarea în acelaşi sit a asociaţiilor
formate din tipare împreună cu bucăţi de zgură de bronz
în aşezarea de la Holboca; tipar, picătură de metal şi lingură de turnat metalul topit în aşezarea de la Siret „Dealul Ruina”; tipare şi creuzet la Myškoviči sau tipar şi
linguri de turnat metalul topit la Gorodnica, prezintă argumente sigure ale existenţei unei activităţi metalurgice
la comunităţile hallstattiene timpurii est-carpatice, presupunând funcţionarea în aceste situri a unor eventuale
ateliere de prelucrare a bronzului. În acelaşi timp, faptul
că aici nu au fost identificate sectoare în care ar fi fost
amplasate cuptoare de topire a metalului, rebuturile de la
producere, precum şi utilajele specifice acestei activităţi,
nu ne permite să discutăm despre ateliere propriu-zise şi
procedeele tehnologice practicate.
Referitor la materia primă utilizată de meşteriibronzieri care activau în cadrul complexului hallstattian timpuriu din spaţiul est-carpatic, se presupune că
în această calitate, îndeosebi, serveau piesele fragmentare ori rebutate destinate retopirii (Leviţki 1994, 77;
Малеев 1994, 180), turtele/lingourile de bronz (Ignat
2000, 22; Малеев 1994, 180), ori resursele de aramă
explorate în Podişul Sucevei şi munţii Bucovinei (Şadurschi, Ursulescu 1986, 43-44; László 1994, 143) sau
în bazinul Nistrului de Mijloc (Малеев 1994, 181).
În general, acesta era nivelul cunoştinţelor noastre
referitor la prelucrarea bronzului în aria est-carpatică a
complexului hallstattian cu ceramica canelată, până la
începutul cercetării sistematice a aşezării cu mai multe
nivele de locuire de la Trinca „Izvorul lui Luca”, amplasată în partea de vest a Podişului Moldovei de Nord.
Indicii privind prelucrarea bronzului
în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”
Prelucrarea bronzului în cadrul comunităţii care a
populat promontoriul de la Trinca în perioada hallstat-

73

tiană timpurie, în stadiul actual de investigare a sitului,
este documentată printr-un set de unelte specializate,
utilizate la anumite etape ale operaţiunilor metalurgice;
prin piese de bronz, în special cele cu rebut de turnare şi
cele care, din punct de vedere morfologic, atestă unele
particularităţi ce le deosebesc de prototipul lor, şi, eventual, anumite sectoare de producere.
Uneltele de muncă legate de prelucrarea metalelor
şi producerea pieselor de bronz sunt reprezentate prin
mai multe linguri din lut ars pentru turnarea metalului
topit, forme de turnat de piatră nefinisate şi unelte de
piatră utilizate pentru prelucrarea şi finisarea obiectelor
de bronz turnate.
Colecţia de linguri de lut ars constă din cinci
exemplare întregi, două reconstituite şi şapte în stare
fragmentară, depistate în contexte şi condiţii stratigrafice care demonstrează sigur apartenenţa lor nivelului
de locuire din perioada hallstattiană timpurie (Leviţki
2008, 5-30).
Acestea, din punct de vedere tehnologic, au fost
modelate preponderent din pastă grosieră în amestec cu
şamotă de granulaţie mare şi mijlocie, calcar mărunţit,
sporadic silex pisat ars, precum şi adaosuri de origine
organică. Au pereţii şi îndeosebi fundul, groşi şi de cele
mai dese ori, atestă urme de ardere secundară repetată,
unele până la zgurificare. Cu precădere sunt de culoare
cenuşie sau maronie, totodată acţiunea temperaturilor ridicate a dat acestora un spectru şi mai divers de nuanţe.
Lingurile, în linii generale, pot fi divizate în trei tipuri/grupuri:
I. Linguri cu găvanul de formă ovală în plan şi tronconică/tronconic-rotunjită în profil, cu buza subţiată
dreaptă, fundul drept, simplu sau evidenţiat. Găvanul
unei piese este prevăzut cu „cioc” modelat prin şănţuirea perpendiculară a uneia dintre laturile lungi ale gurii. Cozile sunt dispuse orizontal faţă de baza găvanului
şi prevăzute cu orificii longitudinale de formă conică.
Lungimea totală a acestor piese variază între 8,5 şi 9,5
cm. Diametrul corpului are între 4,6 şi 5,2 cm (fig. 1,4).
II. Linguri cu găvanul de formă ovală/oval-circulară în plan şi tronconică/tronconic-rotunjită în profil, cu
marginea dreaptă, fundul drept, dar uşor rotunjit. Găvanul unui exemplar este prevăzut cu „cioc” modelat prin
şănţuirea perpendiculară a uneia dintre laturile lungi ale
gurii, iar al altuia — cu două „ciocuri” modelate prin
şănţuiri perpendiculare a laturilor lungi ale gurii. Cozile
dispuse oblic faţă de baza găvanului sunt prevăzute cu
orificiu longitudinal de formă conică. Lungimea totală
a acestor piese variază între 9 şi 9,7 cm, diametrul corpului fiind de circa 5 cm, la un alt exemplar lungimea
constituind 5,2 cm şi diametrul 3 cm (fig. 1,2.3).
III. Lingură miniaturală cu găvanul de formă circulară în plan şi tronconică în profil, rotunjită în partea
superioară, fundul evidenţiat, uşor rotunjit. Coada, dispusă oblic faţă de baza găvanului, are secţiune cvasidreptunghiulară. Lungimea piesei, fără coadă, este de
3,5 cm (fig. 1,1).

74

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

Fig. 1. Trinca „Izvorul lui Luca”. Linguri de lut ars (1-4).

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

Examinarea lingurilor de lut ars de la Trinca în contextul pieselor similare caracteristice culturilor epocii
bronzului — fierului timpuriu din spaţiul carpato-dunărean, pe de o parte, şi teritoriile nord-pontice, pe de
altă parte (Leviţki 2008, 18-21), demonstrează că lingurile încadrate în tipul I erau în uz în spaţiul carpato-dunărean cu precădere în epoca bronzului, inclusiv
perioada târzie, iar în teritoriile nord-pontice, sporadic,
în perioada mijlocie a epocii bronzului şi mai frecvent
în perioada târzie a epocii bronzului şi epoca fierului.
Exemplarele de tipul II în spaţiul carpato-dunărean sunt
prezente în complexele ce ţin de perioadele timpurie şi
mijlocie a epocii bronzului, pe când în teritoriile nordpontice, doar în perioada ei târzie. Piesele atribuite tipului III, în spaţiul carpato-dunărean sunt cunoscute în
obiectivele din perioadele timpurie şi mijlocie a epocii
bronzului, iar în teritoriile nord-pontice — în perioada mijlocie a epocii bronzului. Tot aici mai menţionăm
că modalitatea de realizare a „ciocului” prin şănţuire,
atestată la Trinca, nu este cunoscută în mediile culturale
unde găsim anumite paralele pieselor examinate. O singură menţiune cu privire la faptul că „ciocul” lingurii
reprezintă o tăietură-şănţuleţ se referă la una dintre piesele depistate în mormântul unui meşteşugar-bronzier
(nr. 10) din necropola tumulară Lebedi I, cultura Novotitorovka (la nord de Marea Azov, ţinutul Krasnodar),
din perioada timpurie a epocii bronzului (Гей 1986, 17).
Analogiile morfologice ale lingurilor de lut ars de
la Trinca atestă un diapazon cronologic care include integral epoca bronzului şi prima epocă a fierului. Semnificativă este prezenţa lingurilor de lut ars de tipurile
examinate în obiectivele culturilor Belogrudovka, Bondaricha, Belozerka (grupul Balta), Černyj Les şi scitică
timpurie, din teritoriile limitrofe Podişului Moldovei
de Nord dinspre est, sincrone nivelurilor de locuire din
epoca hallstattiană atestate în aşezarea Trinca „Izvorul
lui Luca” la care, eventual, ele se şi atribue. Similare
celor utilizate în epoca hallstattiană şi prescitică-scitică
timpurie, acestea sunt şi după dimensiunile lor (având
găvanul de volum mic) relativ egale. În acelaşi timp,
piesele examinate, în aspect morfologic, sunt mult deosebite de lingurile de lut ars cunoscute în cadrul culturii
vecine sincrone Gava-Holihrady-Grăniceşti (Малеев
1994, 178-181, рис. 1-7; Ignat 2000, 21, fig. 2,1,4; Vasiliev ş.a. 1991, 135, fig. 40,12-13.15).
Lingurile de lut ars, cunoscute în spaţiul carpato-danubiano-pontic începând din epoca eneoliticului şi până
în perioada antică târzie, sunt considerate drept o categorie de ceramică tehnică, care de rând cu creuzetele,
duzele şi formele de turnat, erau utilizate în metalurgia
bronzului. Opinia este unanim acceptată şi confirmată
de prezenţa lor în atelierele de prelucrare a bronzului,
cercetate la Lovasbereny-Mihalivar (Ungaria), în cadrul
culturii Vatja (sec. XVII-XV î.e.n.) (Kovacs 1977, 3739, fig. 15) şi la Bruszczewie, woj. Leszczynskie (Polonia), în aria culturii Unetice (Pieczynski 1985, 167,
Ryc. 1) — din perioada mijlocie a epocii bronzului; la

75

Benczurfalva (nord-estul Ungariei), cultura Piliny (Mozsolics 1973, 81, Taf. 111,7-9) şi la Ostroveţ (în bazinul
Nistrului de Mijloc), cultura Noua (Балагурi 1964, 2839, Tабл. II,22; Idem, 1980, 103-104, рис. 5,33), ce ţin
de perioada târzie a epocii bronzului, precum şi în cele
hallstattiene timpurii menţionate mai sus.
Piesele examinate din aşezarea Trinca „Izvorul lui
Luca” prin aspectul lor de ansamblu denotă că erau utilizate în unele activităţi specializate. Pereţii groşi, ce
asigurau rezistenţa la temperaturi înalte, urmele de ardere secundară repetată, în unele cazuri până la zgurificare, dotarea unora dintre ele cu „cioc”, prezenţa perforaţiei longitudinale a cozilor în care se introducea o tijă
— prelungitor din alt material care conduce mai prost
căldura, permit alinierea la opinia unanim acceptată de
specialişti că aceste piese erau utilizate în metalurgia
bronzului. Exemplarele cu fundul rotunjit şi coada dispusă oblic, îndeosebi cele dotate cu „cioc”, eventual, ar
putea fi calificate ca linguri pentru turnarea metalului
topit. Cele cu baza plată şi coada dreaptă orizontală fără
„cioc”, cu fundul puternic ars până la zgurificare, probabil au fost utilizate în calitate de creuzete în care se
retopeau piesele de metal ieşite din uz. Exemplarele de
acest tip prevăzute cu „cioc”, posibil, reprezintă creuzete/linguri de turnat.
Lingura miniaturală întreagă, modelată din pastă
relativ fină şi densă, cu suprafaţa netezită, prevăzută în
partea centrală a laturilor lungi a găvanului cu câte un
mic „cioc” realizat prin şănţuire, fără urme de ardere
secundară, posibil, încă nu fusese utilizată, sau a avut
o altă destinaţie, de exemplu — ca unitate de măsură a
greutăţii sau a volumului, similar celor din setul format
din şase linguri depistat în mormântul nr. 7 din tumulul nr. 2 de la Malaja Ternovka, din regiunea Zaporož'e,
aparţinând unui meşter-bronzier care a activat în cadrul comunităţilor culturii Katakombnaja (Кубышев,
Черняков 1985, 43,50).
Următoarea categorie de descoperiri din aşezarea
de la Trinca care poate fi pusă în legătură cu prelucrarea bronzului este cea a numeroaselor piese de piatră.
Dintre acestea se deosebesc formele de turnat (semifabricate) şi instrumentele utilizate pentru prelucrarea şi
finisarea obiectelor turnate.
Primele sunt reprezentate prin trei piese de calcar
tortonian descoperite împreună cu două frecătoare lucrate din pietre de râu şi ceramică hallstattiană în apropierea vetrei deschise cercetate în campania de săpătură din anul 1994, care va fi examinată mai jos. Două
dintre piesele de calcar sunt de formă trapezoidală cu
aceleaşi dimensiuni (18,5x9,5-12,5x5 cm), având câte
o faţă netedă (fig. 2,1.3), a treia este în formă de pană
(14,5x4,5x3,5 cm), şi de asemenea are una din laturile lungi netede, dar mai puţin calitativ prelucrată (fig.
2,2). Referitor la piesele trapezoidale remarcăm, că ele
se găseau una peste alta, feţele de contact fiind perfect
ajustate şi minuţios netezite. Cea în formă de pană era
depusă asupra lor, perpendicular axelor lungi (fig. 2,4).

76

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

Fig. 2. Trinca „Izvorul lui Luca”. Unelte de piatră (1-9).

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

Piesele de formă trapezoidală cu aceleaşi dimensiuni şi cu câte o faţă minuţios netezită şi perfect ajustate
între ele, sugerează că ar reprezenta părţile unui tipar
bivalv nefinisat (semifabricat), destinat pentru turnarea
unor piese de dimensiuni mari, eventual, celturi. A treia,
posibil, este una din părţile unui tipar bivalv, de asemenea nefinisat (semifabricat), destinat turnării obiectelor mai mici. Identificarea acestor vestigii cu tipare
nefinisate se bazează pe analogiile cunoscute în unele
aşezări cercetate şi în cadrul unor depozite de matriţe,
unde împreună cu formele de turnat propriu-zise sunt
cunoscute şi piese în proces de producere (semifabricate) (Балагурi 1964, 28; Idem 1968, 136; Балагурi
ş.a. 1978, 26; Черняков 1967, 179-184, рис. 1,1-2;
Шарафутдiнова 1985, 63-75; Алешкевич, Балагури
2002, 26 etc.), unele dintre ele, similar perechii de piese de la Trinca, se aflau în stadiul de prelucrare, după
care urma marcarea şi realizarea negativelor (Черняков
1967, рис. 2,1-2; Шарафутдiнова 1985, рис. 1,2.4;
5,3-4).
Finisarea şi aducerea la forma produselor finite a
obiectelor de bronz după turnare avea loc prin intermediul procedeelor tehnologice mecanice — de forjare şi de abrazare. În epoca bronzului, aceste operaţii se
realizau cu ajutorul unui set variat de instrumente din
piatră, fapt demonstrat de analiza trasologică şi tehnico-morfologică a uneltelor de piatră din mai multe
situri arheologice în care a avut loc prelucrarea metalelor (Килейников 1984, 113-120; Березанская 1990,
57-59; Коробкова, Шапошникова 2005, 226-229). În
unele dintre ele metalurgia bronzului a fost confirmată şi pe cale experimentală (Саврасов 1996, 152-157).
Forjarea (prelucrare prin deformarea plastică la cald sau
la rece, prin ciocănirea obiectelor de bronz după turnare) avea drept scop amplificarea durităţii şi modificarea
formei acestor semifabricate, efectuând-se cu ajutorul
unor unelte de susţinut — nicovale şi de batere — ciocane. Abrazarea (roaderea prin frecare) se făcea cu scopul de a elimina bavurile de turnare, ascuţire, şlefuire
etc. — cu unelte abrazive din materiale litice dure udate
cu apă.
Revenind la subiectul discutat, menţionăm că determinări trasologice ale pieselor de piatră din aşezarea
de la Trinca n-au fost efectuate. În acelaşi timp, judecând după particularităţile tehnico-morfologice ale unora dintre acestea, cum ar fi gradul de uzură a suprafeţei
de percuţie sau de netezire şi şlefuire a altor segmente,
putem presupune că anumite unelte în vechime au fost
antrenate în operaţiunile tehnologice de prelucrare a
obiectelor de metal după turnare.
În calitate de nicovale-suporturi, ţinând cont de parametrii proprii instrumentelor de acest tip din obiectivele în care s-au realizat studii trasologice şi tehnico-morfologice — prezenţa a două, mai rar a unei
singure suprafeţe de lucru netezită şi şlefuită până la
luciu, pentru ca să nu imprime metalului negativele
reliefului grosolan, partea centrală a cărora are urme

77

de batere (Килейников 1984, 113-115; Коробкова,
Шапошникова 2005, 185-196), au putut fi folosite
piesele fasonate de gresie cenuşie (una de formă trapezoidală — 13,5x11x6 cm şi fragmentul alteia), una
din suprafeţele mari şi câte două laterale ale cărora sunt
calitativ lustruite, suprafaţa mare a piesei fragmentare atestând şi urme de ciocănire (fig. 3,2.5), precum şi
placa subţire de silicolit (6,8x3,6x0,3-0,5 cm) de formă
dreptunghiulară, cu una dintre suprafeţele mari şi marginile bine şlefuite, în partea centrală a suprafeţei şlefuite observându-se urme de ciocănire. (fig. 3,1). Primele
exemplare, probabil, erau destinate prelucrării unor piese de dimensiuni medii, ultimul — luând în consideraţie
dimensiunile, mai degrabă, era utilizat la finisarea pieselor de mici dimensiuni.
Ciocanele, după cum s-a stabilt, aveau diferite dimensiuni — mari, mijlocii şi mici. Cele prevăzute cu
coadă sunt lucrate din galete de formă cvasidreptunghiulare, cilindrice sau trapezoidale, cu părţile distale
fasonate şi şlefuite, având şănţuiri pentru a fi legate de
coadă cu curele, iar cele de mână, din galete de formă
corespunzătoare — pană sau cilindrică, unele cu aspect
de pisălog. În calitate de ciocane, de asemenea erau utilizate şi unele topoare-ciocane perforate ieşite din uz,
precum şi unele percutoare. În aşezarea de la Trinca,
ţinând cont de cele menţionate, acestor unelte le corespund: piesele din galete de râu, de formă dreptunghiulară alungită sau triunghiulară cu suprafeţele şlefuite,
cele distale atestând urme de uzură (fig. 2,6.7; 3,6.7);
unele percutoare de formă sferică cu suprafaţa lustruită
şi urme de utilizare (fig. 3,4) sau cu suprafeţele fasonate
şi prevăzute cu şănţuiri pentru a fi prinse de coadă (fig.
3,3). Posibil, utilizate secundar în această activitate au
fost şi unele dintre topoarele-ciocane perforate, specifice pentru epoca bronzului, atestate în aşezare (Leviţkii
2007, 138-154). Printre acestea se numără şi fragmentul
unui topor masiv care în zona găurii de înmănuşare, pe
muchiile laterale, este prevăzut cu şănţuiri uşor adâncite
dispuse orizontal (Ibidem, fig. 2,7) pentru a fi legat de
coadă similar ciocanelor pentru minerit, precum şi toporul-ciocan dublu cu axul longitudinal drept şi cu o îngroşare considerabilă a porţiunii din dreptul orificiului.
Partea dinspre muchie, relativ mai lungă, este cilindrică
cu capătul orizontal, cea opusă — emisferică, ambele
fiind ştirbite (Ibidem, fig. 2,1).
În caltate de abrazive, au putut fi utilizate multe
dintre frecătoarele de gresie de diferite forme, precum
şi unele plăci de şist, prevăzute cu una sau mai multe suprafeţe şlefuite (fig. 2,5.8.9), descoperite în complexele
şi straturile de săpătură din aşezare.
În continuarea celor relatate referitor la piesele de
piatră din aşezarea de la Trinca, utilizate în metalurgia
bronzului, insistăm să accentuăm că asemenea unelte
ca nicovale, ciocane, abrazive au fost utilizate şi în alte
activităţi, multe dintre ele aparţinând unor nivele de locuire precedente, în perioada hallstattiană fiind utilizate
secundar.

78

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

Fig. 3. Trinca „Izvorul lui Luca”. Unelte de piatră (1-7). Groapa-cuptor (8).

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

Practicarea metalurgiei bronzului în cadrul aşezării
de la Trinca, de rând cu lingurile de turnat, semifabricatele unor forme de turnat şi piesele de piatră prezentate
mai sus, este documentată şi de cele 19 piese de bronz,
întregi şi în stare fragmentară, atestate aici, care în linii
generale se încadrează în perioada hallstattiană timpurie
(Leviţki, Uşurelu, Coban 2003, 171-182). Numărul relativ mare al pieselor de bronz, îndeosebi faptul că nouă
dintre acestea sunt întregi, unele (brăţările în formă de
spirală) parţial deformate, individualizează această aşezare faţă de celelalte situri hallstattiene timpurii investigate din spaţiul est-carpatic, în care de regulă astfel de
obiecte sunt mai rar atestate şi, cu precădere, în stare
fragmentară (László 1994, 143-145; Leviţki 1994, 117119; Дергачев 1982, 77-84, рис. 24, referitor la aşezarea Costeşti VII). Pentru elucidarea subiectului acestui
articol, dintre piesele de bronz depistate, semnificative
sunt două — un celt şi un pumnal.
Celtul (descoperit într-o locuinţă de suprafaţă, împreună cu o lingură de lut ars care aparţine tipului I) cu
o urechiuşă, are marginea găurii de înmănuşare îngroşată. Faţetele au formă trapezoidală, fiind ornamentate
cu decor în relief, redat sub forma literei „Y” în centru
şi câte două nervuri, pe părţi (franjuri). Pe una din faţete
se identifică un gol de la turnare, în formă de orificiu,
şi fisuri la baza şi în partea superioară a celtului. Piesa
a fost turnată în tipar bivalv închis. Dimensiunile: lungimea — 9,2 cm, lăţimea lamei — 4,5 cm, greutatea —
215 g., adâncimea tubului de înmănuşare — 5,2 cm (fig.
4,1). Aparţine tipului de celturi cu o urechiuşă şi nervură
masivă în jurul găurii de înmănuşare (Левицкий 1993,
56). Conform clasificării propuse de V. Dergacev, piesa
se încadrează tipului Debrečen, care este caracteristic
pentru complexele perioadelor HA2 — HB1 (Dergacev
1997, 151-152, fig. 9,I). Piesele „clasice” au ca prototip
celturile de tip Peterd şi iniţial erau răspândite în nordvestul Ungariei, în arealul Urnenfelderkultur, cât şi în
bazinul superior al Tisei. În afară de aceasta, piesele
acestui tip, dar şi variantele acestuia, sunt răspândite în
Transilvania centrală şi bazinele superioare ale râurilor
Siret şi Nistru, în arealul culturii Gava-Holyhrady (Ibidem, Harta 22,1-2). În arealul culturii Chişinău-Corlăteni celturile de acest tip, de regulă, sunt cunoscute în
urma descoperirilor accidentale (Левицкий 1993, 56;
Leviţki 1994, 119-120), precum şi din depozitul de la
Văratic, care similar piesei de la Trinca, provine dintr-o
aşezare a acestei culturi (Leviţki 1994, 76). Apropiată
celtului de la Trinca, din punct de vedere al caracteristicilor morfologice, parţial şi al decorului, în spaţiul
est-carpatic este descoperirea accidentală de la Pruteni
II (Dergacev 2002, Taf. 51,A), iar în cel intra-carpatic
— unele exemplare din depozitul Bancu, atribuit seriei
Moigrad-Tăuteu (HB1) (Petrescu-Dîmboviţa 1977, 126
PI. 298,11; 299,1).
Invocarea acestei piese în contextul discuţiei referitoare la prelucrarea bronzului în aria est-carpatică a
complexului hallstattian este determinată de prezenţa

79

pe una din faţete a unui defect de turnare, în formă de
gaură şi fisuri la bază şi în partea superioară, care puteau fi cauzate de stăpânirea insuficientă a procedeelor
folosite pentru obţinerea aliajului de bronz cu un grad
de fluiditate suficient care să permită umplerea formei
de turnat, sau de cantitatea de aliaj avută la dispoziţie,
care n-a fost îndeajuns pentru turnarea unei piese de
aşa dimensiuni. Ultima supoziţie, luând în consideraţie
deficitul de materie primă pentru metalurgia bronzului
în spaţiul est-carpatic, necesităţile fiind asigurate în primul rând de piesele ieşite din uz, retopite (vezi mai sus),
pare a nu fi lipsită de raţionament.
Pumnalul de bronz cu limbă la mâner reprezintă o
piesă turnată dintr-o bucată. Mânerul este prevăzut cu
trei orificii şi marginile laterale îngroşate, iar la bază cu
trei nervuri orizontale. Garda pumnalului are formă de
potcoavă, fără nituri. Lama triunghiulară, cu secţiunea
romboidală, este prevăzută cu nervură mediană. Vârful
lamei a fost rupt din vechime. Piesa este acoperită cu
patină nobilă. Starea de conservare este satisfăcătoare.
Lungimea pumnalului este de 15,5 cm (mânerul 5,5 cm,
lama 10 cm). Lăţimea lamei la gardă — 3,0 cm, la vârf
— 1,3 cm, greutatea — 61 g (fig. 4,2).
Încadrarea tipologică şi cronologică a pumnalului
descris mai sus întâmpină anumite dificultăţi, determinate de caracteristicile morfologice eclectice ale acestuia. Formă similară a minerului, cu excepţia nervurilor
amplasate mai sus de gardă, care constituie o limbă cu
orificii pentru fixarea niturilor şi marginile laterale îngroşate, au pumnalele fără gardă caracteristice orizonturilor Aranyos şi Kurd, datate BD şi respectiv HA1
(Mozso1ics 1985, 104-105, Taf. 2,8; 97, Taf. 18,5).
Aceeaşi formă a mânerului, de asemenea fără nervuri
mai sus de gardă, au şi cuţitele descoperite la Ţigăneşti,
în spaţiul est-carpatic (Leviţki 1994, 231, fig. 54,10),
în depozitele din Transilvania, etapele HA2 — HB1
(Petrescu-Dîmboviţa 1977, pl. 293,8; 330,11; 337,6),
în depozitele din Ungaria, orizontul Gyermely (Mozsolics 1985, Taf. 122,6; 249,4; 260,2). Cuţite cu mânere
similare, însă şi cu nervuri la baza mânerului, se întâlnesc în depozitul Nádudvar-Halomzug II, în Ungaria,
încadrat orizontului Hajdúböszörmény (HB, sau В VIa
după Mozsolics) (Mozsolics 2000, 57-59, Taf. 58,4), şi
în Germania, descoperire provenită din localitatea Burg
(Hänsel, Hänsel 1997, 118-120). În ceea ce priveşte garda, aceasta este similară cu cea a pumnalelor cu
mânerul plin de tipul celui descoperit la Siliştea Nouă,
jud. Suceava, cu paralele în depozitele fazei târzii Hugelgraberkultur, datate Bz C2 (Bader 1991, 56-57, Taf.
8,32) şi a spadelor de tip Prejmer, care sunt caracteristice perioadelor HA1-2 (Bader 1991, Taf. 36,328-329;
37,334). Trecerea de la gardă spre lama triunghiulară a
pumnalului de la Trinca de asemenea este mult apropiată cu cea a exemplarului de la Siliştea Nouă, de altfel,
lamele de formă triunghiulară sunt caracteristice pentru pumnalele mai timpurii — Bz B1 (eventual Bz B2)
(Bader 1991, 56-57, Taf. 29,31).

80

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

Fig. 4. Piese de bronz (1-2 — Trinca, 3 — Bukkarahzos, Fund I, 4 — Besenzod, 5 — Recsk, 6 — Krasznokvajda,
7 — Siliştea Nouă, 8 — Prejmer, 9 — Predeal (3-6 — după A. Moszolics 1985; 7-9 — după T. Bader 1991).

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

Fig. 5. Trinca „Izvorul lui Luca”. Vatra deschisă (1-2).

81

82

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

În aşa mod, pumnalul de la Trinca din punct de vedere morfologic atestă o îmbinare de parametri proprii
mai multor tipuri de arme/unelte cu un diapazon cronologic destul de vast, din Bz B1-2 până în HB1.
Recapitulând cele relatate referitor la piesele de
bronz examinate, menţionăm că exemplarele cu rebut de turnare (goluri, fisuri etc.) şi piesele nefinisate
sau la care bavura de la turnare nu a fost înlăturată, de
rând cu cele care din punct de vedere morfologic atestă
unele particularităţi ce le deosebesc de prototipul lor,
în opinia cercetătorilor prezintă dovezi sigure ale producerii lor locale (Bader 1978, 84; Cociş 1982-1983,
140; Клочко 1994, 105; Рындина 1998, 129.135.148;
Bejinariu 2005, 62; etc.).
În contextul subiectului discutat, considerăm ca
merită să fie invocate şi două dintre multiplele complexe descoperite în aşezarea de la Trinca — vatra nr. 1
(şantierul VII/1994) şi groapa nr. 2 (şantierul XI/2001),
particularităţile constructive ale cărora şi materialele arheologice depistate le individualizează.
Vatra nr. 1 a fost depistată la adâncimea 0,37-0,4
m de la suprafaţa actuală a solului. Este de formă ovală
cu lungimea de circa 2,2 m, lăţimea maximală de 1,4
m, grosimea în partea centrală de circa 0,14-0,16 m,
fiind orientată pe axa sud-nord. A fost amenajată dintrun strat de pietre de râu cu dimensiuni de la 22x16x8
cm până la 6x7x2,4 cm (toate arse puternic), deasupra
căruia se situează un strat de lespezi de calcar cu dimensiunile de la 24x18x3 cm până la 16x12x4 cm, de
asemenea arse, care la rândul lor au fost acoperite cu un
strat de lipitură din lut şi nisip având grosimea de circa
3-4 cm, suprafaţa căruia atestă urme de ardere intensă.
Ultimul strat era puternic deteriorat de lama plugului şi
s-a păstrat doar parţial în partea de sud şi centrală. Printre fragmentele de lipitură şi pietrele răvăşite se găsea
o cantitate considerabilă de cenuşă, cărbuni de lemn şi,
sporadic, fragmente mici de oase de animale şi ceramică. O cantitate mai mare de materiale arheologice a fost
descoperită în nemijlocita apropiere a construcţiei. La
baza vetrei, la adâncimea de 0,52-0,57 m, la nivelul pe
care a fost amenajată vatra, au fost evidenţiate opt gropi
de pari care formau un oval ce repetă întocmai conturul
vetrei (fig. 5). Diametrele gropilor variază de la 16 până
la 24 cm, adâncimea fiind de 22-30 cm. În umplutura lor
se găsea cenuşă, fragmente mici de lipitură, pietricele
de calcar arse. Vatra cercetată, probabil, în antichitate
era prevăzută cu un acoperiş ce se sprijinea pe opt pari.
În apropierea vetrei, la nivelul amplasării ei, au fost
găsite şi câteva obiecte: două frecătoare lucrate din pietre de râu (fig. 2,5-6) şi trei piese de calcar tortonian
(fig. 2,1-4), prezentate mai sus.
Vatra în discuţie, după un şir de parametri, se deosebeşte de cele circa 20 de asemenea instalaţii descoperite
în aşezare. Primul, care trebuie semnalat, este dotarea
acesteia cu acoperiş sprijinit pe opt pari, existenţa în vechime a căruia este semnalată de gropile amplasate pe
perimetrul vetrei. Neobişnuit pentru alte vetre descope-

rite la Trinca este şi modul de amenajare a bazei, din trei
straturi suprapuse constituite din materiale diferite —
pietre de rău, lespezi de calcar şi lipitură din lut în amestec cu nisip. De asemenea, această vatră se evidenţiază
prin gradul puternic de ardere a straturilor de materiale
ce o constituie, inclusiv cel inferior, prin prezenţa unei
cantităţi considerabile de cenuşă şi cărbuni de lemn atât
în stratul care suprapune nemijlocit construcţia, cât şi
printre ruinele acesteia şi în spaţiul apropiat — toate
indicând că aceasta a fost supusă intens temperaturilor
ridicate rezultate în urma arderii de lungă durată a focului. Nu în ultimul rând aspectul individualizat al vetrei
examinate este determinat şi de caracterul materialului
arheologic depistat în jurul ei. Toate acestea mărturisesc
că această construcţie a fost utilizată pentru o activitate de producere specializată ce necesita temperaturi
înalte şi de lungă durată, care în epoca preistorică era
producerea în serie a ceramicii şi prelucrarea metalelor
(Сайко, Терехова 1981, 72-74). Vatra în discuţie, luând
în consideraţie cele relatate, poate fi calificată ca instalaţie folosită pentru o anumită operaţiune a procesului
de prelucrare a metalelor — topirea bronzului. Utilizarea acestei vetre în calitate de instalaţie pentru prelucrarea bronzului este argumentată şi de aspectul celor
trei piese de calcar tortonian descoperite în apropiere,
identificate ca forme de turnat nefinisate.
Cercetările arheologice întreprinse în siturile în
care au fost atestate urme ale activităţii metalurgice
demonstrează că atât în epoca bronzului, cât şi în cea
următoare, prelucrarea metalelor neferoase se efectua,
cu preponderenţă, în instalaţii deschise — în gropi-cuptoare (simple, cu pereţi căptuşiţi cu pietre sau unşi cu
lut), precum şi în vetre-cuptoare.
Mai mult ca atât, posibilitatea topirii bronzului în
aer liber, în construcţii de suprafaţă, a fost demonstrată
şi pe cale experimentală, prin modelarea fizică a procedeelor de prelucrare a metalelor practicate de meşteriibronzieri din epoca bronzului care au activat în cadrul
aşezării de la Mosolov a culturii Srubnaja din zona de
silvostepă a Donului (Саврасов 1996, 135-158). Experimentele efectuate au arătat că topirea metalului este
posibil de realizat în aer liber, instalaţia reducându-se
la o groapă de mici dimensiuni, puţin adâncită, în care
era depus vasul de topire a metalului, în jurul căreia se
amenaja un cerc din pietre de calcar, în spaţiile dintre ele
introducându-se duzele. Pentru a fi mai puţin dependenţi
de condiţiile climaterice (ploi, curenţi, vânt), în jurul
sectorului de producere s-a amenajat o construcţie cu
înălţimea de circa 1 m, prevăzută cu acoperiş sprijinit pe
patru pari. În aşa mod, putem afirma că în antichitate vatra de la Trinca prezenta un sector de producere prevăzut
cu acoperiş din materiale uşoare (trestie, stuf) şi protejat
prin părţi de o construcţie lemnoasă acoperită cu un strat
superficial de lipitură, susţinută de parii verticali.
În acest context, menţionăm că în general documentaţia arheologică oferă prea puţine informaţii privitor la instalaţiile în care meşterii-bronzieri din preistorie

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

şi antichitate topeau bronzul în scopul producerii unor
noi piese.
Atelierul de prelucrare a bronzului din perioada
mijlocie a epocii bronzului, care a activat în aria culturii Vatya, în aşezarea Lovasbereny-Mihalyvar din estul
Ungariei, era amplasat într-o locuinţă cu baza adâncită
în sol şi consta din trei vetre, o groapă, o platformă de
lut amenajată pe o bază din fragmente de ceramică. Aici
a fost descoperit şi un set de instrumente utilizate în
această activitate. Una dintre vetre era amenajată într-o
groapă ovală în jurul căreia, la nivelul podelei locuinţei, se găseau cinci gropi de pari, care susţineau o construcţie de lemn menită să protejeze vatra şi să asigure
circulaţia de aer necesară pentru întreţinerea şi sporirea
combustiei focului (Kovacs 1977, 37-39, fig. 14, 15).
Construcţiile în care au fost descoperite piese legate de procesul prelucrării bronzului din cadrul siturilor
datate în epoca bronzului din nord-vestul României,
după cum se menţionează în literatura de specialitate,
în general nu se deosebesc de locuinţele obişnuite. Indicii care ar atesta folosirea spaţiului respectiv ca atelier metalurgic, în afară de tipare, duze, creuzete etc., în
opinia cercetătorilor, pot fi considerate locurile în care
podina este înroşită (locul unde era amplasat focul de
mangal), prezenţa unei mari cantităţi de cărbune, picături de bronz pe podea etc. (Bejinariu 2005, 61). Existenţa atelierelor pentru prelucrarea bronzului în această
zonă a României şi în special în Câmpia Someşului şi în
Ţara Oaşului, unde sursele de materie primă, minereul
de cupru, lipsesc, în opinia lui T. Bader, este dovedită
incontestabil de cantitatea mare a turtelor şi barelor destinate unei viitoare prelucrări a bronzului (Bader 1978,
83-84).
Referitor la atelierul pentru prelucrarea bronzului
identificat în aşezarea din perioada târzie a epocii bronzului, cultura Noua, de la Ostroveţ din bazinul Nistrului
de Mijloc, cunoaştem că acesta era format din cuptoare
distruse amplasate în două rânduri paralele, alături de
care se găsea un grup de tipare şi lespejoare fasonate
destinate pentru confecţionarea altor tipare (semifabricate), toate acestea amplasate la suprafaţa orizontului
antic, sub un acoperiş comun (Балагурi 1964, 29; Idem
1968, 136; Балагурi ş.a.1978, 26).
Informaţii mai complete există privitor la tehnologia metalurgiei bronzului, practicată în cadrul culturii
Srubnaja. Mărturii certe despre ambele faze ale unei
astfel de activităţi (prima — reducerea minereului şi
obţinerea aliajului şi a doua — topirea şi turnarea bronzului în atelierele specializate) in aria acestei culturii,
în special în zona de silvostepă a Donului, sunt atestate
într-o serie întreagă de aşezări investigate prin săpături
(Пряхин, Сагайдак 1975, 185-186; etc.). Date importante referitoare la reducerea minereului de aramă de
către meşterii care activau în cadrul acestei culturi sunt
furnizate de cercetările staţiunii minerilor-metalurgişti
Pilipcatino II, amplasată în preajma unei mine de aramă
din regiunea Donbas în estul Ucrainei (Татаринов 1974,

83

192-207; Татаринов 1983, 32-44). Problematica ce ţine
de tehnologia reducerii minereului de cupru depăşeşte
subiectul abordat în acest articol, şi de aceea referitor la
aceasta vom rezuma doar că atelierul metalurgic de aici,
cercetat în anul 1979, includea mai multe instalaţii de
topire care constau din platforme de formă semiovală
(1,1x0,7 m) amenajate la nivelul orizontului antic, din
unul-două straturi de lespezi de gresie cu urme de ardere intensă, lăţimea pereţilor — 0,2-0,3 m şi înălţimea de
0,15-0,25 m, care înconjoară o groapă cu diametrul de
0,4 m adâncită în roca maternă cu circa 0,1-0,2 m. Se
consideră că aceste instalaţii de topire, în antichitate,
aveau formă unui semitrunchi de con cu înălţimea de
circa 0,4-0,5 m construit din lespezi de gresie şi liant de
lut, în centrul căruia se săpa o groapă mică în care era
depus vasul cu minereu şi cărbuni, cu cărbune fiind umplut şi spaţiul dintre vas şi peretele instalaţiei. Suflarea
aerului pentru întreţinerea şi sporirea focului se efectua
prin intermediul duzelor amplasate printre pietrele pereţilor, sau putea fi asigurată şi în mod natural, dată fiind
amplasarea atelierului pe o terasă înaltă dintr-o vale expusă curenţilor de aer (vântului) (Татаринов 1983, 3244). În acest context mai menţionăm că prin săpăturile
anterioare, în staţiunea minerilor-metalurgi de aici au
fost cercetate şi instalaţii pentru topirea minereului de
tip cuptor-groapă (Татаринов 1974, 195-187).
Prelucrarea bronzului în vederea producerii uneltelor, armelor, pieselor de podoabă etc. necesare — topirea (turtelor, lingourilor, pieselor ieşite din uz), turnarea
în forme şi finisarea pieselor, atestată prin intermediul
diverselor vestigii care indică o astfel de activitate, este
cunoscută într-un număr şi mai mare de aşezări cercetate (Пряхин, Сагайдак 1975, 185-186; etc.). Construcţia nr. 1 din aşezarea Mosolov, de exemplu, reprezintă o
încăpere de formă rectangulară (8,5x19,5 m) adâncită în
sol cu 0,3-0,6 m, cu pereţii din lemn şi acoperiş în două
ape, în perimetrul căreia se găseau opt gropi, şase dintre
care dispuse pe axul lung al construcţiei, alte două —
lângă peretele de sud. Atât în umplutura gropilor, cât
şi a încăperii în general, de rând cu ceramica specifică
acestei culturi, au fost atestate numeroase vestigii ce
mărturisesc despre prelucrarea metalelor: fragmente de
tipare şi de capace pentru tipare din lut, vase întregi şi
fragmentate în care se topea bronzul, pisăloage, nicovale, ciocane de piatră, piese de bronz întregi şi fragmentare, numeroase deşeuri de producere — picături
de metal, fragmente de tablă de bronz etc. Cercetătorii
care au investigat şi publicat construcţia, o consideră
încăpere de producere în care avea loc prelucrarea şi finisarea pieselor de bronz turnate în altă parte (Пряхин,
Сагайдак 1975, 176-186).
Investigaţiile arheologice în aşezarea culturii Srubnaja, Usovo Ozero din bazinul râului Severskij Donec,
a permis lui S. Berezanskaja să concluzioneze că aici
prelucrarea metalelor (bronzului) se efectua nu numai
în construcţii special amenajate — ateliere sau instalaţii (vetre, cuptoare deschise) amplasate în aer liber şi

84

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

prevăzute cu acoperiş şi pereţi de lemn, dar şi în cadrul
locuinţelor obişnuite, dovada principală constând în
prezenţa vetrelor-cuptoare similare şi a diverselor vestigii legate direct de procesul prelucrării bronzului. Vetrele destinate în exclusivitate prelucrării metalelor, la
nivelul amenajării erau prevăzute cu o groapă de formă
rotundă sau ovală (diametrul circa 1 m şi adâncimea
0,4-0,7 m) cu fundul albiat, având o cavitate în formă
de cupă cu diametrul de circa 0,10-0,15 m şi adâncimea
de 0,05-0,07 m (Березанская 1990, 52-57).
Prelucrarea bronzului în instalaţii simple, amplasate la nivelul orizontului vechi de călcare, continuă
să fie practicată şi în prima epocă a fierului. Astfel,
referitor la cetăţuia de la Subotovo, din cadrul culturii Černyj Les din zona de silvostepă din dreapta Niprului, unde au fost puse în evidenţă certe şi multiple
vestigii care mărturisesc prelucrarea locală a bronzului
(Тереножкин 1961, 108-119), se consideră că aceasta
avea loc pe platforme de lut ars special amenajate, cu
urme de ardere intensă a focului, semnalate de asemenea şi în stratul de sub ele, inclusiv în cel de lut, pe care
se evidenţiază pete de arsură, cu dimensiuni ce variază
de la 0,7x1,2 până la 3x2 m şi grosimea de circa 0,5 m
(Гершкович 2008, 37).
Informaţiile existente referitoare la prelucrarea
bronzului în perioada antică indică faptul că procesul
de topire a bronzului avea loc în cuptoare sau pe vetre
simple deschise (Rustoiu 1996, 46). Construcţiile care
adăposteau atelierele de prelucrare a bronzului puteau
fi atât de formă ovală (4,35x3,7 m), adâncite în sol cu
circa 1 m, cât şi de suprafaţă, din împletituri de nuiele
şi chirpici, acoperite cu trestie, cu lungimea de 7 şi lăţimea de 6 m (Cociş 1982-1983, 139-143; Rustoiu 1996,
54-60).
În continuarea celor relatate despre tipurile de instalaţii utilizate în activitatea de prelucrare a bronzului,
considerăm că este îndreptăţit să fie invocat şi complexul cercetat în aşezarea de la Trinca în anul 2001 —
groapa-cuptor nr. 2, deşi în umplutura acesteia vestigii
care ar fi demostrat prelucrarea bronzului lipsesc.
Groapa respectivă, la nivelul depistării era de formă ovală neregulată (1,12x1,02 m), cu adâncimea de
0,8 m. Pereţii gropii până la adâncimea de 0,2 m fiind
verticali, în continuare se lărgeau către fundul orizontal
(fig. 3,8).
Umplutura gropii până la adâncimea de 0,4 m consta din sol cenuşiu în care se găseau multiple fragmente
de pereţi şi borduri de vetre portative. La nivelul respectiv, spaţiul gropii era „pavat” cu o placă de chirpic cu
grosimea de 0,04-0,06 m, care pe perimetrul gropii se
baza pe o căptuşeală de piatră formată din „stâlpi” fasonaţi de calcar. Atât fragmentele de vetre portative cât şi
fragmentele plăcii erau arse până la starea de zgură. Un
grad mare de ardere aveau şi pietrele ce susţineau placa.
Umplutura spaţiului cuprins între acest pavaj şi fundul
gropii consta în exclusivitate din sol de culoare cenuşie
fără resturi de cultură materială.

Vestigiile descoperite în umplutura acestei gropi
denotă că în ea, în vechime, era amplasat un cuptor cu
boltă, pereţii căruia au fost construiţi din pietre de calcar fasonate, iar bolta — din lut în amestec cu degresant
de origine vegetală, probabil, aplicat pe un carcas împletit din nuiele. Gradul puternic de ardere a pietrelor
şi a fragmentelor de chirpic provenite de la boltă, dovedesc că interiorul cuptorului a fost supus influenţei intense a temperaturilor ridicate rezultate în urma arderii
de lungă durată a focului. Spre regret, atât fragmentele
de boltă, cât şi pereţii din partea superioară a gropii nu
atestă careva indicii ce ar permite stabilirea modalităţii de suflare a aerului, care cu siguranţă era artificială,
pentru întreţinerea şi sporirea focului.
Prin particularităţile sale constructive acest complex arheologic se deosebeşte de cele peste 30 de gropi
descoperite în aşezare, fiind totodată mult apropiat de
gropile-cuptoare de topire a bronzurilor, menţionate
mai sus. În acelaşi timp, lipsa unor vestigii concludente
în acest sens face ca destinaţia acesteia să rămână a fi
neidentificată cu certitudine. Groapa în discuţie, împreună cu două platforme din lespezi de calcar, amplasate în preajmă, posibil formează un sector de activitate
specializat situat separat, nu departe de locuinţa de suprafaţă nr. 5 atribuită epocii hallstattiene. Luând în consideraţie faptul că lângă platformele de piatră şi printre
dărâmăturile locuinţei au fost găsite câte o lingură de lut
ars pentru turnarea bronzului topit, tentativa de a atribui
această groapă-cuptor activităţii de prelucrare a bronzului nu este cu totul lipsită de temei.
Încheind prezentarea construcţiilor/amenajărilor
descoperite în aşezarea de la Trinca, care cu o argumentare mai mult sau mai puţin concludentă pot fi puse în
legătură cu prelucrarea bronzului, mai menţionăm că şi
în alte sectoare ale suprafeţei investigate au fost descoperite complexe de suprafaţă, formate din câte două
vetre deschise cu urme de ardere intensă şi una sau două
platforme de piatră, în unele cazuri, în asociere şi cu
gropi, în apropierea cărora s-au găsit linguri de lut ars şi
diverse unelte de piatră şlefuită. De altfel, după cum s-a
mai semnalat, unelte utilizate în procesul de prelucrare a metalelor (linguri de lut şi piese de piatră utilizate
pentru finisarea obiectelor de bronz) şi piese de bronz
întregi sau în stare fragmentară se întâlnesc şi printre
vestigiile unor locuinţe de suprafaţă. Situaţiile de acest
gen, atestate în obiectivele arheologice ale altor culturi,
sunt considerate de către cercetători mărturii în favoarea prelucrării bronzului nu numai în unele sectoare
specializate destinate acestei activităţi, dar şi în cadrul
locuinţelor obişnuite (Bejinariu 2005, 61; Cociş 19821983, 142; Березанская 1990, 55 etc.).
În linii generale, acestea sunt materialele şi complexele din aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca” care în
mod direct sau indirect prezintă dovezi că în cadrul comunităţii ce a locuit aici în perioada hallstattiană timpurie se practica prelucrarea bronzului.

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

Încheiere
Identificarea în arealul culturii hallstattului canelat
de tip Chişinău-Corlăteni de la est de Carpaţi, încă a
unui sit în care se practica prelucrarea bronzului — aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca” din zona Podişul Moldovei de Nord — pe de o parte, într-o oarecare măsură,
completează cunoştinţele noastre despre această îndeletnicire, pe de altă parte, relevă insuficienţele şi aspectele discutabile referitoare la prelucrarea bronzului
şi la alte ocupaţii ce însoţesc această activitate, care în
ansamblu reflectă nivelul de dezvoltare şi specializare
a meşteşugurilor, precum şi gradul de cooperare şi de
integrare a comunităţilor hallstattiene timpuriii în procesul de dezvoltare economică sud-est european.
Elucidarea acestui gen de activitate este deficitară
în primul rând din cauza masivului limitat, în prezent,
al surselor informative respective. Prelucrarea bronzului de către comunităţile hallstattiene timpurii est-carpatice este discutabilă şi prin faptul că aceste teritorii
sunt lipsite de resursele minerale necesare unei astfel
de îndeletniciri. Mai mult ca atât, soluţionarea problematicii prelucrării locale a bronzului este în dependenţă
directă şi de procesele transformărilor culturale radicale, care au cauzat înlocuirea culturilor arheologice,
inclusiv a centrelor (focarelor) metalurgice (Бочкарев
2006, 55). Înlocuirea în spaţiul est-carpatic, la sfârşitul
epocii bronzului — începutul epocii hallstattiene, a culturii Noua cu formaţiunile hallstattiene timpurii a dus
la întreruperea activităţii centrului metalurgic din cadrul culturii Noua, la înlocuirea tipurilor obiectelor de
bronz, la slăbirea legăturii lor tradiţionale, reorientarea
relaţiilor şi includerea teritoriului est-carpatic în arealul
tipurilor transilvano-ungare, central- şi est-europene de
obiecte de bronz (Дергачев 1975, 83; Бочкарев 1981,
25; Leviţki 1994, 137).
Referitor la sursele de materie primă, în literatura
de specialitate se consideră că odată cu stabilirea purtărorilor culturii Gava în bazinul superior al râului Siret (grupul Grăniceşti), ultimii au blocat definitiv calea
vecinilor de la est (Chişinău-Corlăteni) spre sursele de
materie primă din bazinul superior al râurilor Moldova, Bistriţa, sau al râului Olt, fapt ce a avut influenţă
asupra stării metalurgiei nu numai în mediul culturii
Chişinău-Corlăteni, ci şi în cel al vecinilor din est —
cultura Belozerka (Dergacev 1997, 160). În ce măsură
metalurgia bronzului din cadrul culturii Chişinău-Corlăteni a fost dependentă de acest fenomen este dificil
de răspuns univoc. Raporturile dintre formaţiunile
culturale hallstattiene timpurii cu ceramica canelată
din spaţiul est-carpatic, identificate în baza examinării
categoriilor de vestigii definitorii pentru cultura arheologică — ceramica, ritul şi practicile funerare, piesele
de bronz, atestă existenţa între acestea a influenţelor,
preluărilor şi a schimbului reciproc (Leviţki 2003, 1529). Zăcămintele şi apariţiile cuprifere de suprafaţă cunoscute în bazinul Nistrului Superior (Черных 1966,
3, Карта 1) şi în Carpaţii Orientali, inclusiv Bucovina

85

de Sud (Черных 1976, 17, рис. 2), sunt din categoria
celor relativ sărace şi nu există date despre explorarea
şi prelucrarea minereurilor cuprifere din aceste zone în
perioada târzie a epocii bronzului — hallstattul timpuriu şi mărturii precum că acestea au constituit o bază
de materii prime pentru metalurgia pre- şi protoistorică
est-carpatică (Чeрных 1976, 18; Ignat 2000, 15). De
asemenea, lipsesc dovezi concrete că în perioadele respective s-ar fi explorat şi zăcămintele din Munţii Bistriţei. Totodată, în opinia lui M. Ignat, acest bogat fond
de resurse miniere nu poate fi omis numai din simplu
motiv că nu dispunem de probele explorării lui (Ignat
2000, 16).
Lipsa materiei prime locale şi amplasarea teritorială în raport cu sursele de minereuri cuprifere, după cum
demonstrează metalurgia bronzului din spaţiul nordpontic în epoca bronzului târziu, când ea atinge apogeul
dezvoltării sale, pentru metalurgia preistorică nu reprezinta condiţia principală care determină starea acesteia. Materia primă necesară era importată, iar sursele de
unde se efectua importul erau determinate, în primul
rând, de raporturile etno-culturale (Бочкарев 1981, 2227; Idem 2006, 53-65. Ţinând cont de restructurările
etno-culturale profunde — dispariţia culturii Noua şi
extinderea în spaţiul carpato-nistrean a complexului
hallstattian timpuriu cu ceramica canelată, patria primară de constituire a căruia a fost zona Dunării de Mijloc
(László 1985; Idem 1989, 111-129; Idem 1994, 156158; Petrescu-Dîmboviţa 1988, 175-188; Смирнова
1988, 50-51; Eadem 1990, 20-33; Leviţki 1994, 152154), recent demonstrată şi în baza pieselor de bronz
(Dergacev 1997, 157-161) şi de faptul că în Carpaţii
Apuseni (Transilvania, Banat) sunt amplasate cele mai
bogate zăcăminte de minereuri cuprifere, începutul
explorării cărora se plasează încă în epoca eneolitică,
iar în epoca bronzului târziu aici funcţiona un puternic
centru metalurgic care a furnizat metal pentru meşteriimetalurgi din spaţiul de la Prut până la Nipru (Черных
1976, 17-23), blocarea accesului la eventualele surse de
materie primă din Carpaţii Răsăriteni şi bazinul Nistrului nu era în stare să influenţeze semnificativ metalurgia
bronzului în perioada hallstattiană timpurie.
Transformările culturale radicale de la sfârşitul epocii bronzului, soldate în spaţiul est-carpatic cu dispariţia
culturii Noua şi extinderea aspectelor cu ceramica canelată, în opinia lui V. Dergacev, au dus la respingerea
totală a tradiţiilor metalurgice existente pe întreg arealul
acesteia, însă dacă în arealul culturii Gava acest proces,
după o modificare a sortimentului de piese turnate hallstattiene, capătă o nouă şi continuă dezvoltare (punct de
vedere susţinut şi de alţi cercetători — Ignat 2000, 23;
Малеев 1994, 178-181; Клочко 1994, 124), în arealul
culturii Chişinău-Corlăteni acesta, practic, se întrerupe.
Pe de altă parte, deprinderile în domeniul metalurgiei se
păstrează, faptul fiind demonstrat prin prezenţa tiparelor de turnat în cadrul aşezărilor acestei culturi (Costeşti
VII, Valea Lupului). Dar metalurgia nu mai avea am-

86

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

ploarea anterioară sau pe cea din focarele metalurgice
ale culturii Gava (Dergacev 1997, 160).
În acest context ţinem să amintim cele menţionate în partea introductivă a acestui articol, şi anume că
dovezile privitor la prelucrarea bronzului în cadrul aşezărilor culturii Chişinău-Corlăteni sunt mai numeroase
şi cu caracter divers, iar împreună cu numărul relativ
ridicat al pieselor de bronz atestă faptul că comunităţile hallstattiene timpurii din teritoriul est-carpatic nu se
limitau numai la importul obiectelor finite din vestul lumii hallstattiene, la acestea apărând o metalurgie nouă,
proprie, de aspect hallstattian (Leviţki 1994, 137).
Vestigiile din asezarea Trinca „Izvorul lui Luca”,
de rând cu faptul că completează cunoştinţele despre
prelucrarea locală a bronzului, prezintă date incontestabile şi referitoare la o altă ocupaţie practicată în această

aşezare — prelucrarea pietrei, cu specializare îndeosebi
în confecţionarea formelor de turnat din roci locale,
meşteşug legat nemijlocit de turnarea pieselor de metal
(Черняков 1967, 179-184; Шарафутдинова 1985, 73;
Клочко 1994 130 etc.).
Recapitulând cele discutate referitor la prelucrarea
bronzului în aria culturii Chişinău-Corlăteni, constatăm că în pofida sporirii volumului de informaţii despre
acest meşteşug specializat, multe dintre aspectele legate
de această activitate continuă să rămână insuficient cunoscute. Făcând abstracţie de operaţiunile tehnologice,
printre acestea pot fi menţionate cele ce ţin de materia
primă (sursa, modalitatea şi în ce formă avea loc importul — lingouri, piese nefinisate, piese rebutate), sortimentul pieselor turnate de meşterii locali, sectoarele
specializate de producere etc.

Bibliografie

Bader 1978: T. Bader, Epoca bronzului în nord-vestul Transilvaniei. Cultura pretracică şi tracică (Bucureşti 1978).
Bader 1991: T. Bader, Die Schwerter in Rümänien. PBF IV, 8 (Stuttgart 1991).
Bejinariu 2005: I. Bejinariu, Contribuţii la cunoaşterea metalurgiei bronzului în nord-vestul României (cursul superior al Crasnei
şi al Barcăului). În: Descoperiri de bronzuri din România. Contribuţii la publicarea şi interpretarea descoperirilor de metal din
epoca bronzului şi din prima vârstă a fierului în context european. Volum editat de Tudor Soroceanu (Berlin 2005), 47-74.
Chirica, Tanasachi 1984-1985: V. Chirica, M. Tanasachi, Repertoriul arheologic al judeţului Iaşi. Vol. 1-2 (Iaşi 1984-1985).
Cociş 1982-1983: S. Cociş, Ateliere de bronzieri in Dacia Preromană, sec. II î.e.n. — sec. I e.n. Sargeţia XVI-XVII, 1982-1983,
139-144.
Coman 1980: Gh. Coman, Statornicie, continuitate. Repertoriul arheologic al judeţului Vaslui (Bucureşti 1980).
Dergacev 1997: V. Dergacev, Piesele de metal — referinţe la problema genezei culturilor hallstattului timpuriu din regiunea
carpato-danubiano-nord-pontică. Thraco-Dacica XVIII, nr. 1-2, 1997, 135-205.
Dergačev 2002: V. Dergačev, Die äneolithischen und bronzezeitlichen Metallfunde aus Moldavien. PBF XX, 9 (Stuttgart 2002).
Dinu 1955: M. Dinu, Descoperiri arheologice de la Valea Lupului-Iaşi. AŞUI 1, 1955, 1-2, 65-86.
Florescu 1991: A. Florescu, Repertoriul culturii Noua-Coslogeni din România. Aşezări şi necropole. Cultura şi civilizaţia la
Dunărea de Jos, IX (Călăraşi 1991).
Gedl 1985: M. Gedl, Frühbronzezeitliche Befestigte Siedlung in Jedrychowice und die Probleme der Nowa Cerekiew — Gruppe
in Oberschlesien. În: Frühbronzezeitliche Befestigte Siedluhgen in Mitteleuropa. Materialen der Internationalen Arbeitstagung
vom 20. bis zum 22. September 1983 in Krakow (Krakow 1985), 27-43.
Hänsel, Hänsel 1997: Alix und Bernhard Hänsel, Gaben an die Götter (Berlin 1997).
Ignat 2000: M. Ignat, Metalurgia în epoca bronzului şi prima epocă a fierului din Podişul Sucevei (Suceava 2000).
Kovacs 1977: T. Kovacs, L’age du bronze en Hongrie (Budapest 1977).
László 1985: A. László, Hallstattul timpuriu şi mijlociu pe teritoriul Moldovei. Rezumatul tezei de doctorat (Iaşi 1985).
László 1989: A. László, Les groupes regionaux anciens du Hallstatt a l’est des Carpates. La Moldavie aux XIIe-VIIe siecle av.
n.e. La civilization de Hallstatt, bilan d’une rencontre, Liège 1987, ERAUL 36 (Liège 1989), 111-129.
László 1994: A. László, Începuturile epocii fierului la Est de Carpaţi. B.THR. VI (Bucureşti 1994).
Leviţki 1994: O. Leviţki, Cultura hallstattului canelat la Răsărit de Carpaţi. B.THR. VII (Bucureşti 1994).
Leviţki 2003: O. Leviţki, Lumea tracică şi masivul cultural nord-pontic în perioada hallstattiană timpurie (secolele XII-X î.e.n.)
(Bucureşti 2003).
Leviţki 2007: O. Leviţki, Despre unele piese de inventar din epoca bronzului depistate în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”. RA,
SN, vol III, nr.1-2, 2007, 138-154.
Leviţki 2008: O. Leviţki, Piese din categoria ceramicii tehnice depistate în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”. RA, SN, vol. IV,
nr.1, 2008, 5-30.
Leviţki ş.a. 2003: O. Leviţki, E. Uşurelu, Gh. Coban, Piese de metal din aşezarea Trinca “Izvorul lui Luca”. În: Interferenţe
cultural-cronologice în spaţiul nord-pontic (Chişinău 2003), 171-182.
Marinescu-Bîlcu 1981: S. Marinescu-Bîlcu, Cîteva elemente de cultură Noua şi hallstattiene descoperite în Moldova centrală.
Thraco-Dacica II, nr. 1-2, 1981, 147-159.
Monah ş.a. 2003: D. Monah, Gh. Dumitroaia, F. Monah, C. Preoteasa, R. Munteanu, D. Nicola, Poduri — Dealul Ghindaru. O
Troie în Subcarpaţii Moldovei (Piatra-Neamţ 2003).
Moszolics 1973: A. Mozsolics, Bronze- und Goldfunde des Karpatenbeckens. Depotfundhorizonte von Forro und Opalyi (Budapest 1973).
Moszolics 1985: A. Mozsolics, Brozefunde aus Ungarn (Budapest 1985).
Moszolics 2000: A. Moszolics, Bronzefunde aus Ungarn. Depotfundehorizonte Hajdúböszörmény, Románd und Bükkezentlászló
(Kiel 2000).
Păunescu ş.a. 1976: A. Păunescu, P. Şadurschi, V. Chirica, Repertoriul arheologic al judeţului Iaşi, 1-2 (Bucureşti 1976).
Petrescu-Dîmboviţa 1953: M. Petrescu-Dîmboviţa, Contribuţii la problema sfîrşitului epocii bronzului şi începutul hallstattului

Date referitoare la prelucrarea bronzului în aşezarea Trinca „Izvorul lui Luca”

87

în Moldova. SCIV IV, nr. 3-4, 443-481.
Petrescu-Dîmboviţa 1964: M. Petrescu-Dîmboviţa, Date noi relativ la descoperirile de obiecte de bronz de la sfîrşitul epocii
bronzului şi începutul Hallstattului din Moldova. AM II-III, 1964, 251-272.
Petrescu-Dîmboviţa 1971: M. Petrescu-Dîmboviţa, Quelques considérations concernant à la fin de l’age du bronze et le debut
du Hallstatt dans l’espace carpato-balcanique. L’ethnogenèse des peuples Balcanique. Studia Balcanica 5 (Sofia 1971), 107-117.
Petrescu-Dîmboviţa 1977: M. Petrescu-Dîmboviţa, Depozitele de bronzuri din România (Bucureşti 1977).
Petrescu-Dîmboviţa 1988: M. Petrescu-Dîmboviţa, Certain considèrations sur quelques problèmes du Hallstatt de l’espace carpato-danubien-pontique d’apres les donnees des récherches recent. Sl.A. XXXVI-I (Bratislava 1988), 175-188.
Pieczynski 1985: Z. Pieczynski, Umochienia ochronne osady z wczesnej epoki brazu w Bruszczewie, Voj. Leszczynskie, sta. 5.
Frühbronzezeitliche Befestigte Siedlungen in Mitteleuropa. Materialen der Internationalen Arbeitstagung vom 20. bis zum 22.
September 1983 in Krakow (Krakow 1985), 168-179.
Popescu 1956: D. Popescu, Cercetări arheologice în Transilvania (I). MCA II, 1956, 43-88.
Rustoiu 1996: A. Rustoiu, Metalurgia bronzului la daci (sec. II î.Chr. — sec. I d.Chr.). Tehnici, ateliere şi produse de bronz.
B.THR XV (Bucureşti 1996).
Zaharia ş.a. 1970: N. Zaharia, M. Petrescu-Dîmboviţa, E. Zaharia, Aşezări din Moldova. De la paleolitic pînă în secolul al XVIIIlea (Bucureşti 1970).
Şadurschi, Ursulescu 1986: P. Sadurschi, N. Ursulescu, Noi date privind hallstattul timpuriu în nordul Moldovei. Symposia
Thracologica IV (Bucureşti 1986), 43-44.
Vasiliev ş.a. 1991: V. Vasiliev, I. Aldea, H. Ciugudean, Civilizaţia dacică timpurie în aria intracarpatică a României. Contribuţii
arheologice: aşezarea fortificată de la Teleac (Cluj-Napoca 1991).
Алешкевич, Балагури 2002: Я. Алешкевич, Э. Балагури, Производство бронзы у населения культуры Отомань верхнего
Потисья. В сб.: Карпати в давнину. Матерiали мiжнародного симпозiума (Ужгород 2002), 21-38.
Балагурi 1964: Е.А. Балагурi, Ливарнi матрицi з поселення пiзньоi бронзи бiля с. Острiвець Iвано-Франкiвської областi.
В сб.: МДАПВ, вып. 5, 1964, 28-39.
Балагурi 1968: Е.А. Балагурi, Поселення культури Ноа бiля с. Острiвець Івано-Франкiвської областi. Археологiя XXI,
1968, 135-146.
Балагурi та in. 1978: E.A. Балагурi, В.І. Бiдзiля, С.І. Пеняк, Давнi металлурги Українських Карпат (Ужгород 1978).
Балагури 1980: Э.А. Балагури, Памятники племен позднебронзового периода в Среднем Поднестровье. В сб.: СевероЗападное Причерноморье в эпоху первобытнообщинного строя (Киев 1980), 101-116.
Березанская 1990: С.С. Березанская, Усово Озеро. Поселение срубной культуры на Северском Донце (Киев 1990).
Бочкарев 1981: В.С. Бочкарев, Изменчивость и традиционность в металлообрабатывающем производстве (по материалам эпохи бронзы Северного Причерноморья). В сб.: Преемственность и инновации в развитии древних культур. (Ленинград 1981), 22-27.
Бочкарев 2006: В.С. Бочкарев, Северопонтийское металлопроизводство эпохи поздней бронзы. Производственные центры: Источники, «дороги», ареал распространения. Материалы тематической научной конференции. Санкт-Петербург,
18-21 декабря 2006 г. (Санкт-Петербург 2006), 53-65.
Гей 1986: А.Н. Гей, Погребение литейщика Новотиторовской культуры из Нижнего Прикубанья. В сб.: Археологические
открытия на новостройках. Древности Северного Кавказа (Материалы работ Северокавказской экспедиции). Выпуск 1
(Москва 1986), 13-32.
Гершкович 2008: Я. Гершкович, Специализированные призводственные участки Суботовского городища. В сб.: Старожитностi
Верхнього Приднiстров΄я. Ювiлейний збiрник на честь 60-рiччя Юрiя Миколайовича Малеева (Київ 2008), 37-38.
Дергачев 1975: В.А. Дергачев, Бронзовые предметы XIII–VIII вв. до н.э. из Днестровско-Прутского междуречья (Кишинёв 1975).
Дергачев 1982: В.А. Дергачев, Материалы раскопок археологической экспедиции на Среднем Пруте (1975-1976 гг.) (Кишинёв 1982).
Дергачев 1982a: В.А. Дергачев, Новые находки металлических предметов эпохи поздней бронзы на территории Молдавии. В сб.: АИМ в 1977-1978 гг. (Кишинев 1982), 129-137.
Килейников 1984: В.В. Килейников, Каменные горнометаллургические и металлообрабатывающие орудия Мосоловского поселения. В сб.: Эпоха бронзы Восточно-Европейской лесостепи (Воронеж 1984), 108-123.
Клочко 1994: В.И. Клочко, Металлургическое производство в энеолите — бронзовом веке. В сб.: Ремесло эпохи энеолита-бронзы на Украине (Киев 1994), 96-132.
Коробкова, Шапошникова 2005: Г.Ф. Коробкова, О.Г. Шапошникова, Поселение Михайловка — эталонный памятник
древнеямной культуры (экология, жилища, орудия труда, системы жизнеобеспечения, производственная структура)
(Санкт-Петрербург 2005).
Кубышев, Черняков 1985: А.И. Кубышев, И.Т. Черняков, К проблеме существования весовой системы у племен бронзового века степей Восточной Европы (на материалах погребения литейщика катакомбной культуры). СА 1, 1985, 39-54.
Крушельницкая 1990: Л.И. Крушельницкая, Культура Ноа. В сб.: Археология Прикарпатья, Волыни и Закарпатья (Киев
1990), 99-104.
Левицкий 1990: О.Г. Левицкий, Керамический комплекс раннегальштатского поселения Петрушаны. В сб.: АИМ в 1985
г. (Кишинёв 1990), 107-120.
Левицкий 1993: О.Г. Левицкий, Бронзовые изделия раннегальштатской культуры с каннелированной керамикой Восточно-Карпатского региона (К вопросу о связях). Revista arheologică I, 1993, 54-82.
Малеев 1976: Ю.Н. Малеев, Литейные формы с поселения Мышковцы в Поднестровье. В сб.: Энеолит и бронзовый век
Украины (Киiв 1976), 232-240.
Малеев 1994: Ю.Н. Малеев, Металлургия бронзы лесостепного Поднестровья в предскифский период. В сб.: Древнейшие
общности земледельцев и скотоводов Северного Причерноморья V тыс. до н.э. — V в. н.э. (Тирасполь 1994), 178-181.

88

Oleg LEVIŢKI, Ghenadie SÎRBU

Маркевич 1986: В.И. Маркевич, Отчёт о полевых исследованиях Молдавской археолого-этнографической экспедиции,
проведенных в 1984 году (Кишинёв 1986). Arhiva MNAIM.
Петреску-Дымбовица 1960: М. Петреску-Дымбовица, К вопросу о гальштатской культуре в Молдове. МИА ЮЗ СССР
и РНР (Кишинёв 1960), 151-170.
Петреску-Дымбовица 1960а: М. Петреску-Дымбовица, Конец бронзового и начало раннежелезного века в Молдове в
свете последних археологических раскопок. Dacia NS IV, 1960, 139-159.
Пряхин, Сагайдак 1975: А.Д. Пряхин, В.И. Сагайдак, Металлообрабатывающая мастерская на поселении срубной культуры. СА 2, 1975, 176-186.
Рындина 1998: Н.В. Рындина, Древнейшее металлообрабатывающее производство Юго-Восточной Европы (истоки и
развитие в неолите-энеолите) (Москва 1998).
Саврасов 1996: А.С. Саврасов, Экспериментальное изучение технологии металлообрабатывающего производства. Приложение в кн.: А.Д. Пряхин, Мосоловское поселение металлургов-литейщиков эпохи поздней бронзы. Книга вторая
(Воронеж 1996), 135-158.
Сайко, Терехова 1981: Э.В. Сайко, Н.Н. Терехова, Становление керамического и металлообрабатывающего производства. В сб.: Становление производства в эпоху энеолита и бронзы (Москва 1981), 79-121.
Свешнiков 1964: I.K. Свешнiков, Пам’ятки Годиградського типу на Захiдному Подiллi. В сб.: МДАПВ, вып. 5 (Киiв
1964), 40-66.
Смирнова 1988: Г.И. Смирнова, Культурно-исторические взаимоотношения Днестровско-Сиретского междуречья и Балканского Подунавья на рубеже II-I тыс. до н.э., Международная научная конференция: Этногенез народов Юго-Восточной Европы. Этнолингвистические и культурно-исторические взаимодействия Балкан и Циркумпонтийской зоны,
Тезисы докладов (Москва 1988), 50-51.
Смирнова 1990: Г.И. Смирнова, Памятники типа Кишинев-Корлэтень в Днестровско-Сиретском междуречье и группа
Белегиш в югославском Подунавье. АСГЭ 30, 20-33.
Татаринов 1977: С.И. Татаринов, О горно-металлургическом центре эпохи бронзы в Донбассе. СА 4, 1977, 192-206.
Татаринов 1983: С.И. Татаринов, Металлургия бронзы у племен срубной культуры Восточной Украины. СА 4, 1983, 32-44.
Тереножкин 1961: А.И. Тереножкин, Предскифский период на Днепровском Правобережье (Киев 1961).
Черных 1966: Е.Н. Черных, История древнейшей металлургии Восточной Европы (Москва 1966).
Черных 1976: Е.Н. Черных, Древняя металлообработка на Юго-Западе СССР (Москва 1976).
Черняков 1967: И.Т. Черняков, Техника изготовления литейных форм и металлических изделий в Северном Причерноморье в эпоху поздней бронзы. В сб.: Памятники эпохи бронзы юга Европейской части СССР (Киев 1967), 179-184.
Шарафутдiнова 1985: I.M. Шарафутдiнова, Про виготовлення ливарних форм эпохи бронзи в Пiвнiчному Причерномор’ї.
Археологiя 49, 1985, 63-75.
Oleg Leviţki, doctor habilitat în ştiinţe istorice, Centrul de Arheologie, Institutul Patrimoniului Cultural al AŞM,
bd. Ştefan cel Mare 1, MD-2001, Chişinău, Republica Moldova
Ghenadie Sîrbu, cercetător ştiinţific, Centrul de Arheologie, Institutul Patrimoniului Cultural al AŞM,
bd. Ştefan cel Mare 1, MD-2001, Chişinău, Republica Moldova

ОБ УРОВНЕ ЭКОНОМИЧЕСКОГО И СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ
ПЛЕМЕН ПЕНЬКОВСКОЙ И ПРАЖСКО-КОРЧАКСКОЙ КУЛЬТУР
В МОЛДАВИИ
Николай ТЕЛЬНОВ, Кишинэу

Despre nivelul de dezvoltare economică şi socială a triburilor culturii Praga-Korčak şi Penkovka din Moldova.
În articol se examinează activitatea gospodărească şi de producere a populaţiei culturii Praga-Korčak; sunt evidenţiate
ocupaţiile principale, anume agricultura şi creşterea vitelor, şi stabilit rolul meşteşugurilor, care se aflau la nivelul producţiei casnice; de asemenea, sunt elucidate unele aspecte ale relaţiilor sociale.
В статье рассмотрена хозяйственная и производственная деятельность населения пражско-корчакской и пеньковской культур, определены ее приоритетные виды такие как земледелие и животноводство, и
отмечена роль ремесла, которое находилось на уровне домашнего производства, а также выяснены некоторые аспекты общественных отношений.
On the economic and social level development of the Penkovka and the Prague-Korchak Culture in Moldova.
The article describes the economic and industrial activity of the Prague-Korchak and Penkovka habitants; there were
marked out their main occupations; such as livestock and agriculture, and was pointed out the tole of craft which was
developed in conditions of household production; also there were elucidated some aspects of social relations.
Key words: the Prague-Korchak Culture, Penkovka, agriculture, livestock, household production, social relations.
В Днестровско-Прутском междуречье, т.е. на
территории современной Молдавии, распространены памятники третьей четверти I тысячелетия н.э.
в культурном отношении относящиеся к пеньковским и пражско-корчакским древностям. Уровень
социально-экономического развития их носителей
примерно одинаков, поэтому и рассматривать его
целесообразно совместно.
Основными занятиями населения пеньковской и
прaжско-корчакской культур было земледелие и скотоводство, дополняемые охотничьими, рыбными и
другими промыслами (Баран 1988, 48-49; Приходнюк
1980, 57-62). Большинство исследователей полагают,
что ведущей системой земледелия у славян VI-VII вв.
была подсечно-огневая. Эта система не требовала тягловой силы животных, особых пахотных орудий труда, навоза в качестве удобрения, плодородных земель,
так как она могла применяться на любых землях, если
для нее подходила растительность. В первые же годы
освоения участков подсека давала высокие урожаи.
Она была наиболее выгодной системой земледелия в
условиях первобытного общества.
При рассмотрении земледелия следует учитывать топографию поселений VI—VII вв. Они почти всегда располагались на первых надпойменных
террасах рек, рядом с которыми находились удобные места для пашни и заливные луга, пригодные
для выпаса скота. Это позволяет предположить, что
славяне VI—VII вв. уже осваивали легкие для обраRevista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 89–97

ботки луговые земли, применяя наряду с подсекой
также переложную систему земледелия.
Сущность переложной системы земледелия заключается в том, что пригодные для пашни участки
земли запахиваются, употребляя для этого примитивные упряжные орудия труда типа деревянного
рала. На некоторых поселениях (Селиште, Ханска,
Лопатна) найдены железные наральники от деревянных рал, которые могли применяться для вспашки луговых земель. Славянские наральники сравнительно небольшого размера — длиной 15 — 19 см.
Они изготовлены из цельного куска железа, с лезвием в форме удлиненного треугольника. В одних случаях стороны верхней части загнуты в продольном
направлении таким образом, что образуют узкую
втулку, в других — на верхней, наиболее широкой
части наральника сделаны бортики, удерживающие
наконечник на деревянной основе рала. После нескольких лет эксплуатации поле сохранялось как
залеж, использовалось как пастбище или сенокос.
После того как земля восстанавливала свое плодородие, участок вновь поступал в круговорот: пашня-пастбище-пашня или пашня — сенокос-пастбище-пашня (Войнаровский, Сайко 1990, 111). На
многих поселениях найдены зерна пшеницы, мягкой, карликовой, двузернянки, ржи, овса, ячменя,
пленчатого и голозерного, проса, вики, гороха. На
днищах сосудов и в обожженной обмазке прослежены отпечатки соломы и половы. Исходя из природ-

90

Николай ТЕЛЬНОВ

ных условий наличия плодородных земель, не покрытых лесом, а также существования на протяжении длительного времени в Поднестровье больших
селищ (Рашков-III, Скок) можно предположить, что
более прогрессивная переложная система уже вытесняла во многих районах подсечное земледелие.
Наличие среди злаковых культур разноцикловых растений позволяет исследователям полагать,
что существовала и система севооборота. Очевидно, чередовались посевы озимых и яровых культур.
Данные письменных источников свидетельствуют о
том, что славянское население VI в. обладало большим количеством "... плодов земных, ссыпанных в
кучи, особенно проса и пшеницы" (Мишулин 1941,
253). Зерновые культуры собирали с помощью железных серпов, форма большинства которых близка
современным (Ханска, Одая, Селиште) (Рафалович
1972, 12-113, 206 рис.33,1), а некоторые культуры
и с помощью кос, найденных на городище Зимно,
поселениях Устье, Городок и др. (Баран 1986, 150).
Длина серпов колеблется от 15 до 30 см. По способу крепления к деревянной рукоятке они делятся на
крючковидные и черенковидные. По характеру перегиба лезвия эти серпы очень близки между собой
и принадлежат к ассиметричным, у которых вершина дуги перемещена к основанию.
Косы-горбуши представляют собой массивные
изделия диной около 40 см. с лезвием, немного вогнутым к рабочей поверхности. И пяткой со штырем на конце.
Зерно мололи на ручных жерновах. Жерновые
камни найдены на многих поселениях пеньковской и пражско-корчакской культуры в Молдавии.
Жернова изготовлялись из крупнозернистых пород
камня: песчаника, ракушечника, туфа, кварцита.
Диаметр таких дисков составляет 35—50 см, толщина 7—15 см. В центре некоторых из них сделано
отверстие диаметром 5—8 см. Рабочая поверхность
жерновиков плоская и хорошо заглажена, противоположная сторона и края обработаны менее тщательно.
Подсечно-переложная система ведения сельского хозяйства благоприятствовала развитию животноводства, которое занимало значительное место в
хозяйстве славянского населения VI-VII вв. Маврикий Стратег писал, что славяне имели большое
количество разнообразного скота. Это подтверждают многочисленные находки костей домашних
животных на всех поселениях. Изучение остеологического материала показало, что ведущее место в
хозяйстве занимал крупный рогатый скот, на втором
месте была свинья, на третьем — мелкий рогатый
скот. Найдены также кости лошади и собаки. Такое
же соотношение костей составляет и на поселениях других регионов (Баран 1986, 150). Подобный состав стада типичен для оседлого земледельческого хозяйства. Полагают, что крупный

рогатый скот одновременно был и тягловой силой.
По мнению О.М. Приходнюка, преобладание костей
крупного рогатого скота на пеньковских поселениях является важным аргументом в пользу пахотного
земледелия, животноводство подчинялось нуждам
земледельческого хозяйства Приходнюк 1986, 163).
О существовании охоты свидетельствуют кости
диких животных. Следует отметить, что их число
среди остеологического материала незначительно. Это позволяет говорить о второстепенной роли
охоты по сравнению с приселищным животноводством. Наиболее часто встречаются кости благородного оленя и кабана, затем косули, зайца. Встречены также кости зубра, дикой лошади, дикого осла,
сайги, медведя, бобра и т.д. и различных птиц. О
рыбной ловле свидетельствуют находки рыболовных крючков, костей и чешуи рыб, довольно часто
встречающиеся на поселениях.
Изучая хозяйство славян VI—VII вв., исследователи отмечают, что охота и рыбная ловля не имели
решающего значения в экономике славянских поселений. По их мнению, об этом говорит соотношение
числа находок костей домашних и диких животных,
которое в процентном отношении составляет 85% и
15%. Такое соотношение количества костей домашних и диких животных свойственно славянским поселениям второй половины I тысячелетия н.э. почти
на всем ареале культуры (Рафалович 1972, 124).
Заметное место в экономике славянского общества имело железоделательное производство. На
многих поселениях VI—VII вв. выявлены следы
этого производства в виде железной руды, железного шлака, фрагментов воздуходувных сопел (Скок,
Ханска, Селиште, Одая и т.д.). Непосредственно
сыродутных горнов, твердо датирующихся VI—VII
вв. в Молдавии пока не выявлено, но очевидно, что
их конструкция являлась такой же как и конструкция
железоделательных сооружений более позднего времени VIII—IX вв., которые выявлены и изучены на
таких поселениях как Скок, Ханска, Хлинжень, Петруха и др. (Тельнов 1991, 85-99). Все это достоверно свидетельствует о местном производстве железа.
Производство железа являлось той отраслью хозяйственной деятельности, которая оказывала самое
решительное воздействие на экономику славянского общества. От уровня развития железоделательного производства, его технического совершенства и
масштабов зависело развитие земледелия, ремесла,
военного дела и быта славян. Это и определяло роль
железоделательного производства как ведущей отрасли экономики славянского общества.
Исходя из этого, понятна и важность изучения
вопросов, связанных с производством железа. В
этой связи следует отметить то, что некоторые исследователи на основании выявления на отдельных
поселениях (Гайворон, Григорьевка, Брэнешть) более выраженных следов производства и обработки

Об уровне экономического и социального развития племен пеньковской и пражско-корчакской культур в Молдавии

железа не обоснованно полагают, что существовали
отдельные центры по производству железа и специализация железоплавильного дела (Федоров 1960,
207; Рафалович 1972, 180; Вознесенская 1979, 70).
На наш взгляд, отходы производства выявленные на
многих поселениях указывают, как было уже отмечено, на местное производство железа и, очевидно,
на то, что каждое поселение самостоятельно обеспечивало себя железом. Железоделательное производство, вероятно, находилось в это время еще
на стадии общинного ремесла. Ремесленники работали для удовлетворения нужд прежде всего населения поселка. Так, наличие железоделательных
сооружений и явных следов производства железа на
таких поселениях, как Брэнешть I, Потырка, Скок,
Старый Орхей, расположенных в непосредственной
близости друг от друга, являются доказательством
того, что даже на соседних синхронных поселениях
самостоятельно добывалось железо. Вывод о том,
что поселение Брэнешть было центром выплавки
железа для целей округи, представляется необоснованным.
К сожалению, ни на одном из подвергшихся раскопкам поселений не обнаружены остатки кузниц.
Лишь иногда встречаются кузнечные инструменты
— зубила, пробойники, маленькие наковальни (Лука-Каветчинская, Семенки, Ханска II и др.). Уровень металлообработки славянских племен, судя по
многочисленным анализам готовых изделий, приближался к уровню зарубинецких и киевских племен, несколько отставая от черняховских. В целом
раннеславянские кузнечные изделия отличаются несложной технологией и сравнительно низким качеством исходного сырья. Подавляющее большинство
предметов выковано из кричного железа и малоуглеродистой стали. Видимо, металлодобыча и обработка черного металла находилась в руках кузнецовуниверсалов, а сами ремесла еще не вполне вышли
из общинной стадии (Гопак 1976, 46-56).
На славянских памятниках VI—VII вв. встречаются также изделия из меди, бронзы, серебра.
Следы ювелирного производства в виде обломков
тиглей и литейных форм, шлака цветных металлов
обнаружены на таких поселениях как Хуча, Брэнешть I, Ханска, Селиште (Рафалович 1972, 189203). Полагают, что и в этих случаях изготовлением
ювелирных изделий занимались, очевидно, те же
кузнецы-универсалы. На территорию Восточной
Европы цветной металл поступал в виде слитков
обнаруженных в Хитцах и Селиште, использовались также поломанные вещи и византийские монеты. Изделия из цветных металлов, представленные украшениями и предметами личного убора
встречаются на раннесредневековых славянских
памятниках редко. Их малочисленность объясняется отсутствием в Восточной Европе залежей меди и
олова. Большинство таких находок обнаружено на

91

территории пеньковской культуры. Особенно часто
они попадаются в Среднем Поднепровье, где, как
полагают исследователи, находился центр по их изготовлению (Рыбаков 1953, 23-104). Пальчатые фибулы в рассматриваемом регионе найдены на пеньковских поселениях Ханска II и Селиште, а также
в погребении постчерняховского горизонта на
Данченском могильнике. В наибольшем числе они
встречены в Поднепровье. Головка фибул выполнена в виде розетки, украшенной пятью пальцевыми
отростками. Иногда вместо отростков сделан полукруг с фигурными отверстиями по внешнему овалу.
Ножка у обоих видов застежек удлиненная, ее край
венчает человеческая или звериная головка. Иногда
на корпусе помещены птицеголовые отростки, а на
поверхности — пуансонный и S-видный орнамент.
Из бронзы изготовлены цельнолитые дунайсковизантийские и пластинчатые подвязные фибулы,
обнаруженные также в пеньковских поселениях, таких как Ханска и Селиште. Группу украшений представляют подвески и височные кольца. Височные
кольца изготовлены из тонкой медной проволоки.
Трапециевидные подвески изготовлялись из тонкой
медной пластинки. Они гладкие или украшены выпуклостями. На поселениях VI—VII вв. известны
браслеты с утолщенными концами. Уникальными
находками являются зооморфные и антропоморфные фигурки с поселений Требужень, Ханска II, Селиште и др. Поясные наборы представлены пряжками и накладками от портупей.
Славянские племена VI—VII вв., известные
современникам под именами склавенов и антов,
находились в сложных и далеко не всегда мирных
отношениях с Византийской империей. В первую
очередь это замечание относится к группировкам,
проживавшим в непосредственной близости к Подунавью. Сюда часто попадали вещи дунайско-византийского происхождения, которые, скорее всего, являлись военной добычей, а не предметом торговли.
В этом отношении особенно типичен ряд предметов
из кладов «антских» вещей. Такие изделия характерны для ареала пеньковской культуры, расположенного особенно близко к византийским границам. Здесь
встречаются также фрагменты красноглиняных амфор с глубоким рифлением (Ханска II, Селиште и
др.) и цельнолитые византийские фибулы (Ханска
II, Селиште). Вещи того же круга известны и среди
памятников пражско-корчакской культуры западных
областей Украины (Рашков III, Зимно и др.). Редкими находками на славянских памятниках являются
монеты византийских императоров.
На славянских поселениях немногочисленными
находками представлены предметы вооружения и
конского снаряжения. К ним относятся трехлопастные стрелы «гуннского» и «аварского» типов. Копья,
дротики и лук использовали не только как военное
снаряжение, но и для охоты. На поселении Селиште

92

Николай ТЕЛЬНОВ

найден костяной наконечник стрелы, предназначенный для охоты на мелкую дичь и птицу.
Обнаруженные на поселениях Семенки и Ханска II железные удила принадлежат к типу простых,
без дополнительных отверстий для псалиев.
Из бытовых, широкого функционального назначения изделий, часто встречаются железные ножи.
Они длиной 6–13 см, с прямой спинкой и плоским
черенком.
Обычны подвески-амулеты встреченные на
многих раннеславянских памятниках VI—VII вв.
Чаще всего для их изготовления употреблялись небольшие астрагалы мелкого рогатого скота и свиньи. Верхний край астрагала просверливался, а на
поверхность иногда наносился рисунок из тонких
врезных линий. На селище Ханска II встречены,
подвески из крупных астрагалов лошади.
Гораздо реже встречаются подвески, изготовленные из других костей животного: фаланги (Одая,
Хуча, Скок), зубов (Брэнешть I, Петруха). В амулеты из клыков хищников (волк, лисица) иногда вставлялись бронзовые колечки для подвешивания.
Вообще следует заметить, что значительное
место в хозяйственных занятиях славян занимало изготовление изделий из кости и рога. Нужный
материал в изобилии давали охота и скотоводство.
Орудия и предметы из кости и рога были дешевле и
доступнее металлических. Они могли изготовляться в каждом доме. О значении этих материалов говорит разнообразие предметов из кости и рога, найденных на раннеславянских поселениях Молдавии:
иглы, лощила, шилья-проколки, орудия из рога для
плетения и ремонта сетей, рукоятки ножей, гребни,
накладки на лук, подвески-амулеты, роговые мотыжки для обработки шкур животных. При изготовлении орудий из кости и рога, сырье подвергалось
нескольким операциям: сверлению, обработке ножом, пилой и напильником, полировке, на изделие
наносился орнамент.
С развитием скотоводства у славян в VI—VII
вв. появляются изделия из кожи. Это производство,
как и ткачество, не выходило за рамки домашнего. К
сожалению, в почвенных условиях Молдавии кожа
не сохраняется, и мы вынуждены судить о развитии
кожевенного ремесла лишь на основании косвенных
данных. К числу таких данных относится широкое
распространение к концу VII века костяных шильев-проколок, изготовленных из трубчатых костей
животных. О повседневном и частом их употреблении говорит тот факт, что в заполнении раннеславянских полуземлянок нередко можно встретить
несколько проколок. Одновременно встречаются и
специальные камни-точила из песчаника для заточки проколок (Одая, Брэнешть I, Скок и др.). Довольно редко на поселениях VI—VII вв. встречаются
металлические шилья. Безусловно, значительную
часть продукции кожевенного производства долж-

ны были составлять многочисленные ремни для
упряжи и вооружения.
Среди отраслей домашнего ремесла у носителей раннесредневековых славянских культур были
распространены прядение и ткачество, обработка
камня, кости, дерева и др., о чем свидетельствуют
многочисленные находки глиняных пряслиц и грузил, проколок и игл, деревообрабатывающих инструментов и т.п.
По сведениям древних авторов, славяне VI—VII
вв. были одеты в платья из льняного и конопляного
полотна и шерсти. Прядение и ткачество являлись
одним из наиболее распространенных домашних
занятий. Им занимались женщины в каждой семье.
Материалы с раннеславянских поселений VI—
VII вв. в Днестровско-Прутском междуречье позволяют восстановить почти полностью процесс изготовления ткани. После предварительных операций,
таких как отмачивание и трепка лен и коноплю обрабатывали особыми гребнями, вычесывая крупные
частицы стебля и удаляя инородные включения.
Такая же операция проделывалась и со стриженой
шерстью. В слое поселения Хуча был найден крупный гребень длиною в 8,5 и шириною в 5 см.. изготовленный из кости животного. По форме этот
гребень очень близок к гребням для прочесывания
конопли, которые еще можно встретить в селах и в
настоящее время.
Для получения нити из пряжи применялись деревянные веретена с керамическими грузиками-пряслицами. Пряслица представляют одну из наиболее
многочисленных находок на всех раннеславянских
поселениях Молдавии. Пряслица изготовлялись из
керамического теста того же состава, что и посуда.
Поверхность их тщательно заглаживалась, а иногда
покрывалась лощением. Размеры пряслиц по наибольшему диаметру колеблются в пределах от 2, 5 до
5 см. Высота — в пределах 2–4 см. Диаметр отверстия — от 0,6 до 0,9 см. По форме пряслица могут
быть биусеченноконические, цилиндрические, дисковидные и плоские, выточенные из стенки сосуда.
Для получения ткани употреблялся, по всей
вероятности, горизонтальный ткацкий станок. Об
этом говорят находки на поселениях Брэнешть I,
Ханска, Скок костяных цилиндров-юрков с прорезанными в них отверстиями для равномерного параллельного распределения нитей при сучении и
сновании ниток.
На селищах Ханска II, Одая, Селиште, Скок на
фрагментах керамики сохранились отпечатки ткани, которые могут дать представление о характере
ткани, шедшей на изготовление одежды. Это, судя
по отпечаткам, довольно тонкое полотно с прямым
переплетением. Так как характер отпечатков тканей
на всех поселениях одинаков, то можно допустить,
что такой вид полотна был основным или одним из
основных.

Об уровне экономического и социального развития племен пеньковской и пражско-корчакской культур в Молдавии

С процессом обработки шерсти связаны и находки «коньков» изготовленных из костей крупного
рогатого скота, которые использовались для разглаживания полотнищ шерстяной ткани или кожи.
На раннеславянских поселениях Молдавии найдено очень мало орудий, специально предназначенных для обработки дерева (Рафалович 1972, 213).
Практически в настоящее время невозможно представить ассортимент деревянных изделий, бытовавших на селищах VI—VII вв.
Об изготовлении деревянных ложек может свидетельствовать находка на поселении Ханска железного ложкаря. Довольно интересное сверло найдено
на поселении Одая. Сверла найдены также на поселении Ханска и Скок.
О масштабах обработки дерева говорит и широкое использование деревянных конструкций при
строительстве жилых и хозяйственных сооружений.
В этом случае главным орудием обработки дерева
являлся топор.
Техника изготовления глиняной посуды в третьей
четверти I тысячелетия н.э. испытывает значительный спад по сравнению с гончарством провинциально-римских культур, но вполне соответствует производству керамики киевской культуры. Славянские
мастера изготавливали горшки, сковороды и миски,
пользуясь исключительно приемами ручной лепки,
без гончарного круга. Керамика обжигалась. Как правило, на открытом огне, а не в специальных горнах.
Очевидно, невысокий уровень производства керамики в славянском обществе соответствовал господствовавшим здесь натурально-хозяйственным отношениям. Эти условия явно отставали от товарного
керамического производства черняховской культуры.
Вообще же, в вопросах развития хозяйства у
славян в рассматриваемое время, на наш взгляд, более обоснованным представляется мнение И.П.
Русановой, которая полагает, что хозяйство на
протяжении всей второй половины I тысячелетия
н.э. носило натуральный характер. По ее мнению,
с чем согласны и мы, никаких данных о широком
развитии ремесла и торговли для этого времени
нет. Она справедливо считает, что в VI-VII вв. были
развиты домашние производства — изготовление
глиняной посуды лепным способом, прядение и
ткачество, деревянное строительство, примитивная
обработка кости и камня, добыча железной руды, и
изготовление из железа мелких предметов хозяйственного назначения (Русанова 1976, 51). Было
знакомо населению и литье из бронзы, о чем говорят находки лычек и каменных формочек для отливки мелких украшений (Селиште, Дэнчень). Но
широкого распространения бронзолитейное дело не
имело, вещей из бронзы известно очень мало. Да и
далеко не все вещи, найденные на поселениях, были
изготовлены на месте. Многие из них попали туда в
результате торгового обмена или военных походов.

93

Лишь в конце I тысячелетия н.э. совершенствование земледелия привело к развитию ремесел.
Повышение продуктивности земледелия создавало прибавочный продукт и позволяло части населения не заниматься непосредственно сельским
хозяйством. В VIII—IX вв. появились условия для
выделения ремесленников и постоянной дружины.
Индивидуальное ведение хозяйства и удачные военные походы привели к имущественному расслоению населения.
Особого внимания заслуживают вопросы социального развития славянского населения пражскокорчакской и пеньковской культур. В литературе
высказаны различные мнения по этим проблемам.
Так И.П. Русанова и Б.А. Тимощук считают, что
для пражско-корчакской культуры характерны в
основном небольшие родовые поселки, в пределах
которых жители вели совместное хозяйство, базирующееся на подсечном земледелии, и не выходили
за пределы семейной общины. По их мнению, только на больших, более поздних селищах, население
проживало в индивидуальных усадебных хозяйствах, объединяющихся по принципу сельской общины (Русанова 1976, 48-53).
Другие исследователи, в частности В.Д.Баран
и О.М. Приходнюк, полагают, что у славян в VI—
VII вв. процесс сложения соседской общины был
определяющим. Свое мнение они обосновывают
исследованием на Среднем Днестре больших поселений насчитывающих до 100 жилищ, таких как
Рашков III, Бакота и др. По их мнению, на таких
поселениях одновременно могло существовать 20
— 35 жилищ. На поселении Рашков III В.Д.Баран
выделяет от 7 до 9 отдельных групп жилищ, принадлежавших патриархальным семьям на разных
этапах существования этого поселения. Он полагает, что зарождается тенденция к выделению индивидуальных жилищ-дворов, но они на большинстве поселений представлены, лишь единичными
жилищами. Основной экономической ячейкой славянского общества V—VII вв. можно считать большую патриархальную семью. В нее на Рашковском
поселении входило от двух до семи малых семей.
Каждая большая патриархальная семья представляла собой отдельную хозяйственную единицу — со
своим двором, и хозяйственными постройками. В
которых преимущественно содержались продукты
питания. Последние использовались коллективно,
всей семьей, о чем говорит всегда меньшее количество ям, чем жилищ в группе. Таких патриархальных семей на Рашковском поселении В.Д.Баран,
исходя из его планировки, выделяет в первом хронологическом периоде 8 и 1 индивидуальное хозяйство, во втором — 7 и 3 индивидуальных хозяйства,
в третьем  — 9 и 5 индивидуальных хозяйств. По
его мнению, это позволяет рассматривать славянские селища раннего средневековья V—VII вв. как

94

Николай ТЕЛЬНОВ

переходную форму от первобытно-соседской к соседской общине. В ней большие патриархальные
семьи, наряду с выделившимися малыми семьями,
выступают между собой в экономической области
как соседи. Внутри они еще сохраняют черты родового-общинного строя, как в хозяйственной, так
и в семейной жизни, представляя собой замкнутые
коллективы людей, ведущих натуральное хозяйство
(Баран 1986, 147-149).
Б.А. Тимощук полагает, что в результате естественного роста населения в общинах VI—VII вв.
образовывались все новые и новые патриархальные
семьи, которые селились рядом с более древними
патриархальными семьями, образуя одно большое
поселение. Примером такого поселения может
служить поселение Рашков III. По его мнению,
стремление новообразованных патриархальных семей устраивать свои поселки рядом с материнским
можно объяснить тем, что в общинах VI—VII вв.
были еще довольно прочными кровнородственные
связи, которые скреплялись общей собственностью
на землю, общим управлением, совместными формами материального производства, равным распределением общественного продукта, едиными обычаями и верованиями. Здесь еще не было разницы
между общей собственностью на обрабатываемые
земли и другими угодьями, которые также находились в общем пользовании. Каждая патриархальная
семья тогда еще не располагала необходимыми условиями для самостоятельного обособленного существования. Ее поселок еще не представлял собой
отдельный жилищно-хозяйственный комплекс. По
мнению Б.А. Тимощука, возникновение такого типа
комплексов относится к следующей стадии развития общества.
Б.А. Тимощук также полагает, что нельзя принимать отдельно расположенные на поселениях жилища за индивидуальные хозяйства. Он считает, что
индивидуальные хозяйства должны обладать комплексом хозяйственно-производственных построек,
без которых в условиях господства натурального
хозяйства они существовать не могли. Такие постройки, например, возле отдельных жилищ поселения Рашков III не обнаружены, и нет оснований,
по его мнению, их относить к индивидуальным хозяйствам, как это делает Д.Д. Баран (Тимощук 1995,
131-132).
Совместная, т.е. коллективная хозяйственная
деятельность в большесемейных общинах VI—VII
вв. по мнению Б.А. Тимощука нашла отражение в
археологических материалах. К ним, например, по
его мнению, принадлежат коллективные хранилища, раскопанные на поселении Кодын (Тимощук
1995, 132).
Б.А. Тимощук полагает, что при натуральном
хозяйстве патриархальные семьи могли строить
коллективные хранилища лишь в том случае, если

они вели безраздельное совместное хозяйство, сообща обрабатывали землю, а выращенный урожай
частично распределяли между брачными семьями,
о чем свидетельствуют ямы-погреба индивидуального пользования, располагавшиеся в жилищах или
около них, а оставшаяся часть урожая составляла
общинный запас и собиралась в общественных хранилищах. Совместная хозяйственная деятельность
в общинах VI—VII вв. по мнению Б.А. Тимощука
подтверждается также наличием общинного ремесла (Тимощук 1995, 132).
О.М. Приходнюк считает, что пеньковское
общество переживало интенсивный процесс разложения патриархальной семьи, сменявшейся территориальной общиной. По его мнению, переход
от семейной к территориальной общине отражен
в археологическом материале. В одних случаях
хозяйственные комплексы и подсобные сооружения концентрировались компактными группами на
одном из периферийных участков селищ (Будише,
Хатцы и др., для Молдавии это Дэнчень), а в других — вблизи жилищ (Кочубеевка, Семенки и др.).
Групповое расположение хозяйственных ям и подсобных построек может свидетельствовать, по мнению О.М. Приходнюка, о тесных родственных и хозяйственных связях жителей поселка. Сами поселки
можно рассматривать как общий двор патриархальной семьи (Приходнюк 1986, 165). По его мнению,
поселения, где подсобные постройки входили в состав индивидуального хозяйства, отражают такое
состояние большой семьи, когда производство оставалось обобществленным, а конечный продукт производства распределялся между членами общины.
Промежуточным звеном между предполагавшимися двумя формами хозяйственных отношений
в рамках славянской общины, по мнению О.М. Приходнюка, является положение, когда господствует
общественное производство и распределение, но
частично конечный продукт распределяется между
членами общины. Это, по его мнению, наблюдается
в тех случаях, когда на одном и том же поселении
большинство хранилищ находится обособленно, а
меньшее количество — возле жилищ. Наиболее наглядно в Молдавии это наблюдается на поселении
Селиште.
В.Д. Баран и О.М. Приходнюк предполагают у
славян V—VII вв. наличие дружинной и племенной
верхушки. Они также считают, что уже в это время
происходило возникновение ремесла и отделение
ремесла от земледелия (Баран 1986, 149-151; Приходнюк 1986, 164-165).
Вместе с тем следует отметить, что на полностью раскопанных поселениях VI—VII вв. не обнаружено ни одного жилища, которое выделялось бы
из общей массы своей конструкцией, размерами,
внутренним убранством, хозяйственно–бытовым
комплексом или особым расположением.

Об уровне экономического и социального развития племен пеньковской и пражско-корчакской культур в Молдавии

Это важный показатель того, что в славянском
обществе VI—VII вв. еще не сложились условия
для социально-имущественного расслоения. Вместе с тем очевидно и то, что славянское общество
VI—VII вв. не стояло на месте, оно хотя и медленно,
но развивалось, усложнялась его социальная структура. Определенным показателем этого процесса
являются городища–убежища, такие как Зимно, Хотомель, которые начали строить наиболее развитые
общины где-то в VII веке.
В целом же можно отметить, что каждая соседско-родовая община VI—VII вв. полностью была
приспособлена к самостоятельному существованию. Экономические связи между этими общинами
были слабыми, так как каждая из них удовлетворяла
свои потребности собственным производством. Все
необходимые для жизни предметы изготовлялись в
каждой общине. Производство орудий труда и предметов быта из дерева, кости, камня и глины было
доступно для каждого члена общины. В каждой
общине имелся кузнец-универсал, который работал для удовлетворения потребностей общины. Для
характеристики общинной знати у нас практически
нет данных.
Славянские общины VI—VII вв. в основной
своей массе являлись замкнутыми коллективами,
самостоятельно вели свое хозяйство и обеспечивали себя всем необходимым. Внутри же самих общин количество населения вследствие естественного прироста постоянно увеличивалось. Оно росло
до определенного предела и со временем в общине
создавалось относительное перенаселение, наступал экономический кризис. Единственным выходом
из этого кризиса в то время было переселение части
патриархальных семей за пределы своей общины.
Оседая на новых землях, славяне сохраняли свой
общественный строй, основывали общины по типу
тех, из которых они вышли. По словам Прокопия,
славяне VI в. — «не управляются одним человеком…
не имеют… единого начальника», т.е. они не знали
единодержавной власти. Их общественная жизнь
протекала в пределах границ своих общин, над ними
не было центральной власти, аппарата принуждения
и органов правосудия. Каждая община представляла
самостоятельный социальный микроорганизм. У славян VI—VII вв. могли существовать лишь временные
военные союзы. Один из таких союзов — антский во
главе с князем Божем — известен из византийских
источников (Скржинская 1957, 26).
Военные союзы славян расформировывались,
как только заканчивался военный поход. Общины
тогда еще не располагали достаточным прибавочным продуктом, позволяющим постоянно содержать воинов-дружинников. Власть военных вождей,
возглавлявших временные военные союзы, еще не
стояла над обществом и не подавляла самостоятельности отдельных общин.

95

Общественная жизнь славянского общества
того времени была тесно связана с религией, которая соответствовала уровню развития общественной жизни. По свидетельству византийских
авторов и других источников, славяне VI—VII вв.
были язычниками. «Они чтут нимф и другие божества, складывают им жертвы и при помощи этих
жертв совершают гадание» (Прокопий из Кесари
1950, 297). Это указывает на то, что славяне почитали силы природы, от которых зависело жизнеобеспечение людей. Они обожествляли солнце, огонь,
воду, дождь, ветер, молнию и т.д., а также почитали
божеств покровителей земледелия, животноводства
и других сфер деятельности. Культовые места, где
совершались жертвоприношения языческим богам,
археологически практически не изучены. Полагают,
что культовое строительство у славян этого времени
еще не практиковалось, а свои жертвоприношения
они совершали у священных деревьев, камней, водных источников и т.д. (Котляревский 1868, 93).
Важным источником для рассматриваемых вопросов мог бы служить погребальный обряд. Погребения составляют отдельную группу славянских
древностей. Но, к большому сожалению, по сравнению с поселениями они менее изучены, сведения о
них отрывочны и нередко малодостоверны.
На изучаемой территории славянские могильники, относящиеся ко времени ранее конца IX в.,
еще пока не выявлены. И.А. Рафалович объясняет
отсутствие славянских могильников до конца IX в.
тем, что в связи с непрочностью освоения новых
территорий, постоянно существовала опасность военных нападений противника и осквернения могил.
Чтобы было легче уберечь от этого могильники,
они были общими для нескольких поселений, т.е.,
вероятно, являлись племенными кладбищами. Примером такого могильника, по его мнению, является могильник Сэрата-Монтеору, расположенный в
Румынии, который содержал большое количество
погребений и не был связан с каким-либо определенным раннеславянским поселением (Рафалович
1972, 214-215). Но исследователь также отмечает,
что в процессе освоения новых земель и продвижения к Балканам, славяне должны были оставлять
и единичные погребения или группы погребений.
К подобным единичным погребениям он относит
погребение на поселении Селиште и ритуальное
захоронение на поселении Ханска III (Рафалович
1972, 215-218). Г.Б. Федоров считал, что, несмотря
на то, что погребальные памятники ранних славян
на территории Днестровско-Прутского междуречья
не выявлены, обряд погребения являлся таким же,
как и на могильниках этого времени с территории
Румынии в связи с идентичностью славянской материальной культуры этого региона. Исходя из этого,
для характеристики погребального обряда славян
Днестровско-Прутского междуречья в своей ра-

96

Николай ТЕЛЬНОВ

боте он приводит подробное описание славянских
могильников с территории Румынии, которые представлены в основном трупосожженниями (Федоров
1960, 193-203).
Что касается могильников пражско-корчакской
и пеньковской культур на других территориях, то
там дело также обстоит не лучшим образом. Так
по данным С.С. Гамченко, для корчакских погребений на Волыни характерны бескурганные трупосожжения в каменных ящиках, раскопанные им в
окрестностях сел Корчак, Катериновка и Перлевка
по берегам р. Тетерев и ее притоков (Петров 1963,
23-28). И.П. Русанова, уделившая много внимания
исследованиям корчакских древностей, пришла к
выводу, что такие каменные ящики представляют
собой остатки разрушенных печей-каменок (Русанова 1973, 26).
По мнению О.М. Приходнюка, вызывает сомнение мысль о биритуальности пеньковского погребального обряда, высказанная А.Т. Смиленко,
И.П. Русановой и В.В. Седовым (Славяне Юго-Восточной Европы 1990, 227). По его мнению, она базируется на наличии нескольких скелетов «с металлическими украшениями пеньковского типа», раскопанных А.В. Бодянским в Днепровскоам Надпорожье и И.А. Рафаловичем в Молдавии. Учитывая,
что Надпорожье и Молдавия были территориями
стыков славян с кочевниками, вполне вероятно, что
последние, проникнув в славянскую среду, восприняли черты материальной культуры пеньковского
населения, сохранив свой погребальный обряд. Во
всяком случае, ингумация у славян на основных
территориях их проживания не обнаружена.
Кроме того, на некоторых могильниках из ареала пражско-корчакских и пеньковской культур
встречаются как ранние VI—VII вв. так и поздние
погребения, этапа Луки-Райковецкой. В тех случаях, когда керамический материал в захоронениях
отсутствует или представлен маловыразительными
фрагментами, трудно твердо установить их культурную принадлежность. Такие могильники известны
у сел Хорск, Тетеревка, Шумск, Великая Андрусовка и в некоторых других местах.
Для всех территорий распространения славянских культур типичен обряд кремации на стороне с
последующим помещением кальцинированных костей в неглубоких, круглых или овальных в плане
ямках диаметром 0,4 — 0,6 м и глубиной 0,4 — 0,7
м от современной поверхности. Встречаются урновые и безурновые могилы. Урны заполнены кальцинированными костями, золой, углем и т.п. Иногда
находят и очищенные от погребального костра захоронения. Нередко верхние части урн разрушены
вспашкой. Иногда они сопровождаются фрагментами керамики, бусами, пряжками, ножами и т.п.
Урновые и ямные погребении исследовались
на пражско-корчакских могильниках Шумск, Са-

рашевка, Суемцы, Хотомель, Хорск, Ужгород; на
пеньковском могильнике в Великой Андрусовке и
многих местах Днепровского Надпорожья.
В отдельных захоронениях найдены ритуальные сосуды. Очень редко урны были перекрыты
плоским камнем или сковородской. На пражскокорчакских могильниках, таких как Шумск, Хотомель, Хорск известны сожжения под перевернутой
урной. Перевернутые вверх дном урны встречаются
и среди пеньковских древностей. На большинстве
славянских могильников исследовано до 10 захоронений.
Большинство славянских могил отличается
бедностью инвентаря. Чаще всего встречаются
фрагменты керамики и лишь иногда оплавленные
стеклянные бусы, пряслица, ножи, фибулы и т.д. То
есть, среди погребений нет бедных и богатых, что,
по-видимому, свидетельствует об отсутствии сколько-нибудь значительного имущественного и социального расслоения внутри общин.
Таким образом, в заключение можно отметить,
что социально-экономической ячейкой жизни славянского общества в VI—VII вв. была большесемейная или соседско-родовая община, являвшаяся
сообществом родственных патриархальных семей,
объединенных, прежде всего общностью происхождения. Основными занятиями славян в это время
были подсечно-переложное земледелие и скотоводство, которые обеспечивали в основном только нужды своей общины. Из-за слабого развития производительных сил и естественного прироста населения
в определенное время в общинах создавалось перенаселение, которое приводило к отселению части
семей на другие земли.
В общинах господствовало коллективное производство продукции и ее общественное распределение среди членов общины. Еще не наблюдалось
социально-имущественного расслоения, не сложились индивидуальные хозяйства, не сформировалось дружинное сословие и отсутствовал аппарат
принуждения. Административные, военные и религиозные функции находились в руках старейшин.
Центральной власти над общинами также еще
не было. Военные союзы, создавались с теми или
иными целями, являлись временными, не имели
прочной экономической базы и быстро распадались. Все это указывает на первобытнообщинные
отношения в славянском обществе в VI — VII вв.
Лишь позднее, к концу I тысячелетия, экономическое и социальное развитие населения, распространение плужного земледелия, появление ремесла,
возникновение индивидуальных хозяйств, зарождение имущественной дифференциации, выделение дружины, образование прочных союзов племен
создали предпосылки для появления классов и государства.

Об уровне экономического и социального развития племен пеньковской и пражско-корчакской культур в Молдавии

Библиография

97

Баран 1986: В.Д. Баран, Пражская культура. Археология Украинской ССР. Том. 3 (Киев 1986), 135-153.
Баран 1988: В.Д. Баран, Пражская культура Поднестровья (Киев 1988).
Вознесенская 1979: Г.А. Вознесенская, Техника кузнечного производства у восточных славян в УШ-Х вв. СА 2, 1979, 70-76.
Войнаровский, Сайко 1990: В.Н. Войнаровский, М.Н. Сайко, Рынок в системе хозяйственнования населения Северной
Буковины в I тысячелетии н.э. В сб.: Традиции и инновации в материальной культуре древних обществ (Москва 1990),
110-121.
Гопак 1976: В.Д. Гопак, Техника кузнечного ремесла у восточных славян во второй половине I тысячеления н.э. (Днепровско-Днестровское междуречье). СА 2, 1976, 46-56.
Котляревский 1868: А. Котляревский, О погребальных обрядах древних славян (Москва 1868).
Мишулин 1942: А.В. Мишулин, Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских авторов по VII в.н.э. ВДИ
1, 1941, 231-280.
Петров 1963: В.П. Петров, Памятники корчакского типа (По материалам раскопок С.С. Гамченко). МИА 108, 1963, 16-38.
Приходнюк 1980: О.М. Приходнюк, Археологiчнi пам'ятки Среднього Поднипров'я VI—IX ст. н.э. (Киев 1980).
Приходнюк 1986: О.Г. Приходнюк, Пеньковская культура. Археология Украинской ССР. Том 3 (Киев 1986), 153-167.
Прокопий из Кесари 1950: Прокопий из Кесари, Война с готами (Москва 1950).
Рафалович 1972: И.А. Рафалович, Славяне VI—1Х вв. в Молдавии (Кишинев 1972).
Русанова 1973: И.П. Русанова, Славянские древности VI—IX вв. между Днепром и Западным Бугом. САИ. Вып. Е1-25
(Москва 1973).
Русанова 1976: И.П. Русанова, Славянские древности VI—VII вв. (Москва 1976).
Рыбаков 1953: Б.А. Рыбаков, Древние русы. СА 17, 1953, 23-105.
Скржинская 1995: Е.Ч. Скржинская, О склавинах и антах, Мурсианском озере и Новиетуне. Византийский Временник
12, 1957, 23-30.
Славяне Юго-Восточной Европы 1990: Славяне Юго-Восточной Европы в предгосударственный период (Киев 1990).
Тельнов 1991: Н.П. Тельнов, Славянские железоделательные сооружения в Молдавии. В сб.: Хозяйственные комплексы
древних обществ Молдовы (Кишинев 1991), 85-99.
Тимощук 1995: Б.А. Тимощук, Восточные славяне: от общины к городам (Москва 1995).
Федоров 1960: Г.Б. Федоров, Население Прутско-Днестровского междуречья в 1 тысячелетия н.э. МИА 89 (Москва 1960).
Николай Тельнов, доктор истории, Центр археологии, Институт культурного наследия, Академия наук Молдовы.
Бул.Штефан чел Маре 1, МД-2001, Кишинэу, Республика Молдова.

КРЕСТЫ — РЕЛИКВАРИИ В КОНТЕКСЕ КУЛТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ
КОНТАКТОВ ПРУТО-ДНЕСТРОВСКОГО РЕГИОНА В XI—XVI ВВ.
Светлана РЯБЦЕВА, Кишинэу

Crucile — encolpioane în contextul contactelor istorico-culturale din spaţiul pruto-nistrean în sec. XI—XVI.
În prezentul articol se analizează crucile-encolpioane descoperite în spaţiul pruto-nistrean. Un fragment de cruciuliţă
de tip bizantino-danubian datat în sec. XI, cu o imagine specific reliefată a Maicii Domnului Oranta având coroana din trei părţi componente provine din aşezarea de la Hansca. Producerea pieselor similare se leagă de regiunea
Dunării de Jos. În perioada sec. XII/XIII-XVI în spaţiul analizat sunt răspândite encolpioane de tip vechi rusesc, cu
imagini în relief realizate prin sudare sau prin turnare. În anumite cazuri, în spaţiul pruto-nistrean se întâlnesc piese
turnate după modelul crucilor-relicvar din perioada premongolă, refăcute în cruci simple de purtat la gât. Importul
din regiunile limitrofe a relicvelor şi obiectelor creştine de uz personal are o importanţă deosebită în legătură cu faptul
că procesul de constituire a bisericii locale a fost îndelungat şi dificil, prima menţiune despre Mitropolia Moldovei de
rit creştin ortodox atestându-se abia către anul 1386.
В статье анализируются находки крестов — реликвариев, происходящие с территории Пруто-Днестровского региона. Створка небольшого креста византийско-дунайского облика XI в. (со специфическим
рельефным изображением Богоматери Оранты с трехчастной «короной»), происходит с поселения Ханска. Производство подобных крестов связывается, с регионом Нижнего Подунавья. С XII-XIII по XVI вв. в
рассматриваемом регионе получили распространение энколпионы древнерусского облика, как с черневыми,
так и литыми рельефными изображениями. В ряде случаев, в Пруто-Днестровском регионе встречаются
отливки с крестов - реликвариев домонгольского времени, переделанные в нагрудные кресты. Поступление
извне реликвий и предметов личного христианского благочестия было тем более важным, что церковное
устроительство шло достаточно медленно и трудно, первое упоминание о собственной православной
Молдавской Митрополии относится лишь к 1386 г.
Crosses — reliquaries in the context of historical and cultural contacts in the Prut-Dniester region in XI—
XVI centuries. The paper analyzes the findings of crosses – reliquaries from the territory of the Prut-Dniester Region.
The only find is a cross of Byzantine-Danube appearance (with the image of Virgin Mary Orans, with a three-part
“crown” of a form known during the 11th c.), is known from the settlement of Hansca. Production of similar crosses
has been linked to the region on the Lower Danube. Starting from the 12th-13th until the 16th c., a series of encolpia
of early Rus’ provenance with nielloed or cast images were disseminated there. Moreover, finds from the Moldavian
period include cast metal copies of Pre-Mongol originals modified into simple crosses. Admission outside of relics and
items of personal Christian piety was the more important that the formation of the church organization went fairly
slow and difficult, the first mention of own Orthodox Moldovan Metropolitan Church applies only to 1386.
Key Words: the Prut-Dniester Region, cultural contacts, crosses – reliquaries.

Культ святых реликвий был весьма важен для
средневековой церкви в целом, и для человека
эпохи средневековья в частности. Традиция обретения святынь связана с культом Честного креста
Господня, святых мощей, c посещениями святых
мест. Культ святых мощей фиксируется уже со II
в.н.э. (Беляев 1998, 270). Реликвии обретались,
разыскивались, покупались, за ними совершались
путешествия и паломничества, из-за них даже разRevista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 98–107

горалась вооруженная борьба. Постановлением
VII Вселенского собора 787 г. епископы, освятившие храм без мощей подвергались извержению.
Кроме того, предписывалось вложить мощи в храмы, освященные без них. Известные почитаемые
реликвии дробились и переносились из одного
города в другой, происходила канонизация новых святых и обретение новых останков (Уханова
2003, 132).

Кресты — реликварии в контексте культурно-исторических контактов пруто-днестровского региона...

Уже с V в. получают распространение и амулеты с частицами мощей (Иванов 2003, 122). В доиконоборческий период VI-VII вв. складываются и
первые иконографические типы крестов-реликвариев. Восстановление традиции ношения крестовреликвариев связывается рядом исследователей с
деятельностью в X — XII вв. мелькитских культовых центров (Залеская 1988, 93-98). На основе восточно-средиземноморских образцов в балканском
регионе вырабатывались местные, подчас упрощенные типы крестов-реликвариев. С XI в. самобытное
производство крестов-реликвариев складывается и
на Руси. За подобными византийскими и древнерусскими крестами в литературе закрепилось название
кресты-энколпионы. В Византии энколпионами
(έγκόπιον) называли предметы различной формы,
носимые на груди (кресты, медальоны, коробочки)
с реликвиями или молитвенными надписями, служившие их владельцам фалактериями (оберегами)
(Корзухина, Пескова 2003,7).
Таким образом, формируется два основных варианта хранения реликвий и приобщения к ним.
Они могут выступать как в качестве персональной
святыми, вложенной в предметы личного христианского благочестия (реликварии, энколпионы, мощевики), так и храмовой святыни, предназначенной
для освящения храма и совершения богослужения
(Мусин 2003, 365).
Данная работа посвящена рассмотрению группы крестов-реликвариев, происходящих с территории Пруто-Днестровского региона.
До сих пор с территории современной Республики Молдова нам известна лишь одна находка створки
креста-энколпиона, выполненного в подунайских,
византийских в своей подоснове традициях.
В 1977 г. на поселении Ханска была найдена
створка небольшого (4.7х2,5 см.) литого из медного сплава прямоконечного креста с рельефным изображением Богоматери Оранты (Хынку 1978, 470.
рис. на с. 469; Hîncu 2003,121; Postică 1995, 61, fig.)1.
Наружная сторона створки обрамлена невысоким
бортиком, таким образом, изображение оказывается
заключенным в своеобразный ковчег (рис.1.1). Петли, предназначенные для шарнирного крепления,
обломаны, в верхней части створки (в правом углу)
расположено аккуратное круглое отверстие. Это отверстие, вероятно, служило для подвешивания или
иного крепления (возможно, на твердую основу)
створки, утратившей свою парность. Подобные, но,
как правило, более маленькие отверстия в створках
встречаются и на целых экземплярах реликвариев. Так в 1993 г. на Троицком X раскопе Древнего

99

Новгорода (в слое 20-х гг. — конца XI в.) был обнаружен целый энколпион этого же типа (рис.1.2).
На лицевой сворке креста изображена Богоматерь
Оранта, на оборотной — препоясанный Христос.
Обе створки пробиты в нижней части (Корзухина,
Пескова 2003,45, кат.3, таб.5,3; Пескова 2007, 268)2.
Отличительной чертой изображения Богоматери на крестах рассматриваемого типа является размещение над ее головой своеобразной композиции
— «короны» с тремя высокими зубцами (рис.1). На
более тщательно проработанной створке креста с
подобным изображением из Новгорода заметно,
что «зубцы» короны имеют явно выраженные растительные очертания и напоминают снопы колосьев
или ветви дерев (кипарисов?). Еще один растительный элемент читается под правой рукой Богоматери, изображенной на кресте, найденном в Новгороде (Пескова 2007, 268-269, рис. 1, 2а).
Руки Богоматери на кресте из Ханска изображены обобщенно, ладони не переданы вовсе, рядом
с руками расположены схематические рельефные
изображения, возможно, являющиеся упрощенными репликами бюстов святых или искаженными при
отливке изображениями кипарисов. Для территории
Восточной Европы кресты-реликварии, аналогичные найденным в Ханска и Новгороде являются
редкими находками. Данные кресты принадлежат к
достаточно обширной группе энколпионов, характерных для Подунайского региона и представляющих собой один из вариантов широко распространенных в этих землях византийских крестов-реликвариев (Пескова 2007, 227; Атанасов 2007, 212-217,
300-309; Дончева-Петкова 2008, 280-282) (рис.1).
Иконографической основой большей части византийских рельефных крестов-реликвариев являются изображения распятого Христа в колобии с
предстоящими (на лицевой створке) и Богоматери в
типе оранты с четырьмя святыми, как правило, евангелистами (на оборотной створке), сопровождаемые краткими греческими надписями. На крестах
основного иконографического типа погрудные изображения евангелистов, дополняющие центральное
изображение Богоматери Оранты, заключены в круглые медальоны. Такие кресты-реликварии широко
распространены во всех уголках восточнохристианкого мира. В Карпато-Балканском регионе кроме изделий, относимых к общераспространенным
крестам византийской работы, исследователи выделяют и местные подражания им, таковы например,
кресты из Дрэстэр, Руйно, Цар Асен, Ветрен, Мачин, Средище, Пэкуюл луй Соаре, Нуфару, Диногеция и др. центров Северо-Восточной Болгарии и

1 Крест хранится в коллекции Национального Музея Археологии и Истории Молдовы, пользуясь случаем, хочу выразить глубокую благодарность сотрудникам музея Е.Н. Сава, А.И. Болдуряну, И.С.Теньтюк и И.Г. Власенко за предоставленную возможность ознакомиться с собранием энколпионов.
2 Приношу так же глубокую благодарность с.н.с. ИИМК РАН А.А. Песковой за ценные консультации и помощь.

100

Светлана РЯБЦЕВА

Румынской Добруджи (Атанасов 2007, 213, обр. 4850, табл. XIX, LXI; Дончева-Петкова 2008, 280, обр.
4; Diaconu, Baraschi 129. fig. 100-109; Ştefan, Barnea,
Comşa, 362, fig. 193). На них отсутствуют надписи,
изображения святых не окружены медальонами.
Кроме того, частыми находками в Нижнем
Подунавье являются более упрощенные и миниатюрные (по сравнению с представленными выше)
варианты энколпионов, как правило, лишенные
изображений святых на боковых ветвях. Небольшие кресты разных иконографических вариантов,
происходящие из Преслава, епархиального центра
Дрэстр, а также из крепостей Пэкуюл луй Соаре,
Диногеция, Средище, Капидава, Исакча, Брадвари, монастыря у с. Равна, также являются, по всей
видимости, местными репликами византийских
энколпионов (Атанасов 2007, 212-215, обр. 51-58,
таб. XX, LXII, LXIII; Пескова 2007, 276; ДончеваПеткова 2008, 281; Diaconu, Vilceanu 161, pl. XXIX3,4; Mănucu-Adameşteanu 1984, 375-380, pl.I-1, III3, VII-1.2). Один из иконографических вариантов
этих миниатюрных крестов-реликвариев представлен интересующими нас крестами с изображением
препоясанного распятого Христа на одной створке
и «коронованной» Богоматери.
К настоящему времени известно уже более
полусотни экземпляров крестов, с Богоматерью в
трехчастной «короне», аналогичных найденному в
Ханска (Дончева-Петкова 2008, 281). Они представлены как целыми экземплярами, так и отдельными
створками. Кроме того, есть информация о более
чем десятке крестов-тельников, отлитых в формах,
изготовленных путем оттискивания в глине лицевой или оборотной створки таких крестов (Пескова
2007, 281). Основная масса энколпионов этого типа
происходит из памятников Болгарии (Плиска (2
экз.), Преслав (2 экз.), Дрестр, Дуранкулак, Разград,
Силистра (3 экз), Стырмен, Руйно (2 экз.), Средище, Царь Асень (2 экз.), c. Игнатево, Шумен, София
(нац. арх. музей — место находки неизвестно) (Атанасов 1991, 37. таб IV, 37; Атанасов, Йотов 1990,
81-97; Дончева-Петкова 1983, 115; Атанасов 2007,
214, 215; Пескова 2007, 270; Дончева-Петкова 2008,
281) (рис.1). Известны такие кресты и в румынской
Добрудже (Исакча, Нуфэру). Кроме того по два экземпляра происходят из Македонии и Сербии, один
из Коринфа и один из Чернигова на Украине (Мэнуку-Адамештеану, Полл 2006, 143-145; MănucuAdameşteanu 1984, 379, pl III, 4; Пескова 2007, 270279). Одной из наиболее ранних находок является
лицевая створка, происходящая из Солуня (Греция)
датируемая IX веком (Дончева-Петкова 2008, 282).
По всей видимости, можно говорить о достаточно компактном распространении основного количества рассматриваемых энколпионов, наиболее часто
встречающихся в Северо-Восточной Болгарии и
связанных с древностями Первого Болгарского Цар-

ства. Начало распространения крестов с рельефными изображениями в данном регионе, по мнению Л.
Дончевой-Петковой, может быть отнесено к концу
IX — началу X в., среди болгарских экземпляров одним из наиболее ранних исследовательница считает
крест из Преслава, найденный в керамическом сосуде совместно с человеческими костями (погребение
было перекрыто сверху черепом). Данный комплекс
был отнесен к первым десятилетиям принятия христианства в Болгарии (Дончева-Петкова 2008, 281).
Верхняя дата распространения подобных крестов
связывается исследователями с прекращением
жизни на многих поселениях данного региона, относящимся к концу X — первой половине XI в.
Одной из причин запустения поселений, зачастую
сопровождавшегося пожарами, по всей видимости,
явилось печенежское нашествие (Дончева-Петкова
1992, 51-52, 62; Дончева-Петкова 2006, 13).
Судя по массовости данного материала, в Нижнедунайском регионе в X-XI вв. могла существовать
мастерская по изготовлению энколпионов. На это
указывают материалы производственных ювелирных комплексов, расположенных у с. Надарево и
Новосел, где были найдены фрагменты таких крестов (Атанасов, Йотов 1990, 89; Дончева-Петкова
2008, 281, 282).
Что касается вопроса об иконографии «коронованной» Богородицы Оранты, то он до сих пор
остается открытым. Считается, что, несмотря на
появление представления о «Богородице Царице»
еще в V—VI вв., данный изобразительный образ
(по крайне мере в иконописи) складывается только
к XIV веку (Кондаков 1915, 276-279; Попов 1973,
354; Атанасов 1991, 39). Вместе с тем, подобная
«корона» с выступами «рогами» — растительными
побегами, позволяет думать о возможном подчеркивании в этих изображениях идеи плодородия.
Распространение крестов-реликвариев не в последнюю очередь связано с начавшимся в IX в. возрождением и укреплением влияния христианских
центров, расположенных в Нижнем Подунавье и в
Добрудже. Значительную роль, безусловно, играла
деятельность епархии Дрэстэра (Teodor 1991,216;
Атанасов 2007, 140-250). Находка подобного креста
на поселении Ханска безусловно маркирует связи
населения Пруто-Днестровского региона с Подунавьем, во многом затрудненные в XI в. именно по
причине печенежского нашествия.
Другое направление культурных связей, еще
один источник получения предметов личного христианского благочестия и реликвий демонстрируют
находки в рассматриваемом регионе крестов энколпионов древнерусских типов. К подобным изделиям
относятся, например, несколько экземпляров крестов, приобретенных у частного лица и хранящиеся в коллекции Национального Музея Археологии
и Истории Молдовы. Так в 1986 г. в музей посту-

Кресты — реликварии в контексте культурно-исторических контактов пруто-днестровского региона...

101

Рис. 1. Кресты реликварии дунайско-византийского типа с «коронованной» Богородицей.
1 — Ханска (Республика Молдова), 2 — Новгород (Россия), 3 — Руйно, 4, — Плиска 5 — Цар Асен, 6 — Разград,
7 — Одэрцы, 8 — Средище, 9 — София, кол. Национальной художественной Галереи (3-9 — Болгария).
Масштабы разные. Все медный сплав.

102

Светлана РЯБЦЕВА

Рис. 2. Кресты энколпионы и односторонние отливки с энколпионов древнерусских типов
с территории Пруто-Днестровского региона.
1, 3, 5 — Коллекция Национального Музея Археологии и Истоии Молдовы,
2, 5 — поселение у с. Тарасова, 4 — Крепость Сорока (Молдова).
Масштабы разные. Все медный сплав.

Кресты — реликварии в контексте культурно-исторических контактов пруто-днестровского региона...

пил бронзовый крест среднего размера (7,7х6,2х3,6
см.) с прямыми ветвями и гравированными изображениями (рис.2.1). На лицевой створке креста
нанесено изображение препоясанного Христа. Над
головой Распятого прослеживается изображение
равноконечного креста, на боковых ветвях — изображения святых (Богородица и Иоанн Креститель).
На оборотной створке расположено гравированное изображение креста, залитое чернью, и монограмма Христа. В литературе встречается мнение
о византийском происхождении подобных крестов
(Spinei, Şadurschi 1982, 182-184; Spinei 1992, 159,
160; Ghimpu 1997, 161-165). Так крест из коллекции музея Археологии и Истории в Кишиневе был в
первой публикации безоговорочно отнесен к византийским (Ghimpu 1997, 162).
С аналогичными образцами, происходящими
с территории Румынской Молдовы, дело обстоит
несколько сложнее. Подобный крест (на лицевой
створке — гравированное черненое изображение
распятого препоясанного Христа, на обороте —
изображения креста) происходит из Бытка-Доамней — Пятра Нямц. Над головой Христа — показан
практически равносторонний крестик, под ногами
— голова Адама. На боковые ветви на лицевой сворке, а также боковые и верхнюю ветви на обороной
нанесены изображения святых (Teodor 1991, 142,
fig. 24.1; Spinei 1992, 165, fig. 4/13). Сходный энколпион с более схематизированным изображением,
отличающийся еще и тем, что на обороте расположена фигура Божьей Матери, окруженной погрудными изображениями святых в медальонах, найден
в Лунка — «Бызноаса» (Teodor 1991, 142, fig. 24.2).
Первый из упомянутых крестов происходит из слоя,
датируемого концом XII — первой четвертью XIII в.
Форма данных крестов, техника нанесения и
характер декора, а также наличие на экземпляре из
Пятра Нямц греческой надписи зачастую приводит
исследователей к версии о византийском происхождении данных энколпионов (Spinei, Şadurschi 1982,
182-184). Однако, в упомянутой публикации 1982 г.
исследователи не исключают и возможности того,
что данные кресты являются изделиями византийских мастеров, работавших в одном из княжеских
центров Древней Руси. Позже, в 1992 г. В. Спиней
также осторожно высказывается о том, что подобные энколпионы могли изготовляться и на территории Древней Руси по византийским образцам, о чем
свидетельствует достаточно большое количество
находок сходных вещей на территории Руси (Spinei
1992, 160).
Действительно, подобный тип крестов был
весьма широко представлен в древнерусских древностях. По типологии Г.Ф. Корзухиной и А.А. Песковой рассматриваемые кресты относятся к группе

103

IV типу 2 (Корзухина, Пескова 2003,19). Кресты IV
группы с гравированными черневыми изображениями были характерны только для домонгольского
периода. Для них типичен ряд характерных черт —
Богоматерь на оборотной створке изображалась или
в виде Оранты или с ладонями перед грудью. Зачастую фигура Богоматери заменялась изображением
черневого восьмиконечного креста. Размеры подобных крестов варьировались от крупных до маленьких, концы крестов могли быть как прямыми, так и
закругленными. По мнению Г.Ф. Корзухиной, судя
по манере гравировки и характерным особенностям нанесения надписей, эта группа крестов может
быть сближена с группой древнерусских крестов с
«рельефно-черневой» орнаментацией. Более того,
по мнению исследовательницы, черневые кресты
генетически связаны с рельефно-черневыми энколпионами3, которые они сменяют приблизительно в
середине XII века.
Причем, стилевое единство очевиднее прослеживается на материалах крестов более крупных размеров, мелкие же экземпляры дают гораздо большее разнообразие форм, тематики и стиля.
Это позволяет исследовательнице выделить работу
«большой мастерской», а также ряда разных ремесленных центров. Время функционирования «большой мастерской», изготовлявшей кресты высокого
качества было отнесено ко второй — третьей четверти XII века, а изготовлявшиеся и в более позднее
время мелкие кресты были датированы последней
четвертью XII — первой четвертью XIII века. Что
касается интересующего нас типа средних по размеру крестов с прямыми ветвями и гравированными
изображениями, то, исходя из выше изложенного,
они относятся к середине XII века (Корзухина, Пескова 2003, 20).
Экземпляры, наиболее близкие, к найденным
в Молдове и Румынии, происходят в основном с
территории Украины. Три креста депаспортизированы, четыре происходят из Каневского уезда, один
из Херсонеса. Кроме того, один сходный крест был
найден в Болгарии (Корзухина, Пескова 2003, 21).
И не смотря на некоторую архаичность изображения распятого Христа, сохранение в облике и декоре крестов элементов византийских и «сирийских»
изделий, данные энколпионы можно отнести целиком к древнерусской традиции, именно для которой
и стало весьма характерным сочетание гравировки
и черни в декоре крестов-реликвариев (Корзухина,
Пескова 2003, 29-32).
В 1982 и 1984 гг. в собрание музея Археологии
и истории в Кишиневе было передано еще два креста с рельефными изображениями, древнерусское
происхождение которых у исследователей сомнений не вызывает (Ghimpu 1997, 163.164; Geva, Vlad

3 В свою очередь рельефно-черневые, по мнению Г.Ф. Корзухиной, произошли от рельефных крестов рубежа XI-XII вв.

104

Светлана РЯБЦЕВА

2003, 204 — 209). Оба креста относятся группе VII
типу 1 по классификации Г.Ф. Корзухиной и А.А.
Песковой (Корзухина, Пескова 2003, 24).
Для подобных крестов характерны закругленные
концы ветвей, рельефные изображения Распятия на
одной стороне и Богоматери с ладонями перед грудью на другой (рис.2.3,5). Изображение Богородицы
сопровождается обращением «св. Богородица, помогай». Створки обрамлены четырьмя медальонами с
бюстами святых. Б.А. Рыбаковым в свое время было
выделено два ареала распространения подобных
крестов — основной — Поднепровский, в котором
кресты распространились в домонгольский период,
и второй — включающий Северный Кавказ и Поволжье, связываемый исследователем с летними кочевьями Батыя (Рыбаков 1948, 262-263). Данные кресты, изготовлялись, по всей видимости, в основном
в Киеве путем отливки в каменные формы. За пределами Поднепровья подобные кресты были найдены
в Галиче (1 экз.), Гродно (1 экз.), Судаке (1 экз.), Херосонесе (2 экз.) (Корзухина, Пескова 2003, 24). В
Карпато-Днестровском регионе подобные реликварии происходят из Трифешть, Гындешть и Кэбешть
(Румыния), а также из случайных находок с севера
Буковины (из окрестностей Черновцов) (Spinei 1975,
237, fig. 5.3; fig. 7.1; Spinei 1992, fig. 1.4, 5, fig. 4. 11).
Производство подобных крестов с четкой орнаментацией в невысоком рельефе, изготавливавшихся в
каменных формах было налажено в Киевской Руси в
XIII веке накануне татарского нашествия. Подобные
энколпионы были наиболее характерны для первой
половины данного столетия (Корзухина, Пескова
2003, 34). Часть из крестов, находимых в КарпатоДнестровском регионе, возможно, попадала сюда
через Галицкое княжество, о чем свидетельствует
находки подобных изделий, происходящих с территории Буковины (Teodor 1991, 150, fig. 32. 6; Spinei
1992, 157, fig. 1.4, 5; Мисько 1999, 159-173; Пивоваров 2006, 198, рис. 39.9; 41. 5.6).
Таким образом, данные кресты, хранящиеся
в собрании Национального Музея Археологии и
Истории Молдовы, относятся к древнерусским типам и принадлежат к двум крупным блокам подобных изделий — кресты с гравированными и кресты
с рельефными изображениями.
Кроме рассмотренных трех крестов, не имеющих точной территориальной привязки, нам
удалось ознакомиться и с несколькими изделиями древнерусских типов, содержащимися в частной коллекции, происхождение которых связано с
окрестностями деревни Тарасова (Резинского района) (Рябцева, Чокану 2009, 171-173). Неподалеку от
этой деревни располагается средневековое поселение. Судя по материалам данной коллекции, а также
раскопок 2006-2007 г. (где были обнаружены слои
XV — XVII вв.) можно с уверенностью судить, что
в молдавский период здесь располагалось богатое

торгово-ремесленное поселение, о чем свидетельствует как разнообразие индивидуальных находок,
так и обилие монетного материала, и наличие товарных пломб. По всей видимости, поселение выполняло функции торга и таможни, судя по составу известного на сегодняшний день материала, его
можно соотнести по значению для этого региона
Молдовы с поселением Тыргу Тротуш для пограничной зоны между Молдовой и Трансильванией
(Бурян, Дергачева, Рабинович, Тельнов 2009, 199215; Чокану 2009, 351-369; Рябцева, Чокану 2009,
164). К сожалению, все находки крестов происходит
из подъемного материала, то же можно сказать и о
ряде других изделий, относящихся к X — XIV вв.
Таким образом, контекст раннего поселения пока не
выявлен.
С данным памятником связаны находки древнерусских энколпионов как домонгольского, так и
более позднего времени. Наиболее ранним в данной подборке является фрагмент лицевой створки
энколпиона с изображением архангела в верхнем
медальоне, принадлежавший, типу VII/2 по типологии Г.Ф. Корзухиной и А.А. Песковой (Корзухина,
Пескова 2003, 212-215, табл. 138, 139). На одной
створке таких энколпионов располагалось Распятие
с предстоящими Богоматерью и Иоанном Богословом и двумя архангелами, на другой — поколенное
изображение Богоматери с ладонями перед грудью,
фланкированное изображениями 4 евангелистов
в медальонах. Подобные кресты характерны для
первой половины XIII в., основное количество их
происходит из Киева и на городища Шепетовка, по
одному экземпляру — из Белгорода-Днестровского
(Украина) и Болгарии (Корзухина, Пескова 2003,
212).
Если подобный крест впервые встречен в рассматриваемом регионе, то следующая отливка с
изображением распятого Христа и трех святых в
медальонах относится к более распространенному
типу крестов. Однако тарасовский экземпляр представляет собой уже не энколпион в его функции
реликвария-складня, а одностороннюю отливку с
креста так называемого Купятицкого типа (рис.2.3).
Явление креста Купятицкого типа, произошло после 1182 г. (Корзухина, Пескова 2003, 91).
Изделие из Тарасова использовалось в качестве
простого креста и, судя по ряду характерных особенностей, относится, по всей видимости, к XIII
— началу XIV века. Нижний шарнир энколпиона
был спилен уже у створки, послужившей моделью,
верхний заменен петелькой для подвешивания. На
обороте креста сохранились следы от очень низкого бортика энколпиона. Характерным именно для
этого типа энколпионов является изображение рук
скорбящих Иоанна и Богоматери, поднятыми высоко ко лбу, а не к щекам, как это принято на других
типах крестов. Энколпионы этого типа известны из

Кресты — реликварии в контексте культурно-исторических контактов пруто-днестровского региона...

разных пунктов Украины — с Княжой Горы, гор.
Шепетовка (Хмельницкой обл.), из с. Гороховатка
(Киевской обл.), из Львова, Василева (Черновицкой
обл.), а также нелокализованных мест Черновицкой
области и датируются в пределах XII — п.п. XIII
вв. (Корзухина, Пескова 2003, 62.65.70.77, кат. 73,
22, 23, 27, 169; Пивоваров 2006, 185, рис. 39.6, рис.
41.1.2, рис. 42.1; Teodor 1991, 143, fig. 26; Spinei
1992, 162, fig. 3.6; Мисько 1999, 159-173).
На территории Республики Молдова известна
одна, по всей видимости, еще более поздняя (или
имевшая очень длительный срок использования)
отливка с подобного креста. Она была обнаружена
при раскопках крепости Сорока, возведение каменных оборонительных сооружений которой относится к середине XV века (Чеботаренко 1972). Судя по
пробитым отверстиям, данный крест являлся накладным (рис.2.4).
Встречаются энколпионы этого типа и в Румынии — подобные находки происходят из Белчешть, Ворничень, Бажура (Bajura), Брэешть, Ботошань, Пятра Нямц, Ибанешть (Spinei 1992, 162,
fig. 3.5.9.10; Teodor 1991, 143, fig. 25; fig. 26; fig. 27).
Значительная часть находок приурочена к современному жудецу Ботошань и, по всей видимости,
составляет единый массив с вещами, происходящими из Черновицкой обл. Возможно, данные энколпионы и производились в ювелирных мастерских,
расположенных в пограничных областях ГалицкоВолынского княжества, откуда они распространялись на сопредельные территории.
Не менее интересна находка на поселении Тарасова креста другого специфического типа (рис.2.6).
Эта группа крестов характеризуется небольшими
размерами и плавными очертаниями ветвей. На
лицевой створке подобных крестов располагалось
изображение архангела Сихаила с жезлом и сферой
и четырех святых в медальонах (зачастую это изображения св. Сисиния и Пантелеймона в боковых
медальонах, в верхнем — Св. Николая). На оборотной створке располагается композиция Распятия с
предстоящими в медальонах по бокам и архангелами в верхнем и нижнем медальонах. Судя по подбору святых, акцент делался, вероятно, на целительной силе подобных энколпионов. Эти кресты
относятся к типу VII,4 древнерусских энколпионов
по Г.Ф. Корзухиной и А.А. Песковой (Корзухина,
Пескова 2003, 218).
Крест из Тарасова представляет собой реверс
энколпиона со спиленными верхними шарнирами
(Рябцева, Чокану 2009, 172). Судя по не очень четкому изображению и низкому бортику на обороте
створки, данный экземпляр, представляет собой отливку послемонгольского времени с креста XIII в.
Основная масса подобных энколпионов датируется
в пределах XIII-XIV вв., но есть и отливки XV в.
(Корзухина, Пескова 2003, 218-220, №1-26). В 2006

105

г. еще один фрагмент подобного креста (нижняя
ветвь с деталью изображения Сихаила) был найден при раскопках у с. Тарасова (Бурян, Дергачева,
Рабинович, Тельнов 2009, 202,203, рис.4). Аналогичные кресты происходят из Мстиславля (Могилевского), Переяславля-Хмельницкого, Новгорода,
Киева, Житомира, Мурома, Серенска и др. мест
(Корзухина, Пескова 2003, 218-220, №1-26). Одна
находка известна с территории Польши, этот крест
со спиленными петлями и пробитыми отверстиями,
предположительно, использовался как набивной
(Корзухина, Пескова 2003, 218-220). Кроме того, в
музеях Польши хранится ряд экземпляров подобных крестов, происходящих, по всей видимости,
с территории Украины (Kruk, Sulikowska-Caska,
Woloszyn 2006, 204, T.I.24, 253, T.II.42).
Две находки энколпионов этого типа известны
из Сучавы в Румынии. Один крест был обнаружен
в 1996 г. на ул. Мирэуць неподалеку от церкви Св.
Михаила, датируемой XIV в.. На лицевой створке
в верху изображен Св. Сергей, внизу — Св. Агапит, на правой ветви — св. Артемий, на левой —
св. Сисиний. На оборотной створке изображения
на ветвях были атрибутированы как Богоматерь и
Иоанн Креститель — на боковых, в верху — архангел Михаил, внизу — Гавриил (Batariuc, Hău 1998,
155-158). Створка подобного креста была найдена
также в Сучаве, в зоне Шипота в слое, датируемом
XII—XIII вв. (Spinei 1992, 153-175; Batariuc, Hău
1998, 155-158).
Кроме экземпляров, происходящих из Тарасова, в материалах частной коллекции содержится
серия их из трех миниатюрных крестов энколпионов с прямыми ветвями и гравированным черненым
декором в виде креста, происходящих из северных
регионов Молдовы. Эти кресты принадлежат к многочисленной группе (тип IV/6) по типологии Г.Ф.
Корзухиной и А.А. Песковой, датируемой в пределах XII—XIII вв. (Корзухина, Пескова 2003, 22).
Картину распространения поздних послемонгольских энколпионов древнерусских типов в Пруто-Днестровском регионе можно с определенной
долей достоверности восстановить благодаря находкам из Старого Орхея. К периоду XIV-XVI вв.
относятся энколпионы с прямоугольным средокрестием, в котором помещено с одной стороны изображение Распятие, а на другой створке — фигура
архангела Сихаила или Никиты Бесогона. Ветви
таких крестов оканчиваются крестовидными медальонами с изображениями святых. Подобный крест
изображением Никиты Бесогона происходит из
Старого Орхея (Tentiuc, Melnicov 1998, 150, fig. 2.4).
Створка энколпиона этого типа с изображением
Распятия известна из Пиу Петру (Румыния) (Spinei
1992, 170, fig. 6.11), а с Сихаилом из Черновицкой
области Украины (Teodor 1991, 150, fig. 32.2; Пивоваров 2006, 193, рис. 41,9).

106

Светлана РЯБЦЕВА

Таким образом, на рассматриваемой территории встречаются как кресты, демонстрирующие
связь с Подунавьем (крест из Ханска), так и типичные для древнерусской традиции. Распространение
древнерусских кресто-энколпионов прослеживается в различных регионах Карпато-Балканского
пространства, начиная с XII в. (Дончева-Петкова
1985, 45-56). Для территории Пруто-Днестровского

региона подобное поступление предметов личного
христианского благочестия и реликвий в личный
обиход было весьма важным, так как в условиях кочевнической опасности официальная консолидация
церковной жизни происходила достаточно медленно, первое упоминание о православной Молдавской
Митрополии относится лишь к 1386 г. (Păcurariu
1992, 276).

Библиография

Атанасов 1991: Г. Атанасов, Християнски памятници от ранносредновековната крепост до село Руйно Дуловского. Добруджа 8, 1991, 28-50.
Атанасов 2007: Г. Атанасов. Християнският Дуросторум-Дръстр (Варна 2007).
Атанасов, Йотов 1990: Г. Атанасов, В. Йотов, Кръестове – енколпиони и медальони от ранносреновековната крепост до
с. Цар Асен, Силистренско. Добруджа 6 (1989), 1990, 81 – 97.
Беляев 1998: Л.А. Беляев, Христианские древности. Введение в сравнительное изучение. (Москва 1998).
Бурян, Дергачева, Рабинович, Тельнов 2009: А.Н.Бурян, Л.В. Дергачева, Р.А.Рабинович, Н.П. Тельнов, Первые археологические исследования на поселении Тарасова (Молдова). Stratum plus № 5. 2005-2009. СПб., Кишинев, Одесса,
Бухарест 2009, 199-215.
Дончева-Петкова 1983: Л. Дончева-Петкова: Кръстове-енколпиони от Варненския музей. Известия на народния музей.
Варна XIX (XXXIV), 1993, 113-124.
Дончева-Петкова 1985: Л. Дончева-Петкова. Древнеруски кръстове-енколпиони от България. Археология XXVII, кн. 1
(София 1985), 45-56.
Дончева-Петкова 1992: Л. Дончева-Петкова За някои типови кръстове-енколпиони от Добруджа. Добруджа 8 (1991),
1992, 51-65.
Дончева-Петкова 2006: Л. Дончева-Петкова О дате двух средневековых крестов-энколпионов. В: Славяно-русское ювелирное дело и его истоки: межд. Научн. конф., посв. 100-летию со дня рождения Гали Федоровны Корзухиной. Тез.
докл. (СПб. 10-15 апреля 2006) (Санкт-Петербург 2006), 143-145.
Дончева-Петкова 2008: Л. Дончева-Петкова. За дата и происхода на някои типове кръстове-енкопиони от Средновековна
България. В: Християнската култура в средновековна Българя. Материали от национална научна конференция Шумен
2-4 май 2007 година (Шумен 2007), 278-284.
Дончева-Петкова 1985: Л. Дончева-Петкова, Древнеруски кръстове-енколпиони от България. Археология. XXVII, кн. 1
(София 1985), 45-56.
Иванов 2003: С.А. Иванов, Благочестивое расчленение: парадокс почитания мощей в византийской агиографии. В сб.:
Восточнохристианские реликвии (Москва 2003), 121-131.
Залесская 1988: В.Н. Залесская. О связи средневекового Херсонеса с Сирией и Малой Азией в X-XI вв. В сб.: Восточное
Средиземноморие и Кавказ IV-XVI вв. (Ленинград 1988).
Кондаков 1915: Н.П. Кондаков, Иконография Богоматери (Петроград 1915).
Корзухина, Пескова 2003: Г.Ф. Корзухина, А.А. Пескова, Древнерусские энколпионы. Нагрудные кресты-реликварии
X-XIII вв. (Санкт-Петербург 2003).
Мисько 1999: Ю. Мисько, Християнські культові старожитності давньоруського періоду з території Північної Буковини.
ПССІАЕ. Т. 2. (Чернівці 1999), 159-173.
Мусин 2003: А.Е. Мусин, Святые мощи в Древней Руси: литургические аспекты истории почитания. В сб.: Восточнохристианские реликвии (Москва 2003), 363 – 386.
Мэнуку-Адамештеану, Полл 2006: Г. Мэнуку-Адамештеану, И. Полл, Кресты-энколпионы, найденные в Исакче – Новиодунум (Вичина?). В сб.: Славяно-русское ювелирное дело и его истоки: межд. Научн. конф., посв. 100-летию со дня
рождения Гали Федоровны Корзухиной. Тезисы докладов (СПб. 10-15 апреля 2006). (Санкт-Петербург 2006), 143-145.
Пескова 2007: А. Пескова, Памятники культового литья балкано-дунайской традиции в Древнем Новгороду. В сб.: У
истоков русской государственности. К 30-летию археологического изучения Новгородского Рюрикова Городища и Новгородской областной археологической экспедиции. Историко-археологический сборник. Материалы международной научной конференции 4-7 октября 2005 г. Великий Новгород, Россия (Санкт-Петербург 2007), 268 - 279.
Пивоваров 2001: С. Пивоваров, Християнск i старожитностi в межирiччi Верхнього Пруту та Середнього Днiстра.
(Черновцi 2001).
Попов 1973: Г.В. Попов, Три памятника южнославянской живописи XIV века и их русские копии середины XVI. В сб.:
Византия, южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа (Москва 1973).
Рябцева, Чокану 2009: С.С. Рябцева, М.М. Чокану, Находки средневекового времени с поселения Тарасова в Молдове
(по материалам частной коллекции). Stratum plus 5, 2009, 164-198.
Уханова 2003: Е.В. Уханова, Обретение мощей в византийской церкви (по материалам Слова Константина Философа на
обретение мощей Св. Климента Римского. В сб.: Восточнохристианские реликвии (Москва 2003), 132-150.
Хынку 1978: И.Г. Хынку, Исследование средневекового памятника у с. Ханска. В сб.: АО 1977 (Москва 1978), 470.
Чеботаренко 1972: Г.Ф. Чеботаренко, Археологические раскопки в Сорокской крепости в 1968-1969 гг. АИМ в 19681969 (Кишинев 1972), 231-238.
Чокану 2009: М.М. Чокану, Коллекция монет со средневекового поселения у с. Тарасова. Stratum plus 6, 2009, 351-369
Batariuc, Hău 1998: P. Batariuc, F. Hău, Un encolpion din secolele XIII-XIV descoperit la Suceava. Arheologia Medievală 2, 155-158.
Diaconu, Vilceanu 1972: P. Diaconu, D. Vilceanu, Păcuiul lui Soare, I (Bucureşti 1972).

Кресты — реликварии в контексте культурно-исторических контактов пруто-днестровского региона...

107

Diaconu, Baraschi 1977: P. Diaconu, S. Baraschi, Păcuiul lui Soare, II (Bucureşti 1977).
Ghimpu 1997: V. Ghimpu, Cruci encolpioane în colecţiile Muzeului Naţional de Istorie a Moldovei. Tyragetia IV-V, 1997, 161-165.
Geva, Vlad 2003: V. Geva., A.M. Vlad. Research and conservation of four medieval pectoral crosses of russian type. В сб.:
Христианское наследие Византии и Руси. Сборник материалов 2 международной конференции «Церковная археология:
изучение, реставрация и сохранение христианских древностей», Севастополь, 2002 (Симферополь 2003), 204 – 209.
Hîncu 2003: I. Hîncu. Vetre strămoşti din Republica Moldova. Materiale arheologice informativ-didactice (Chişinău 2003).
Kruk, Sulikowska-Caska, Woloszyn 2006: M. Kruk, A. Sulikowska-Caska, M. Woloszyn, Socralia Ruthenica (Warsaw 2006).
Mănucu-Adameşteanu 1984: G. Mănucu-Adameşteanu, Elemente de cultură bizantină la gurile Dunării. Peuce IX, 1984, 375-380.
Păcurariu 1992: M. Păcurariu. Istoria bisericii ortodoxe române (Bucureşti 1992).
Postică 1995. G. Postică, Civilizaţia veche românească din Moldova (Chişinău 1995).
Spinei 1975: V. Spinei, Les relations de la Moldavie aves le Byzance et la Russie au premier quart du II-e millénaire à la lumière
des sources archéologiques Dacia XIX, 1975, 227-242.
Spinei 1992: V. Spinei, Circulaţia unor piese de cult în regiunile romanâneşti Nord-Dunăreane în secolele X-XVII. AM XV,
1992, 153-175.
Spinei, Şadurschi 1982: V. Spinei, V. Şadurschi. Doua encolpioane bizantine descoperite în Moldova şi câteva observaţii pe
marginea lor. SCIVA, 33, 1982, 182-184.
Ştefan, Barnea, Comşa 1967: G. Ştefan I. Barnea, E. Comşa, Dinogeţia (Bucureşti 1967).
Tentiuc, Melnicov 1998: I. Tentiuc, N. Melnicov, Câteva cruciuliţe pectorale din Moldova de Est. RA, 2, 1998, 140-150.
Teodor 1991: D. Gh. Teodor. Creştinismul la est de Carpaţi de la origini pînă în secolul al XIV – lea (Iaşi 1991).
Светлана Рябцева, доктор истории, Центр археологии, Институт культурного наследия, Академия наук Молдовы.
Бул.Штефан чел Маре 1, МД-2001, Кишинэу, Республика Молдова.

DISCUŢII — ДИСУСИИ — DISCUSSIONS

CERCETAREA PALEOLITICULUI ÎN SPAŢIUL PRUTO-NISTREAN
(1923—1973)
Adrian PELIVAN, Chişinău

În articolul de faţă autorul prezintă un scurt istoric al principalelor descoperiri arheologice paleolitice în spaţiul
pruto-nistrean între anii 1923-1973, făcând şi o incursiune în istoricul organizării primelor expediţii arheologice care
vizau cercetarea staţiunilor paleolitice şi mezolitice. Pentru prima dată se analizează intervenţia ideologiei statului
totalitar sovietic în arheologia preistorică din RSSM. Se constată că marxism-leninismul a fost doar declarat în Uniunea
Sovietică ca fiind cea mai avansată ştiinţă despre societate. Aşa-numitele interpretări marxiste au reprezentat doar nişte
afirmaţii care au fost lipite mecanic la începutul sau la sfârşitul unor studii de arheologie care de fapt erau cu precădere
tradiţionale. Studierea paleoliticului din spaţiul pruto-nistrean în perioada anilor 1923-1973 a permis acumularea unei
baze factologice arheologice enorme, care mai târziu va servi la elaborarea unor noi studii importante în acest domeniu.
Исследования палеолита на территории Пруто-Днестровского медуречья (1923-1973). В данной
статье автор излагает краткую историю основных археологических исследований палеолита в ПрутоДнестровском междуречье в период 1923-1973 годов, анализируя историю и организацию первых археологических экспедиций, которые были направлены на исследования памятников палеолита и мезолита. В статье
в первыйe обращается внимание на влияние государственной идеологии тоталитарного советского режима
на археологические исследования МССР. Похоже, что марксизм-ленинизм был только объявлен самой передовой общественной наукой в Советском Союзе. Так называемые марксистские интерпретации были только
заявлениями, которые вставлялись механически в начале или в конце текста археологических публикаций,
которые были на самом деле довольно традиционно изложения. В результате изучения палеолита на территории Прутo-Днестровского междуречья в 1923-1973 годы была накоплена огромная фактологическая база,
которая послужила для важных исследования в этой области в дальнейшем.
Research of Paleolithic period of the Prut-Dniester space (1923-1973). In this article, the author presents a brief
history of the main archaeological discoveries of the Paleolithic in the Prut-Dniester space between 1923-1973, making
a foray into the history of organization of the first archaeological expedition that is aimed to research Paleolithic and
Mesolithic stations. In the article it is examined for the first time thee intervention of the totalitarian Soviet state ideology
in prehistoric archeology of the MSSR. It is considered that the concept of «Marxism-Leninism» was only declared as
the most advanced science on society in the Soviet Union. So-called Marxist interpretations represented only some
statements which have been attached mechanically to the beginning or end of archeological studies which were actually
quite traditional. Paleolithic Study of the Prut-Dniester space during the years 1923-1973 allowed the accumulation of
enormous archaeological factologic base, which will later serve for further development of important studies in this area.
Key words: Paleolithic, MSSR, USSR, Marxist theory, archaeological expedition, archaeological discoveries.

Introducere
Interesul mereu în creştere asupra problemelor de istorie a ştiinţei arheologice de la sfârşitul secolului XX şi
începutul secolului XXI, nu este de loc întâmplător. Istoria oricărei ştiinţe este extrem de importantă pentru dezvoltarea disciplinei în sine. Studiind istoria ştiinţei este
necesar nu numai de a evalua materialul acumulat, de a
stabili careva legităţi, de a consolida cunoştinţele existente, de a identifica posibilităţile de evoluţie a acestei
ştiinţe pentru viitor, dar presupune, de asemenea şi famiRevista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 108–124

liarizarea cu cadrul general al ştiinţei moderne al cercetării moderne, cu ideile teoretice majore din prezent. Astăzi, istoria ştiinţei arheologice poate fi evaluată din mai
multe aspecte: constituirea primelor direcţii de cercetare
şi idei, apariţia unor centre de cercetare şi şcoli ştiinţifice,
organizarea activităţii ştiinţifice, studiul personalităţilor
etc. Şi fiecare dintre aceste aspecte ar fi cu putinţă să reprezinte obiectul unui studiu separat. Luate împreună,
însă, ele ajută la formarea unei imagini solide, obiective
şi cuprinzătoare a dezvoltării ştiinţei arheologice.

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

Cadrul cronologic al modestului nostru studiu nu
este ales deloc întâmplător, deoarece între anii 19231973 s-au efectuat primele cercetări ştiinţifice ale paleoliticului şi mezoliticului în spaţiul pruto-nistrean,
cercetări ce au permis acumularea unei baze factologice
imense. În acelaşi tip, perioada anilor 1945-1970 coincide cu una din cele mai importante etape în istoria
arheologiei RSSM, reprezentând de fapt perioada de
constituire a arheologiei moldoveneşti. Aproximativ
cam în acelaşi interval de timp în ştiinţa arheologică din
URSS se va cristaliza o nouă metodologie de cercetare, care se dorea a fi cât mai fidelă ideologiei marxiste.
Evidenţierea acestei etape ne-a dus la ideea că ea se deosebeşte semnificativ atât de perioada precedentă, cât
şi de cea imediat următoare. Limita ei superioară este
argumentată prin faptul că la începutul anilor `70 ai sec.
XX, au loc schimbări semnificative în ştiinţa arheologică din RSSM, rolul arheologilor sovietici din centrele
de la Lvov, Leningrad, Moscova etc. manifestându-se
printr-un caracter mai mult consultativ. Perioada vizată de noi considerăm că sfârşeşte cu publicarea celor
două repertorii importante referitoare la paleoliticul şi
mezoliticul din spaţiul pruto-nistrean, a arheologilor
A. Černyš şi N. Chetraru, în anul 1973 (Кетрару 1973;
Черныш 1973).
În acelaşi timp, am dori să relatăm în prima parte a
articolului despre situaţia politică destul de complicată
în care se aflau oamenii de ştiinţă şi în mod special arheologii, atunci când au început a fi organizate primele
expediţii arheologice pe teritoriul RSSM. De asemenea
vom atrage atenţia cititorului într-o oarecare măsură şi
spre impactul ideologiei marxiste asupra arheologiei
paleolitice sovietice.
Controlul absolut asupra tuturor ştiinţelor, mai
ales asupra acelor socio-umane, reprezenta o normă
pentru statul totalitar sovietic. Atât istoriografia occidentală pre- şi post-sovietică, cât şi documentele de
arhivă de ultimă oră confirmă acest fapt. Ne vom referi
aici la doar câteva exemple edificatoare în acest sens,
privind controlul direct al organelor de conducere şi de
partid ale instituţiilor ştiinţifice. Faptul că institutul era
controlat în permanenţă de către Comitetului Central al
Partidului Comunist (b) din Moldova nu mai este astăzi pentru nimeni o noutate. Totuşi, dorim să atragem
atenţia asupra unor probleme care au fost reflectate
mai puţin în istoriografie. Astfel, în una din şedinţele Consiliului Ştiinţific al Institutului Moldovenesc de
Cercetări Ştiinţifice, din 15 februarie 1946, desfăşurată
la Chişinău, preşedintele acestui Consiliu şi directorul
institutului respectiv, V.M. Senkevič, a prezentat o informaţie privind: „Reorganizarea lucrului Institutului
Moldovenesc de Cercetări Ştiinţifice, în legătură cu hotărârea biroului Comitetului Central al Partidului Comunist (b) din Moldova, din 17 decembrie 1945-despre
îmbunătăţirea muncii în Institutului Moldovenesc de
Cercetări Ştiinţifice” (AŞCAŞRM, fond 1, inv.1, dosar
10, 21-24). În comunicarea sa Senkevič a menţionat, că

109

încă din luna mai 1945, plenara CC al PC (b) M, discutând despre creşterea nivelului de iluminare culturală a
maselor largi din RSSM, aprecia activitatea Institutului
Moldovenesc ca fiind nesatisfăcătoare. Situaţia nu s-a
schimbat nici în decembrie 1945, când institutul a fost
dur criticat pe un spectru larg de probleme. Vom reda
aici varianta prescurtată a acestor nemulţumiri ale Comitetului Central:
1. Nefinalizarea sistematică a planurilor tematice pe
parcursul a mai multor ani. În legătură cu acest
fapt a şi apărut întrebarea Secretarului CC, dacă şi
în viitor Institutul va justifica alocaţiile guvernului.
2. Lipsa oricăror date că institutul se ocupă în mod
prioritar de careva cercetări ştiinţifice în domeniul
arheologiei, arhivisticii, folclorului, dialectologiei,
literaturii şi limbii moldoveneşti. Nu se vede ca institutul să se fi ocupat de elaborări a problemelor
teoretice.
3. Institutul nu se ocupă de ridicarea nivelului teoretic, ideologic şi politic al personalului, ceea ce în
condiţiile institutului are o semnificaţie deosebită,
deoarece marea majoritate a colaboratorilor nu au
o educaţie marxistă (AŞCAŞRM, fond 1, inv.1, dosar 10, 21).
În continuare, V. Senkevič supune unei critici aprigi
toate sectoarele, cel mai dur fiind criticat sectorul de istorie, care deşi dispunea de cel mai numeros personal,
„nu scotea de sub tipar nici un fel de producţie”. Unii
cercetători, în cadrul dezbaterilor care au urmat după
finisarea comunicării lui Senkevič, au recunoscut că
cercetătorii Institutului Moldovenesc de Cercetări Ştiinţifice, fără recomandările Comitetului Central, nu au
fost în stare să elaboreze „corect” tematica problemelor de cercetare, nemaivorbind de alte chestiuni ce ţin
nemijlocit de îndatoririle cercetătorilor (AŞCAŞRM,
fond 1, inv.1, dosar 10, 23). Spre finele anului 1946,
mai exact la 10 noiembrie, a avut loc o şedinţă asemănătoare a Consiliului Ştiinţific al Institutului Moldovenesc de Cercetări Ştiinţifice, care avea aceeaşi problemă
în discuţie ca şi în şedinţa din 15 februarie 1946. De
data aceasta, informaţia a fost prezentată de preşedintele Comisiei Comitetului Central al Partidului Comunist
(b) din Moldova - S. Afteniuc, care era în acelaşi timp
şi cercetător la Institutul de Istorie, Limbă şi Literatură (AŞCAŞRM, fond 1, inv.1, dosar 10, 54-68). Afteniuc, în discursul său, a atenţionat interlocutorii săi
că: Conform ordinului Comitetului Central al PC (b) M,
Comisia a luat act de activitatea Institutului de la data
înfiinţării acestuia. Mai minuţios Comisia s-a străduit
să cunoască (să controleze-n.n.) lucrul Institutului după
revenirea acestuia în oraşul Chişinău. După o analiză
detaliată, Comisia a ajuns la concluzia că o parte din
cercetători nu sunt destul de bine pregătiţi pentru a face
faţă unor lucrări de cercetare în domeniul ştiinţei, în
general, şi în cadrul institutului dat în particular. În privinţa posedării cunoştinţelor despre marxism-leninism,
comisia respectivă a constatat faptul că în rândul co-

110

Adrian PELIVAN

laboratorilor institutului sunt chiar şi dintre aceia care
au „viziuni eronate” în această direcţie (AŞCAŞRM,
fond 1, inv.1, dosar 10, 54). Într-o altă şedinţă a Bazei
Moldoveneşti ce a avut loc la 8 ianuarie 1947, la care
trebuia să fie aprobat planul tematic al Institutului de Istorie, Limbă şi Literatură pentru anii 1947-1950, directorul institutului nominalizat – I.D. Ceban menţiona în
raportul său că „în ultimul timp activitatea Institutului a
devenit obiect de discuţie în cadrul biroului Comitetului
Central al Partidul Comunist (bolşevic) din Moldova şi
al adunării intelighenţiei” (AŞCAŞRM, fond 1, inv.3,
dosar 5, 154). Biroul a calificat activitatea Institutului
ca fiind nesatisfăcătoare şi l-a obligat ca în anul 1947
să pregătească o lucrare de referinţă privind Istoria poporului moldovenesc şi Dicţionarul limbii moldoveneşti
(AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar 2, 5).
Ar trebui aici de adăugat faptul că însăşi organigrama Institutului de Istorie, Limbă şi Literatură era
aprobată de acelaşi Comitet Central al Partidului Comunist (bolşevic) din Moldova. Astfel, într-un raport al
Bazei Moldoveneşti, din anul 1948, privind structura
Bazei, se specifica că Institutului de Istorie, Limbă şi
Literatură care avea până la acel moment două sectoare:
a) sectorul istorie şi arheologie şi b) sectorul limbă şi
literatură, din anul 1948 va fi reorganizat deja în patru
sectoare: a) sectorul istorie, la care se anexează grupa
privind cercetarea istoriei „Marelui Război Pentru Apărarea Patriei”; b) sectorul limbă şi dialectologie împreună cu grupa de dicţionare; c) sectorul de literatură şi
folclor; şi în cele din urmă d) sectorul de arheologie şi
etnografie, ce includea şi grupa care trebuia să cerceteze etnologia găgăuzilor, subliniindu-se faptul că aceste
modificări erau deja confirmate de Comitetul Central al
Partidului Comunist (bolşevic) din Moldova şi Sovietul
de Miniştri al RSSM (AŞCAŞRM, fond 1, inv. 2, dosar
6, 220). De asemenea, toate deciziile privind efectuarea
expediţiilor arheologice erau luate de către organul suprem - Sovietul Comisarilor Norodnici din RSSM, care
propunea să fie chemaţi în aceste expediţii cercetători
din Moscova, Leningrad şi Kiev (AŞCAŞRM, fond 3,
inv.1, dosar 9, 85).
Reieşind din cele expuse mai sus, putem conchide că oamenii de ştiinţă din RSSM au fost tot timpul
constrânşi de cenzura impusă de conducerea totalitară
sovietică. Comitetul Central al Partidului Comunist
(bolşevic) din Moldova impunea în mod deschis programe şi teme de cercetare comode regimului sovietic.
Controalele academice sau comenzile politice reprezentau o normă acceptată de către toată lumea. În acelaşi

timp trebuie, să recunoaştem faptul că discursurile asupra trecutului sunt produse de oameni aflaţi în anumite contexte istorice sau politice, ceea ce înseamnă că
ştiinţa arheologică nu este o disciplină independentă de
presiunile sau tentaţiile ideologice, politice sau sectare
(Tilley 1989).
În anul 1949 în prefaţa revistei Institutului de Istorie a Culturii Materiale al AŞ a URSS din Leningrad1
a fost inserat un articol, care avea un titlu mai mult
decât sugestiv: „Pentru partinitate în ştiinţa arheologică!” (Удальцов 1949). Acest articol de fond începe cu
critica acerbă adusă oamenilor de ştiinţă din domeniul
biologiei, artelor, literaturii şi în general a oamenilor
de cultură. Condamnarea lor morală (Удальцов 1949,
3) apoi în scurt timp şi fizică, e legată de evenimentele campaniei împotriva cosmopolitismului. Conform
enciclopediei sovietice, cosmopolitismul reprezenta „o
ideologie antisovietică, care urmărea cucerirea, jefuirea
şi înjugarea altor popoare, înăbuşirea mişcării revoluţionare, declanşarea unui nou război mondial, instaurarea dominaţiei mondiale a ţărilor imperialiste” (БСЭ
1953). După ce sunt criticate dur elementele reale sau
imaginare, care ar fi în contradicţie cu ideologia oficială a statului sovietic, se atenţionează asupra faptului că
„ar fi naiv să credem, că acest fenomen nu are nimic în
comun cu ştiinţa noastră arheologică” (Удальцов 1949,
3), iar arheologii sovietici ar trebui să privească autocritic lucrările lor, pentru a putea să ducă cu succes o luptă
aprigă cu manifestările răzleţe ale cosmopolitismului
şi îngenuncherea în faţa ştiinţei burgheze (Удальцов
1949, 3). În continuare sunt descrise succesele, desigur
că în mare parte hiperbolizate ale arheologiei sovietice,
ca mai apoi să se constate că în revistele arheologice
cu renume cum ar fi „KSIIMK”, „Sovetskaja Arheologija”, precum şi în alte culegeri arheologice, există
foarte puţine articole generalizatoare şi critice. Autorul
acestui articol este nemulţumit de numărul insuficient
de lucrări care „ar demasca ideile reacţionare ale arheologilor burghezi contemporani” (Удальцов 1949, 4)2.
Arheologii sovietici erau învinuiţi de faptul că se abăteau de la teoria muncii elaborată de Engels. De aceeaşi
manieră sunt criticate dur lucrările unor arheologi şi istorici renumiţi ca de exemplu: A.V. Arcichovskij (19021978), V.I. Ravdonikas (1894-1976), S.I. Rudenko
(1885-1965), V.D. Blavatskij (1899-1980) ş.a., fiind
învinuiţi de mai multe „erori” ştiinţifice, atât de ordin
teoretic, cât şi de ordin ideologic (Удальцов 1949, 5-6).
Astfel spre exemplu, A.V. Arcichovskij este învinuit că
lucrarea sa „Introducere în arheologie” nu este îndea-

1 Pe atunci institutul purta încă numele savantului Nicolaj Jakovlevič Marr (1864-1934) - "Институт Истории Материальной
Культуры имени Н.Я. Марра". N. Marr elaborase teoria monogenetică a limbii, care a fost una din principalele teorii aprobate oficial de către istoricii şi lingviştii sovietici până în anul 1950, când însuşi Stalin a respins-o ca fiind neştiinţifică.
2 Acest fapt confirmă o dată în plus că campania pornită împotriva cosmopolitismului a afectat toate sferele vieţii sociale din
URSS, şi acest lucru nu a putut ocoli pe istorici şi arheologi, care ar fi trebuit primii să se angajeze în lupta contra sistemului
capitalist. Prin supremaţia ştiinţei sovietice asupra celei capitaliste, Stalin dorea să învingă, mai întâi de toate, moral duşmanii
săi din apus.

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

juns politizată. De asemenea, cercetătorul este acuzat
de faptul că nu a realizat o introducere în stil marxistleninist, care ar stabili obiectul şi metoda arheologiei
sovietice, precum şi diferenţa fundamentală a acesteia
de „arheologia burgheză”. A.V. Arcichovskij mai este
învinuit că nu a oglindit în lucrarea sa probleme ce ţin
de etnogeneză, considerate ca fiind cele mai importante
realizări ale arheologilor sovietici şi „nu a supus unei
critici permanente teoriile reacţionare ale arheologilor
burghezi (..)”(Удальцов 1949, 5).
Acuzaţiile aduse lui V.I. Ravdonikas sunt şi mai
nemiloase, deşi acesta din urmă era unul din cei mai
convinşi arheologi marxişti la acea vreme în Uniunea
Sovietică. De exemplu, arheologul este învinuit că „în
a doua parte a manualului său „Istoria comunei primitive”, pe care el îl consideră un curs marxist-leninist
al societăţii primitive, trecând nemijlocit la expunerea
practică a poziţiilor teoretice, el nu a făcut altceva decât
să copieze periodizarea lui F. Engels şi a adaptat-o la viziunile lui greşite. De asemenea, în prezentarea teoriilor
savanţilor burghezi, el nu a întreprins o careva demascare detaliată a acestora. Este învinuit de faptul că şi-a
însuşit teoria animistă a etnografului şi antropologului
englez Edward Burnett Tylor (1832-1917), precum şi
pentru aceea că a folosit exemple din lucrarea „La mentalité primitive” a antropologului francez Lucien LévyBruhl (1857-1939), fără a aduce careva critici. V.I. Ravdonikas este acuzat şi pentru faptul că în lucrarea sa a
dat citire autorilor străini, chiar şi de nivelul al treilea,
fără a face referire la vreun arheolog sovietic, ceea ce a
pus într-o lumină proastă arheologia sovietică, ea devenind anonimă în faţa cititorului sovietic. Viziunile sale
cosmopolite, susţin cei care îl critică, au ponegrit atât
arheologia rusă, cât şi arheologia sovietică, „conducându-se ascultător de arheologia burgheză din Occident”
(Удальцов 1949, 5).
Articolul citat se încheie astfel: „analiza generală a
situaţiei din domeniul arheologiei sovietice şi a exemplelor aduse care ilustrează neajunsurile în lucrările arheologilor, ne vorbeşte despre faptul că este necesar de
a ridica nivelul teoretic în cercetarea arheologică şi de
a lărgi în continuare critica şi autocritica. Arheologii nu
trebuie să se limiteze doar la descrierea artefactelor şi
să se oprească asupra problemelor lor înguste, dar sa-şi
pună în faţă şi probleme istorice importante, rezolvarea
cărora este posibilă doar în condiţiile ştiinţei sovietice,
care se sprijină în totalitate pe teoria marxism-leninismului.” Şi mai jos se menţionează: „Aplicarea permanentă a teoriei marxist-leniniste şi lupta fără milă împotriva oricăror falsificări antimarxiste ale istoriei în literatura arheologică, va permite o creştere semnificativă
în domeniul nostru, a nivelului ştiinţei sovietice, la care

111

au fost chemaţi toţi cercetătorii din Uniunea Sovietică,
de către tovarăşul Stalin” (Удальцов 1949, 6).
Totuşi marxism-leninismul în Uniunea Sovietică ca
concepţie, a fost doar declarată, ca fiind cea mai avansată ştiinţă despre societate. Realitatea cotidiană din regimul stalinist era cu totul alta. Secretarul Comitetului
Central, A.A. Kuzneţov, raporta că Stalin la 5 martie
1947, într-o conversaţie cu elita ideologică a Comitetului Central a încercat să convingă interlocutorii săi că literatura politică, care ar trebui să fie studiată de „masele
largi ale oamenilor muncii” precum şi de „intelectualii
noştri, intelectuali tehnicieni”;-„ar trebui să reprezinte
doar biografiile extinse ai liderilor politici (биографии
вождей)”, deoarece oamenii nu sunt în stare să studieze sursele primare (Романовский 2003, 136-137).
Încă în anul 1983, antropologul american Richard
Davis, în revista anuală de Antropologie publică un
articol amplu intitulat: „Probleme teoretice ale paleoliticului în arheologia sovietică contemporană” (Davis
1983). Prin realizarea acestui articol autorul avea intenţia de a crea o punte de legătură mai trainică între
arheologia preistorică occidentală şi cea sovietică, deşi
însuşi autorul recunoaşte că diferenţele dintre cele două
lumi ştiinţifice sunt destul de mari şi chiar antagoniste, arheologii occidentali refuzând din start să accepte
unele concepţii şi metode ale arheologilor sovietici şi
invers. Antropologul american, de asemenea, evidenţia
faptul că deşi în toată Uniunea Sovietică au loc anual mai mult de 500 de expediţii arheologice din care
mai apoi decurge un flux imens de publicaţii mari şi
impresionante3, totuşi impactul acestora din urmă asupra lumii ştiinţifice occidentale este foarte mic. Aceasta,
subliniază autorul, din cauză că în cea mai mare parte
arheologii din vest nu cunosc limba rusă. În altă ordine
de idei, probleme ce ţin de periodizarea şi cronologia
paleoliticului, evoluţia formaţiunilor social- economice,
analiza faunei, tipologia, analiza cantitativă a datelor,
analogiile etnografice, sau tehnici de datare radiometrice, acestea nu au fost “importate” de către arheologii
din occident de la arheologii sovietici, deoarece ideile
respective sunt considerate insuficient dezvoltate sau nu
corespund intereselor cercetătorilor occidentali (Davis
1983, 403-404). În concluzie, Richard Davis, atenţionează asupra faptului că arheologii occidentali care se
află la un alt nivel de cercetare, ar trebui să conştientizeze că filosofia pozitivistă, care stă la baza muncii lor,
contravine educaţiei formale a majorităţii arheologilor
sovietici. Pozitivismul şi neo-pozitivismul sunt respinse
în toate manualele sovietice, ca fiind curente burgheze, deoarece acestea nu sunt considerate compatibile cu
materialismul dialectic marxist. Prin urmare, abordarea
deductiv-nominologică hempeliană4 familiară arheolo-

3 În perioada anilor 1968-1972 au fost publicate peste 14,812 de studii în întreaga URSS, însă doar ceva mai puţin de 10% din
acestea au fost orientate spre studierea paleoliticului şi mezoliticului din Uniunea Sovietică (Davis, 1983, 403).
4 Carl Gustav Hempel (1905-1997) este un filozof renumit de origine germană, care a emigrat în SUA şi a devenit cetăţean naturalizat. Prin renumitul său studiu din anul 1942 intitulat “Funcţia legilor generale în istorie” (în original Carl Gustav Hempel,

112

Adrian PELIVAN

gilor din Occident nu poate fi pe deplin acceptată de
către oamenii de ştiinţă sovietici. Există însă multe aspecte de fond ale filosofiei marxist-leniniste în lucrările
arheologilor sovietici, care nu sunt acceptabile de către
savanţii din Vest. De exemplu, arheologii sovietici utilizează frecvent termenul de «progresist», atunci când
descriu unele culturi sau tehnologii, şi această utilizare
vădeşte în mod clar tradiţia de a privi istoria în termeni
stadiali, o abordare pe care pozitivismul o respinge
(Davis 1983, 424-425). Antropologul american atenţionează asupra faptului că nu are intenţia de a reduce la
minimum contribuţiile enorme ale arheologiei sovietice în domeniul paleoliticului, mai curând, crede că atât
oamenii de ştiinţă din URSS, cât şi cei din Occident ar
trebui să ia parte la nişte procese de schimb de experienţă reciproce, care ar trebui să fie depline şi sincere.
Astfel acest schimb ar face ca cercetătorii să recunoască
şi să accepte nu numai obiectivele şi metodele lor proprii de cercetare, dar în mod inevitabil, să ducă şi la o
analiză mai atentă a concepţiilor lor ştiinţifice. În orice
caz, arheologia paleoliticului din URSS a obţinut succese mari în ceea ce priveşte structura sa organizatorică,
colectarea de date de înaltă calitate, concentrându-se la
problemele generale ale dezvoltării istorice. Aceste reuşite, conchide autorul, vor juca un rol tot mai important
în arheologia din întreaga lume, iar oamenii de ştiinţă
din Vest nu îşi vor mai putea permite să rămână neinformaţi şi indiferenţi asupra contribuţiilor arheologilor
din URSS (Davis 1983, 425).
Pentru paleolitic, doctrina marxistă nu făcea diferenţa dintre culturi şi stadiile de civilizaţie: „Aceste
stadii succesive sunt reprezentate prin vestigii de un
anumit tip ale activităţii omeneşti, descoperite în diferite locuri ale globului pământesc. Ele au fost numite în
ştiinţă «culturi», primind numele după locurile unde au
fost găsite monumentele mai caracteristice pentru cultura respectivă” (Kosven 1957, 17-18).
În concluzie este necesar să evidenţiem faptul că
imaginea arheologiei paleolitice sovietice a avut de
suferit şi din cauza autorilor occidentali, care din pricina prejudecăţilor, au ignorat în mare parte cercetările şi realizările arheologilor sovietici. Acest fapt s-a
datorat atât existenţei unei serioase barieri lingvistice,
care separă chiar şi astăzi cele două lumi ale cercetării, ce ar avea cu siguranţă multe idei de schimbat, cât
şi discrepanţei dintre cele două mentalităţi care s-au
dorit a fi antagoniste tot timpul, reieşind din specificul
dezvoltării proceselor istorico-politice. Catalogarea arheologiei sovietice ca fiind una fundamental marxistă
ar fi din punctul nostru de vedere un pas greşit, pentru
simplul fapt că moştenirea cultural-istorică a ideilor ar-

heologilor pre-sovietci a rezistat cu tenacitate în URSS.
Suntem de acord că, în raport cu alte tradiţii europene,
arheologia sovietică a preluat într-o măsură mult mai
largă sistemul categoric marxist, însă, nu ar trebui să
minimalizăm meritele metodelor de cercetare care au
apărut ca o consecinţă, din această alăturare la marxism.
Ideologia marxistă, implantată în arheologia sovietică
a condus în cele din urmă la nişte rezultate dintre cele
mai importante în ceea ce priveşte studiul relaţiilor ommediu, sistemul de excavare, studiul inter-disciplinar
tot mai larg, ceea ce a constituit nişte progrese reale şi
vizibile care se vor reflecta mai apoi şi în arheologia
occidentală. Preocuparea pentru generalizări şi căutarea
unor legităţi ale proceselor culturale a rămas, însă, cu
regret, partea dură a arheologiei sovietice, iar dogmatismul şi controlul tuturor ştiinţelor, în special a celor
socio-umane, a calmat orice încercare de disidenţă.
Arheologii erau impuşi de a se conduce nu de anumite
dovezi ştiinţifice, ci de instrucţiunile primite din partea
conducerii de vârf.
Primele cercetări în perioada interbelică între
Prut şi Nistru
Primele cercetări, în spaţiul pruto-nistrean referitoare la perioada paleoliticului, dar şi a mezoliticului au
fost efectuate în perioada interbelică între 1923 şi 1938,
de către: Ceslav Enric Ambrojevici (1900-1954), Ioan
Gh. Botez (1892-1953) şi Nicolae N. Moroşan (19021944) (Borziac ş.a. 2006, 16). Investigaţiile arheologice
se desfăşurau sub egida secţiei locale a Comisiunii Monumentelor Istorice şi a secţiei de arheologie a Muzeului Naţional de Istorie Naturală, ambele editând câte un
buletin (Ursulescu 2007, 21).
Cercetarea paleoliticului în Basarabia este legată
în mare parte de figura lui Nicolae Moroşan (Chetraru
ş.a. 2003) om cu un orizont larg, deopotrivă pedagog,
geolog, paleontolog şi arheolog (Păunescu 1994). El
şi-a consacrat 15 ani din viaţă studiului celor mai vechi
perioade din istoria ţinutului natal. Fratele său, Ion Moroşan (1894-1967), este cunoscut ca primul descoperitor al “culturii de prund” din România (Chetraru 2010),
fiind, totodată, cel ce a întemeiat Muzeul Judeţean Slatina (Dicu 2000). Spre deosebire de fratele său mai mic,
Ion Moroşan, începând cu anul 1954, alături de cel mai
renumit paleolitician din România C.S. Nicolăescu–
Plopşor (1900-1968), precum şi Al. Păunescu, Marin
Nica ş.a., va efectua timp de aproximativ 10 ani cercetări pe Valea Dârjovului, văile Tesluiului, Milcovului
etc., descoperind piese de silex care au fost atribuite cu
precădere paleoliticului inferior (Păunescu 2003, 131;
Кетрару 1973, 5-6 ).

The Function of General Laws in History (ed.), Twentieth-Century Philosophy: The Analytic Tradition, New York: Free Press,
1966) repune în discuţie problema unităţii metodologice a tuturor ştiinţelor, susţinând faptul că explicaţia faptelor ştiinţifice
prin intermediul legilor generale este procedeul care dă seama cel mai exact de natura raţionalităţii ştiinţifice. Modelul deductiv-nominologic avansat de Hempel ar constitui garantul unui demers ştiinţific implacabil datorită derivării faptelor istorice pe
baza unor legi universale unanim acceptate ca atare, interpretarea subiectivă devenind astfel inutilă.

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

Revenind la personalitatea lui N. Moroşan, vom
sublinia faptul că el deja în anul 1925 va descoperi
prima staţiune paleolitică pe teritoriul Basarabiei în
punctul „În Ponoare” de lângă satul său natal Cuconeştii Vechi, actualmente r. Edineţ (Simonescu, Moroşan
1926; Moroşan 1929). În 1926 el va cerceta partea stângă a râului Prut şi va depista câteva urme de locuire
din paleoliticul superior lângă satele Viişoara, Bădragii
Vechi şi Bădragii Noi din r. Edineţ (Moroşan 1927). N.
Moroşan va fi acela care va efectua primele descoperiri ale musterianului în spaţiul pruto-nistrean. Astfel,
în 1926 el a colectat un şir de piese de factură musteriană de lângă satul Sculeni şi în punctul „Vasilica”
lângă Ungheni. Aceste descoperiri i-au permis să presupună că în această zonă a locuit şi omul de Neanderthal.
Punctele descoperite au fost cercetate ulterior în anul
1929, când N. Moroşan, va descoperi staţiuni musteriene stratificate lingă s. Gherman Dumeni (r. Ungheni)
şi „În Durduca” (s. Cuconeştii Vechi, r. Edineţ). Tot în
anii 1926-1929, N. Moroşan va depista materiale din
paleoliticul superior în împrejurimile satelor BădrajiiNoi, Lopatnic, Cuconeştii Vechi (punctul „La Moara
Popei”) (Moroşan 1934). În anul 1928, paralel cu cercetările efectuate la Stânca Ripiceni (jud. Botoşani, România), N. Moroşan va efectua periegheze de-a lungul
râurilor Prut, Ciugur şi Nistru, unde va descoperi şi localiza mai multe staţiuni paleolitice, precum şi obiective mezolitice în apropiere de satele Otaci, Corpaci,
Naslavcea şi Costeşti (Moroşan 1929). De asemenea,
pe cursul mijlociu al râului Nistru, va descoperi şi cerceta renumitele staţiuni Molodova I, Cormani IV şi altele (Moroşan 1938). În anii 1930-1932, N. Moroşan va
face interesante observaţii pe marginea pleistocenului
din nord-estul Moldovei, atenţionând asupra faptului că
pentru studierea depozitelor cuaternare este necesar să
se aplice metoda mixtă stratigrafico-paleontologică, la
care trebuie să se adauge şi metoda arheologică (Moroşan 1933). În colaborare cu Suzanne Leclercq, N. Moroşan a realizat primele determinări de floră aparţinând
pleistocenului superior (Chirica, Sovan 2006, 3).
În anul 1940 N. Moroşan devine profesor la Institutul Pedagogic “Ion Creangă” din Chişinău şi director
al Muzeului de Etnografie (astăzi Muzeul de Etnografie
şi Istorie Naturală a Moldovei). Aflându-se în aceste
funcţii, a avut posibilitatea să corespondeze şi să facă
schimb de publicaţii ştiinţifice cu renumiţi arheologi
din URSS, precum P. Boriskovskij5, S. Zajmeatin şi
academicianul P. Efimenko. Savanţii P. Boriskovskij
şi P. Efimenko i-au trimis lui N. Moroşan, cărţi şi arti-

113

cole semnate de ei (ANRM, fond 2261, inv. l, dos. 5,
133). În anul 1941 el a solicitat aşa-zisa «foaie deschisă», permis în baza căruia va obţine dreptul de a executa cercetări arheologice pe teritoriul RSSM. Evident
că aceste cercetări nu a mai reuşit să le întreprindă din
cauza începerii războiului şi arestării lui în data de 15
iulie 1941 de către colaboratorii NKVD (Chetraru ş.a.
2003, 124-125, 222).
Nicolae Moroşan este considerat un deschizător de
drumuri şi pentru preistoria României, domeniu tratat
interdisciplinar (arheologie, paleontologie şi geologia
pleistocenului). Circumscrise domeniului istoric, aceste
cercetări pun în evidenţă existenţa paleoliticului în Moldova, Dobrogea şi în Nordul Basarabiei. Încheiem printr-o apreciere frumoasă şi elegantă făcută de regretatul
arheolog român Al. Păunescu în lucrarea sa „Din istoria
arheologiei româneşti pe baza unor documente de arhivă”, apărută la Bucureşti în anul 2003: „Prin numeroasele sale investigaţii de teren din regiunea de nord-est
a României în perioada interbelică (în special în zona
de pe ambele maluri ale Prutului Mijlociu, ale malului drept a râului Nistru, teritoriile fostelor judeţe Bălţi,
Soroca, Hotin, Dorohoi, Botoşani, Iaşi), precum şi prin
studiile referitoare la aceste descoperiri, N.Moroşan ar
putea fi considerat întemeietorul cercetării complexe
moderne a paleoliticului din România şi precursorul
studiilor interdisciplinare în domeniul preistoriei. Timp
de aproape două decenii, el a dominat cercetarea paleoliticului de la est de Carpaţi” (Păunescu 2003, 122).
În aceeaşi perioadă cercetătorul Ceslav Ambrojevici (1900-1954), conferenţiar la catedra de paleantropologie şi preistoria Cuaternarului a Universităţii din
Cernăuţi, efectuează, în calitate de delegat al Muzeului
Naţional de Antichităţi, între 1923 şi 1940, numeroase
cercetări în Bucovina, pe cursurile superioare ale Prutului şi Nistrului, executând şi sondaje în unele aşezări
paleolitice şi neolitice (Dumitrescu 1957). La unele dintre aceste cercetări a participat şi prof. Radu Popovici
(1902-1970), care a realizat interesante studii bazate pe
analiza cărbunilor de lemn găsiţi în diverse aşezări paleolitice (Păunescu 2003, 122). În anii 1926 şi 1927, nu
departe de satul Cormani, C. Ambrojevici va descoperi
trei staţiuni paleolitice (Cormani I-III, după A.P. Černyš)
(Черныш 1973, 34, 37). Tot în anul 1926, Ceslav Ambrojevici va publica articolul său „Urmele omului diluvial în Basarabia” în primul fascicul al „Buletinul
Muzeului Naţional de Istorie Naturală”(Ambrojevici
1926). În acest articol autorul scrie despre descoperirile
sale din 1923 făcute în Basarabia şi locurile foarte bo-

5 P.I. Boriskovskij a fost un arheolog sovietic renumit. S-a născut la data de 27 mai 1911 în Sankt Petersburg. Se va specializa
în arheologia paleoliticului şi în preistorie, doctor în ştiinţe istorice din 1952, a predat în calitate de profesor la Universitatea
din Leningrad din 1959. Investighează o serie de situri în regiunea europeană a URSS (Luca-Vrublecetskaja, Pušhkar`- I,
Kostenki-II, etc.). La sfârşitul anilor `40 – începutul anilor `50 ai sec. XX, efectuează ample cercetări în RSSM, în special în
regiunea oraşului Tiraspol. În anii `60 ai secolului XX împreună cu arheologii vietnamezi studiază staţiuni şi peşteri paleolitice
în Republica Democrată Vietnam. Se stinge din viaţă la data de 27 septembrie 1991 (a se vedea pe larg biografia şi cercetările
lui în revista Stratum Plus, 2001-2002. №1, 9-24).

114

Adrian PELIVAN

gate în vestigii ale culturii diluviale, necunoscute pană
atunci ştiinţei. Graţie acestor descoperiri, el va releva
posibilitatea existenţei urmelor omului paleolitic pe pământurile Basarabiei (Munteanu 2007, 24-26).
C. Ambrojevici va descoperi situri paleolitice şi
în apropierea Hotinului: Oselivka, Darabani etc. Toate
acestea au prilejuit conturarea văii Nistrului Mijlociu
ca zonă de evidentă importanţă în domeniul studiului
arheologiei paleoliticului.
Ioan G. Botez va prospecta renumita staţiune Molodova I în anii 1928-1929, ulterior cercetată amănunţit
de A.P. Černyš (Черныш 1961; Borziac ş.a. 2006, 16).
În 1931 şi 1932 I. Botez şi N. Moroşan vor identifica la
Molodova I câteva niveluri cu material din paleoliticul
superior şi musterian. Tot ei vor fi acei care vor cerceta
şi staţiunea Cormani IV. Teritoriul din partea estică a
râului Nistru, în anii `20-`30 ai sec. XX, a fost cercetat în mod special de arheologul ucrainean M.Rudinskij
(1887-1958) (Рудинський 1929)6.
Organizarea primelor expediţii arheologice privind cercetarea paleoliticului în RSSM
Primele expediţii arheologice sistematice pe teritoriul RSSM, după cum este bine ştiut, au fost organizate
de către Petr Petrovič Efimenko (1884-1969), director
al Institutului de Arheologie din RSS Ucraineană între
anii 1945-1954. Care a contribuit esenţial la formarea
şcolii sovietice de cercetare a paleoliticului. În anii `20
ai sec. XX, el devine unul dintre liderii arheologiei sovietice, fiind supranumit şi „patriarhul paleontologiei
sovietice”. În altă ordine de idei, P. Efimenko împreună
cu alţi cercetători au creat o nouă direcţie în arheologie
-„paleosociologia”. La formarea ca specialist a viitorului academician a contribuit ideile profesorului său
- K.F.Volkov (1847-1918), care la rândul lui era discipolul renumitului antropolog francez Louis Laurent Gabriel de Mortillet (1821-1898) (Деревянко и др. 1994,
13-14).
Crearea Bazei Moldoveneşti de Cercetări Ştiinţifice
a Academiei de Ştiinţe a URSS în oraşul Chişinău la 12
iunie 1946 a permis ca arheologia moldovenească sa se
constituie şi să se dezvolte într-un cadru instituţionalizat, dar spre regret şi într-un mediu controlat politic de

organele de partid din RSSM şi URSS. Baza Moldovenească nou-creată, fiind abia în formare, depindea în totalitate de Moscova. Nu existau nici cele mai elementare instrumente de lucru, nici transportul absolut necesar
pentru organizarea unor expediţii. Problemele existente
în societate (foametea organizată, persecuţiile politice,
deportările, urmările dezastruoase ale războiului şi secetei din vara anului 1946) au provocat haos şi în activitatea ştiinţifică7. În pofida tuturor acestor impedimente,
ştiinţa arheologică şi-a putut croi calea pe teritoriul dintre Prut şi Nistru, iar în anii imediat următori postbelici
au fost organizate primele expediţii arheologice. Organizarea acestora depindea în mare parte de centrele de
arheologie de la Moscova, Leningrad şi Kiev.
Începând cu anul 1947, Baza Moldovenească de
Cercetări Ştiinţifice a AŞ a URSS împreună cu Institutul
de Istorie a Culturii Materiale al AŞ URSS va organiza primele expediţii de studiere a siturilor paleolitice şi
tripoliene. Conducătorul echipei pentru studierea staţiunilor paleolitice în RSSM a fost vestitul arheolog-enciclopedist Mihail Vatcslavovič Voevodskij (1903-1948)8
(Пассек 1947, 82). La 17 mai 1947, profesorul M. Voevodskij participă la o şedinţă a Bazei Moldoveneşti a AŞ
a URSS şi raportează împreună cu G.D. Smirnov despre
planul expediţiilor arheologice pentru vara anului 1947
(AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar 2, 108-109). G.D.
Smirnov, în luarea sa de cuvânt, menţiona „Conform
ordinului Institutului de Arheologie al Uniunii Sovietice şi a academicianului Volghin V.P., nouă ni s-a pus
sarcina ca împreună cu o grupă de cercetători ştiinţifici:
prof. Voevodskij, prof. Tretjakov şi prof. Passek, de a
desfăşura o expediţie arheologică în regiunea de nord a
RSSM, în perioada 15 iulie - 15 septembrie 1947”(AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar 2, 108). Totodată se
punea accent pe faptul că expediţia arheologică va fi
una complexă, la ea fiind invitaţi atât pedologi, cât şi
botanişti, care trebuiau să studieze în mod special seminţele strugurilor de viţă de vie (AŞCAŞRM, fond 1,
inv.1/1, dosar 2, 109).
La 30 septembrie 1947, imediat după finalizarea
lucrărilor expediţiei arheologice din nordul republicii
şi după descoperirea multor staţiuni paleolitice şi neolitice, precum şi din alte perioade istorice, tema nr.

6 Arheologul M.J. Rudinskij s-a născut în anul 1887 în Achtyrka, provincia Harkov (acum reg. Sumy din Ucraina). A absolvit
facultatea istorico-filologică a Universităţii din Harkov. În tinereţe a lucrat la Muzeul Regional de Etnografie din Poltava, devenind primul director al acestui muzeu. Paralel, M. Rudinskij participă la expediţiile arheologice din staţiunile paleolitice de
la Pushkari, Mezin, Žuravka, precum şi la cele mezolitice şi neolitice din bazinul Nistrului mijlociu. În 1924 este unul dintre
iniţiatorii şi participanţi la crearea revistei ştiinţifice „Археологія” editată de Institutul de Arheologie al Academiei Naţionale
de Ştiinţe a Ucrainei. În 1934 este arestat de NKVD sub acuzaţia de activităţi contrarevoluţionare şi exilat timp de 3 ani în regiunea Arhanghelsk. Împreună cu el au fost arestaţi directorii muzeelor din Kiev, Dnepropetrovsk şi alte oraşe din Ucraina. La
sfârşitul anilor `40 ai sec. XX reuşeşte să se întoarcă în Ucraina, la Institutul de Arheologie. A scris peste 50 de lucrări ştiinţifice.
La 22 iulie 1989 M. Rudinskij a fost reabilitat postum de către procuratura din Kiev (Граб, Супруненко 1992).
7 Spre exemplu, în ceea ce priveşte organizarea cercetărilor arheologice, la data de 18 aprilie 1947 şeful sectorului de istorie şi
arheologie prof. N.A. Narţov, îşi exprima nedumerirea sa referitor la aceea că el a fost înlăturat de la conducerea lucrărilor
arheologice şi că acestea au trecut sub conducerea directă a Bazei (a se vedea: AŞCŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar 2, 173-174).
8 În ceea ce priveşte personalitatea complexă a lui M.V. Voevodskij a se vedea: Фосс 1949; Дебец 1949; Замятин 1950; Громов
1950a; Громов 1950b; Кызласов 1997; Щавелёв 1995; Щавелёв 2007; Булочникова 2003; Чубур 2003.

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

47 „Seliştile şi horodiştele scitice”, pe care o conducea
G.D. Smirnov, a fost înlocuită cu tema: „Monumente
arheologice de pe teritoriul Moldovei”, în care a fost
inclusă cercetarea monumentelor: paleolitice, tripoliene, din epoca bronzului, din cultura scitice, slave şi a
cele din evul mediu (AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar
2, 150). Deja la 14 februarie 1948 şeful sectorului de
istorie şi arheologie a Institutului de Istorie, Limbă şi
Literatură G.D. Smirnov va propune conducerii Bazei
Moldoveneşti aprobarea unui plan complex al săpăturilor arheologice foarte diferit de cel precedent. În planul
respectiv pentru anul 1948, au fost incluse şase echipe care urmau a studia siturile arheologice paleolitice,
tripoliene, a sciţilor, a slavilor, medievale şi o echipă
distinctă care urma să facă periegheze. În această ultimă
echipă, pe lângă T. Passek, M. Zasurcev, G. Smirnov
au fost incluşi profesorul M. Voevodskij şi arheologul
ucrainean A. Černyš, care urmau să cerceteze staţiunile
paleolitice de lângă satele Ofatinţi, Saharna, Zozuleni
din raionul Rîbniţa (AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar
3, 91). Echipa condusă de M. Voevodskij trebuia să fie
asigurată cu transport şi instrumente necesare de lucru
de Institutul de Istorie a Culturii Materiale al AŞ URSS.
Pentru extinderea cercetărilor de suprafaţă, G. Smirnov
va cere, în acelaşi timp, conducerii Bazei Moldoveneşti
procurarea unor motociclete sau biciclete, care aşa şi nu
au mai fost cumpărate din cauza lipsei finanţelor la acel
moment (AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar 9, 251).
Cu regret, echipa care urma să studieze siturile paleolitice aşa şi nu a avut ocazia să fie condusă de M.V.
Voevodskij, care s-a stins subit din viaţă din cauza cancerului în toamna anului 1948, nereuşind să-şi ducă planurile până la bun sfârşit în ceea ce priveşte studierea
paleoliticului pe teritoriul RSSM, ştafeta fiind imediat
preluată de către arheologul ucrainean A. P. Černyš,
asupra căruia ne vom opri puţin mai jos.

115

Elaborarea Hărţii Arheologice
a RSS Moldoveneşti
Prea puţin astăzi este cunoscut faptul că discuţii
privind elaborarea unei hărţi arheologice a RSSM au
fost duse cu mult înaintea începerii primelor expediţii
arheologice. Cercetând anumite documente inedite de
arhivă, am putut reconstitui istoria creării acestei hărţi
arheologice a RSSM. Astfel, primul proiect al hărţii arheologice a RSSM, a fost elaborat de Victor Adiasevici
(1898-1966)9, enciclopedist, bibliograf, pictor, pedagog
şi în acelaşi timp unul din primii arheologi din RSSM
care a participat la expediţiile arheologice conduse de
G.D. Smirnov (Смирнов, 1953).
V. Adiasevici, fiind angajat la data de 6 octombrie
1945 la Filiala Moldovenească a Academiei de Ştiinţe a
URSS în calitate de cerceta ştiinţific inferior, al secţiei
de istorie şi arheologie a Institutului de Istorie, Limbă şi
Literatură (AŞCAŞRM, fond 3, inv. 1, dosar 10, 1), deja
către 1 ianuarie 1946 elaborase un raport privind starea
monumentelor istorice şi arheologice din RSSM până la
acel an (Адиясевич 1946a). În acel raport el prezenta
informaţii succinte referitoare la cercetarea monumentelor arheologice şi istorice de pe teritoriul Basarabiei
încă de la sf. sec. XIX - până în anii `40 ai sec. XX. Cercetătorul prezintă în studiul său principalele descoperiri, menţionând autorii acestor descoperiri, respectând
cronologia, dar şi ordonarea descoperirilor pe epoci:
paleolitic, neolitic, epoca bronzului, epoca fierului etc.
De asemenea, în notiţele sale informative V. Adiasevici
va reflecta şi unele păreri istoriografice.
Referitor la staţiunile din epoca paleoliticului, cercetătorul a schiţat principalele descoperiri efectuate de
T. Porucic, V. Štern, N. Moroşan, C. Ambrojevici ş.a.,
indicând localizarea acestora. Pentru noi, acest studiu
este foarte important din două considerente: 1) deoarece
reflectă starea cunoaşterii siturilor arheologice (în spe-

9 V.M. Adiasevici s-a născut în anul 1898 în satul Rogojeni (jud. Soroca), în familia unui imigrant. A învăţat la liceul din Comrat
timp de nouă ani, după care a urmat cursurile Şcolii de Arte din Chişinău. Studiile superioare le-a făcut la Facultatea de Istorie
a Universităţii din Iaşi. Cu regret, prea puţine cunoaştem despre anii săi de studenţie, ce profesori a avut, ce obiecte a studiat, de
ce a fost pasionat de arheologie şi pictură. A fost profesor de desen la liceul din Akkerman, profesor de desen liniar la Şcoala de
Viticultură din Chişinău şi la Seminarul Teologic din Chişinău. În anul 1940, a fost numit director de şcoală în satul Principesa
Elena din judeţul Lăpuşna care, după ocuparea Basarabiei de către trupele sovietice, a fost rebotezat în Pervamaiskoe. Această
funcţie de conducere, însă, nu 1-a salvat de arestare şi condamnare la opt ani de închisoare. Pentru prima oară, a fost arestat
la 7 septembrie 1940, iar pentru activitatea sa „antisovietică”, va fi deportat. S-a aflat în detenţie până în anul 1945, după care,
fiind eliberat, este angajat temporar la Filiala Moldovenească a AŞ a URSS, în calitate de cercetător inferior, Secţia Istorie şi Arheologie a Institutului de Istorie, Limbă şi Literatură, dar, în scurt timp, este concediat ca fiind „element suspect”. Fiica adoptivă
a lui V. Adiasevici, susţine că nu i s-a permis să lucreze în continuare la Filiala Moldovenească din motive politice. După ce este
alungat de la institut, se va angaja în calitate de şef de studii la casa de copii din satul Bardar. În mai 1949, este arestat din nou
fiind încarcerat până în anul 1956, când se va stabili cu traiul la Băcioi, activând la şcoală ca bibliotecar, deoarece nu avea permisiunea să lucreze în Chişinău. A fost posesorul unei biblioteci unice, care avea două filiale: una la Tighina şi alta la Cetatea
Albă. La sfârşitul anilor '30, a vândut biblioteca sa Academiei Române. A redactat „Bessarabskii enciklopediceskii slovar`”din
care a tipărit în 1933 zece fascicule, restul nu au mai apărut din cauza greutăţilor materiale. Lucrând doar doi ani în cadrul
secţiei de istorie şi arheologie a Filialei Moldoveneşti a AŞ a URSS, el va reuşi să elaboreze o notă informativă privind starea
cercetării monumentelor istorice şi arheologice din RSSM până la 1 ianuarie 1946 şi, de asemenea, va aduna un material preţios privind monumentele arheologice dintre Prut şi Nistru, pentru crearea în viitor a unei harţi arheologice a RSSM (a se vedea:
Colesnic 2002, 210-223; www.memorial.krsk.ru/martirol/ad_ak.htm; Адиясевич 1946a, Адиясевич 1946b; AŞCAŞRM, fond
1, inv. 1/1, dosar 3, 22,87; ANRM, F. 680, inv.1, dosar 3628. Pentru unele din informaţiile citate mai sus, aduc sincere mulţumiri
doamnei Maria Işaev).

116

Adrian PELIVAN

cial a acelor paleolitice care ne interesează în mod prioritar) până la începerea primelor expediţii arheologice
sistematice şi 2) notele informative ale lui V. Adiasevici
conţin date destul de importante privind primele descoperiri arheologice, precum şi unele repere istoriografice. Acest raport a servit drept punct de pornire pentru o
altă lucrare a sa, mult mai amplă, de cca 71 de pagini,
dar care cu regret la fel ca şi prima a rămas sub formă de
manuscris, aflându-se astăzi în Arhiva Ştiinţifică Centrală a AŞM (Адиясевич 1946b). Acest ultim studiu al
lui V. Adiasevici prezintă şi el un interes deosebit, fiind
desigur şi mai bogat în informaţiile oferite, mai ales că
autorul a cules date importante pentru lucrarea sa din
toată literatura arheologică privind teritoriul Basarabiei
încă de la sf. sec. XIX. În introducerea acestui studiu,
autorul, va menţiona faptul că în RSSM nu există lucrări
care să cuprindă informaţii referitoare la monumentele vechi din ţară. Cu regret, constată V. Adiasevici, se
simte nevoit doar să enumere punctele descoperite până
în anii `40 ai sec. XX, sperând în acelaşi timp că lista
monumentelor istorice şi arheologice propusă de el va
sluji ca reper pentru elaborarea altor lucrări importante
în această direcţie (Адиясевич 1946b, 3).
V. Adiasevici va împărţi materialul în mai multe
compartimente ordonate după epoci, monumente istorice şi chiar naturale: 1) paleoliticul; 2) neoliticul; 3) epoca bronzului; 4) horodişti şi selişti; 5) oraşe şi localităţi
cunoscute în literatură, dar care astăzi nu mai există; 6)
tumuli; 7) valuri; 8) peşteri; 9) comori; 10) descoperiri arheologice întâmplătoare; 11) cetăţi din piatră; 12)
construcţii arhitecturale; 13) monumente istorice; 14)
biserici vechi. Pentru fiecare din acestea, cercetătorul
va face o caracteristică generală. Spre exemplu, pentru
epoca paleolitică, asupra căreia punem accentul în studiul nostru, cercetătorul după ce face o descriere sumară a paleoliticului inferior, mijlociu şi superior, fără a
ţine cont de aceste periodizări enumără toate staţiunile
şi punctele paleolitice în ordine alfabetică după judeţe
(Адиясевич 1946b, 6-15). Intitulat sugestiv: „Monumentele Moldovei. (Materiale pentru alcătuirea hărţii
arheologice a RSSM)” (Адиясевич 1946b), repertoriul
respectiv al siturilor arheologice şi a monumentelor
istorice, putea să ofere o perspectivă largă pentru elaborarea viitoarelor lucrări privind alcătuirea unei hărţi
arheologice a RSSM. Însă, cu părere de rău, ca şi prima
lucrare aceasta a fost dată uitării şi a stat până nu de
mult în anonimat. Este adevărat faptul că V. Adiasevici,
nici nu a pretins la aceea că studiul său ar reprezenta
o hartă arheologică a RSSM, indicând în paranteze că
acestea sunt materiale pentru alcătuirea unei hărţi arheologice pe viitor a RSSM. Totuşi, în una din şedinţele Bazei Moldoveneşti avută loc la data de 1 februarie
1946 (AŞCAŞRM, fond 3, inv. 1, dosar 10, 17-20), directorul Institutului de Istorie, Limbă şi Literatură, V.M.

Senkevici, se arată nemulţumit de faptul că în planul
tematic al sectorului de istorie pentru anul 1946, şeful
sectorului respectiv, N.V. Berezneakov, nu a inclus sarcina alcătuirii harţii arheologice a RSSM (AŞCAŞRM,
fond 3, inv. 1, dosar 10, 18). Pentru a se apăra împotriva
acestor acuzaţii, N. Berezneakov, va declara că lucrarea lui Adiasevici de fapt şi reprezintă harta arheologică a RSSM, fiind însoţită şi de descrierile respective
(AŞCAŞRM, fond 3, inv. 1, dosar 10, 19). Aşa-numita
„Hartă arheologică a RSSM” a lui V. Adiasevici, urma
să fie dezvoltată şi completată, ea fiind în atenţia organelor de conducere academice atât din RSSM, cât şi din
RSS Ucraineană.
Întocmirea unei harţi arheologice a RSSM va fi introdusă şi în planul de lucru privind cercetările arheologice al Sectorului de Istorie şi Arheologie al Institutului
de Istorie, Limbă şi Literatură a Bazei Moldoveneşti
din anul 1947. Autorii hărţii arheologice trebuiau să fie
următorii cercetători:1) academicianul P.P. Efimenko,
directorul Institutului de Arheologie din RSSU şi şeful
expediţiilor arheologice în RSSM, 2) G.D. Smirnov şeful adjunct al expediţiilor arheologice în RSSM şi 3)
V.M. Adiasevici - cercetător inferior din cadrul Secţiei
Istorie şi Arheologie a Institutului de Istorie, Limbă şi
Literatură. Lucrarea era planificată pentru trei ani şi jumătate, fiind necesar să atingă un volum de cca. 2,5 c.a.
(AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar 3, 87). Se accentua faptul că Harta arheologică va reprezenta un lucru
enorm, care va avea drept scop depistarea şi fixarea cu
ajutorul săpăturilor arheologice, a perieghezelor şi a datelor din literatura de specialitate, a tuturor monumentelor arheologice şi istorice din RSSM. De asemenea,
se anunţa că Harta arheologică a RSSM va reprezenta
o lucrare de îndrumare şi principala sursă pentru arheologi, istorici şi studenţi, iar însăşi alcătuirea acestei hărţi
ar avea o însemnătate pentru întreaga Uniune Sovietică (AŞCAŞRM, fond 1, inv.1/1, dosar 3, 87). Cu toate
acestea, Harta arheologică a RSSM nu a fost realizată
în termenii stabiliţi, cauzele acestui eşec lamentabil urmând încă a fi identificate de către cercetătorii de astăzi.
Revenind la lucrările lui V. Adiasevici10, am constatat cu regret că acestea nu şi-au găsit locul cuvenit în
nici o lucrare a arheologilor, chiar şi până la ora actuală.
Din acest considerent impactul lor asupra creării unei
hărţi arheologice noi a RSSM, a fost insesizabil.
Pe parcursul anilor ’50–’70 ai sec. XX în URSS au
fost publicate diverse informaţii despre monumentele
arheologice de pe teritoriul RSSM. Aceste repertorii
conţineau date ştiinţifice foarte importante, dar nu lipseau nici anumite greşeli, de multe ori din cauza folosirii de către specialişti a unor principii metodologice greşite. Cu toate aceste neajunsuri, apariţia Harţii arheologice a RSSM în opt volume, publicată între anii 19731975, a reprezentat un succes real pe atunci, al unui

10 Din discuţiile purtate cu cei mai în etate arheologi din Republica Moldova, m-am convins încă o dată că numele lui V. Adiasevici nu este cunoscut de către primii arheologi autohtoni.

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

colectiv numeros de arheologi, care au lucrat mulţi ani
la rând pentru realizarea acestor repertorii indispensabile pentru arheologia moldovenească. Primul volum al
Hărţii arheologice a fost elaborat de N. Chetraru în anul
1973, redactori fiind N.K. Anisjutkin şi G.V. Grigor`eva
(Кетрару 1973). N. Chetraru a încercat să descrie succint istoricul descoperirii fiecărui sit, nivelul de cercetare a acestora, bibliografia şi locul păstrării materialelor
descoperite. Staţiunile şi punctele paleolitice, dar şi mezolitice incluse în această lucrare sunt divizate conform
principiului cronologic: paleoliticul inferior, mijlociu,
superior şi mezoliticul, respectând numerotarea lor pe
hartă. În studiul său, N. Chetraru va diviza staţiunile din
paleoliticul superior, care sunt şi cele mai numeroase,
în trei grupe: grupa comună, grupa din bazinul râului
Răut şi grupa din regiunea Gura Camencii-Bobuleşti.
Descrierea siturilor arheologice autorul o va face de la
nord la sud, pe principalele artere fluviale: Prut, Nistru
şi Răut (Кетрару 1973, 9). În studiul său, N. Chetraru va evidenţia trei tipuri de monumente paleolitice şi
mezolitice: staţiuni, amplasări ale uneltelor de silex şi
puncte singulare. Descrierile acestor trei tipuri de monumente arheologice se vor da în Harta arheologică
după cea mai apropiată localitate, conform împărţirii
administrative a RSSM din anul 1972 (Кетрару 1973,
9). Autorul constată cu regret că până la apariţia studiului său, nu s-a făcut nici o datare absolută prin metoda
cu Carbon 14 pentru siturile paleolitice şi mezolitice
din RSSM. N. Chetraru nu s-a limitat doar la includerea
informaţiilor care se referă la cei care au descoperit, au
întreprins primele săpături arheologice, au studiat şi au
publicat aceste monumente, dar a scris şi despre toate
cercetările geologice, paleontologice, etc.
În primul volum al Hărţii Arheologice a RSSM,
N. Chetraru a introdus toate monumentele paleolitice
şi mezolitice descoperite de arheologi, muzeografi, etnografi, studenţi, elevi etc., începând cu anul 1925 până
în anul 1972. Această lucrare fundamentală va reflecta
nivelul de cunoaştere a paleoliticului şi mezoliticului pe
teritoriul RSSM la acea vreme. Desigur că materialele
din Harta Arheologică a lui N. Chetraru au fost adunate
pe parcurs, iar o parte din ele au fost chiar şi publicate.
Astfel, în anul 1958 autorul pentru prima dată prezintă o comunicare privind monumentele paleolitice din
Moldova la prima conferinţă a tinerilor cercetători din
RSSM, dar şi în cadrul secţiei arheologiei preistorice a
Institutului de Arheologie a AŞ a RSS Ucrainene, precum şi în sectorul paleolitic al Institutului de Istorie a
Culturii Materiale, filiala din Leningrad (AŞCAŞRM,
fond 18, inv. 1, dosar 29, f.16; Кетрару 1958). Unele
informaţii incluse în Harta arheologică a lui N. Chetraru
au fost reflectate anterior în diferite publicaţii periodice

117

(Кетрару 1965b, Кетрару 1969a, Кетрару 1969b). În
baza acestor materiale, precum şi a Hărţii arheologice,
N. Chetraru îşi va susţine teza sa de doctor la Leningrad
în anul 1974 (Кетрару 1974).
Un alt repertoriu important pentru paleoliticul şi
mezoliticul din regiunea Nistrului a fost publicat de către A.P. Černyš în acelaşi an (1973) la Moscova. În baza
cercetărilor sale care au durat mai mulţi ani la rând,
Černyš a inclus materialele anterioare, dar şi cele noi
în Harta arheologică proprie, creând o nouă schemă privind evoluţia paleoliticului superior în bazinul Nistrului
(Черныш 1973).
Concluzionând cele relatate mai sus, trebuie să
subliniem o dată în plus faptul că elaborarea hărţii arheologice pentru teritoriul pruto-nistrean a fost un lucru greu de realizat, primele proiecte fiind abandonate
din diferite pricini, unele din care nici astăzi nu ne sunt
cunoscute. Asupra acestor proiecte, spre regret, nu se
vor mai întoarce acei care şi-au propus să alcătuiască
harta arheologică a RSSM. Apariţia Harţii arheologice
a RSSM în opt volume a venit cu întârziere, dar deja
putea oferi un instrument de lucru eficient şi util pentru
toţi specialiştii din domeniu.
Publicarea repertoriilor privind paleoliticul şi mezoliticul pruto-nistrean de arheologii A. Černyš şi N.
Chetraru, în anul 1973, încheie o etapă destul de importantă în cercetare, determinată prin: a) investigarea prin
săpături sistematice a celor mai importante situri, inclusiv cele pluristratificate; b) constituirea unor colective
de cercetători implicate în studiul paleoliticului din spaţiul pruto-nistrean; c) apariţia cercetătorilor specializaţi
în studierea paleoliticului şi mezoliticului în RSSM; d)
descoperirea şi cercetarea staţiunilor în noul sector de
concentrare a siturilor din valea Răutului.
Cercetarea paleoliticului inferior în RSSM
Printre primii cercetători sovietici care s-au ocupat
de cercetarea paleoliticului pe teritoriul RSSM au fost
următorii arheologi: P.P. Efimenko, S.N. Bibikov, P.I.
Boriskovskij, A.P. Černyš, G.P. Sergheev, N.A. Chetraru (Dergacev 1994, 9). Cercetările lor din văile Prutului, Nistrului şi Răutului au contribuit la descoperirea
unor monumente paleolitice şi mezolitice, dintre care
le menţionăm pe cele mai importate din grotele de la
Ofatinţi, Duruitoarea Veche, Brînzeni, staţiunile de la
Ciutuleşti, Raşcov VII, Otaci I şi II etc.
Prima staţiune stratificată din spaţiul pruto-nistrean
atribuită paleoliticului inferior a fost cercetată de arheologul G. P. Sergheev (1907-1974)11 în vara anului 1946,
în grota paleolitică din preajma s. Ofatinţi, r. Rîbniţa
de pe malul stâng al Nistrului12. În locul numit „Rîpa
lui Maftei” la est de satul Ofatinţi, în grota naturală, au

11 G.P. Sergheev a fost un arheolog şi muzeograf născut la 20 mai 1907 în oraşul Omsk, Siberia, în familia unui feroviar. Şcoala
primară a absolvit-o la vârsta de 11 ani în regiunea Čita, unde s-au transferat părinţii. Aici a obţinut şi studii medii. În 1929 se
înscrie la Institutul Istorico-lingvistic din Leningrad (Sankt-Petersburg), secţia etnografico-muzeală. După absolvirea, în 1932,
a institutului cu specialitatea arheolog-muzeolog, el revine în Siberia şi se angajează în calitate de cercetător ştiinţific al Muzeu-

118

Adrian PELIVAN

fost depistate unelte de muncă şi deşeuri de debitaj din
silex, resturi osoase de mamut, urs de peşteră, ren polar
etc., unele urme de ruguri. Pe parcursul cercetărilor, în
ea au fost delimitate două straturi culturale din paleoliticul timpuriu. Printre unelte au fost descoperite racloare, două toporaşe de mână atribuite micochianului.
Staţiunea a fost datată în perioada acheuleanului târziu
(acheulean tip Micoc) (Смирнов 1946, 1-2). Drept
rezultat, a fost recoltat un material bogat, iar articolul
care făcea trimiteri la rezultatele săpăturilor efectuate
în grotă, publicat în revista „Sovetskaja Arheologija”
(Сергеев 1950), a fost înalt apreciat de paleoliticenii
P. Efimenko şi P. Boriskovskij, cu toate că G. Sergheev
fusese dur criticat de către cercetătorul ştiinţific al Institutului de Arheologie al Academiei de Ştiinţe al RSS
Ucrainene A.P. Černyš. Într-un raport preliminar din 2
octombrie 1946 A.P. Černyš menţiona despre distrugerea în proporţii deosebit de mari a staţiunii respective,
datorate fie incompetenţei, fie neglijenţei arheologului
G.P. Sergheev şi a echipei sale de muncitori (Черныш
1946, 72-73). Arheologul va întreprinde cercetări suplimentare în preajma satului Ofatinţi, descoperind încă
cinci staţiuni paleolitice. Va scoate la suprafaţă unelte
de muncă, răzuitoare, topoare din cremene etc., marea
majoritate a acestor obiecte aparţinând paleoliticului
superior. Ulterior grota de la Ofatinţi va fi cercetată
prin săpături arheologice de către N.A. Chetraru şi N.K.
Anisjutkin, care vor mai identifica încă două niveluri de
locuire atribuite acheuleanului tardiv şi musterianului
(Кетрару 1973, 21-24).
În anul 1952 o echipă de arheologi, formată din T.S.
Passek, S.N. Bibikov, A.P. Černyš şi alţii, va efectua periegheze în zona de construcţie a hidrocentralei de la
Dubăsari, în lunca Nistrului. Aici au fost descoperite 24
de puncte cu materiale din paleolitic şi mezolitic, dar
nici o staţiune in situ. Rezultatele acestor periegheze au
fost relevate într-un şir de publicaţii (Черныш 1959;
Черныш 1973; Кетрару 1973). Unele puncte cu ma-

teriale din paleoliticul inferior au fost descoperite şi de
către P.I. Boriskovskij în 1954 în zona Colkotova Balka
de lângă oraşul Tiraspol (Борисковский 1957). În acelaşi an zona văii râului Răut începe a fi cercetată de către
V. Marchevici, care în decurs de aproximativ zece ani
descoperă peste 60 de puncte şi staţiuni din paleoliticul inferior, dar şi din paleoliticul superior şi mezolitic.
Printre staţiunile din paleoliticului inferior descoperite
de el putem aminti aici: Bobuleşti V, Vărvăreuca VII şi
X, Ciorna şi Boşerniţa.
Peştera de la Raşcov urma a fi cercetată de către M.
Rudinskij, încă în anul 1945, împreună cu alţi colaboratori ai Bazei Moldoveneşti (Рудинський 1949, 299),
dar acest lucru nu a fost posibil, deoarece arheologul
ucrainean a fost persecutat de regimul stalinist, din motive ideologice, astfel că grota Raşcov X cu materiale
specifice paleoliticului inferior a aşteptat vremuri mai
bune. În 1956 aceasta va fi prospectată de către I.A. Rafalovich şi L.L. Polevoi (Кетрару 1973, 39-40).
Un alt monument stratificat din paleoliticul inferior
a fost descoperit în 1958 la Duruitoarea Veche, raionul
Rîşcani, de către arheologul N. Chetraru. În anul 1959
grota este cercetată de N. Chetraru şi G. Sergheev. În
1960, doar de N. Chetraru, iar în 1965 el o cercetează
împreuna cu N. Anisjutkin. Grosimea depunerilor de
peşteră în interiorul grotei constituie cca. 2 m. Stratigrafic, au fost delimitate patru niveluri culturale. Cele
două straturi inferioare sunt atribuite acheuleanului târziu, cel mijlociu - paleoliticului superior, iar cel de sus
– eneoliticului şi culturilor mai târzii (Кетрару 1965a;
Кетрару 1973, 14-20,79-81; Кетрару 1991). N. Chetraru a atribuit complexele din nivelurile III şi IV de la
Duruitoarea musterianului de tip alpin (Кетрару 1960;
Кетрару 1965a).
În acelaşi an 1958 N. Chetraru va descoperi staţiunea din paleoliticul inferior de la Mersîna (s. Brînzeni,
r. Edineţ). Staţiunea a fost cercetată de N. Chetraru şi N.
Anisjutkin în anii 1964, 1965 şi 1968 (Кетрару 1973,

lui regional Ojrottui (actualmente Gorno-Altajsk). În perioada anilor 1935-1937 deţine funcţia de şef al secţiei Istorie a Muzeului de studiere a ţinutului natal din Čita. După un an de activitate în funcţie de cercetător ştiinţific la Muzeul central mongol,
în 1938 revine la Muzeul regional Ojrot, pe post de şef al secţiei Istorie şi Natură. În calitatea sa de colaborator al muzeelor
din aceste oraşe siberiene, G. Sergheev participă activ la diverse expoziţii arheologice în scopul colectării materialelor pentru
muzeele republicane din Burjatia şi Tuva. Ulterior, ia parte la lucrările expediţiilor arheologice întreprinse în Altaj şi Mongolia.
Şi aceasta în pofida faptului că el avea grave probleme de sănătate, fiind chiar eliberat de mobilizarea pe front. Ţinând cont de
sfaturile medicilor, în primăvara anului 1945 G. Sergheev se transferă cu traiul în RSS Moldovenească. Se angajează cercetător
ştiinţific la Muzeul de studiere a ţinutului natal (actualmente Muzeul Naţional de Etnografie şi Istorie Naturală) din Chişinău,
o perioadă deţinând şi funcţia de director, iar la sfârşitul anului 1946 fiind numit şef al secţiei Istorie presovietică, în acest post
aflându-se până în 1974, când a şi decedat. În 1945 G. Sergheev organizează explorări arheologice în luncile r. Răut şi Bîc, de la
Călăraşi până la Chişinău. Cercetează un tumul din epoca bronzului situat în apropierea satului Bulboci. În colaborare cu G.D.
Smirnov contribuie la elaborarea planurilor de proporţii vizând organizarea, în 1946, a investigaţiilor arheologice pe teritoriul
Moldovei, fiind îndrumaţi de academicianul P. Efimenko. Participă la Expediţia Tripoliană a Institutului de Istorie a Culturii
Materiale al Academiei de Ştiinţe din URSS şi Institutului de Arheologie al AŞ a RSS Ucrainene, numită ulterior Expediţia
Arheologică Moldovenească, condusă de T. Passek, precum şi la expediţiile conduse de G.D. Smirnov şi G.B. Fedorov. Cu părere de rău, arhiva privind săpăturile arheologice ale lui G. Sergheev a fost dată spre păstrare în Arhiva Institutului de Istorie a
Academiei de Ştiinţe a RSSM, unde s-a şi pierdut (a se vedea mai detaliat: Răileanu 2005, 320; Мельникова 2005, 323).
12 Grota de la Ofatinţi a fost descoperită de locuitorul satului A.G. Custasevici încă în anul 1901, însă pentru prima dată a început
a fi studiată de către G. Sergheev abia în anul 1946, a se vedea: Сергеев 1950, 202.

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

26). Asupra materialelor descoperite în grota de la Duruitoarea Veche, şi-a expus părerea în repetate rânduri
şi arheologul N.K. Anisjutkin, care publicând împreună cu N. Chetraru materialele staţiunii de la Mersîna
(Кетрару, Анисюткин 1967, 67), a opinat iniţial că
materialele complexelor de la Duruitoarea Veche pot
avea o vârstă mai târzie, decât complexul timpuriu de la
Mersîna şi pot fi atribuite inter-glaciaţiunii Riss-Würm
şi Würmului timpuriu, fiind de tradiţie Clakton-Tayac
(Кетрару, Анисюткин 1967, 36). În alt studiu, Anisjutkin atribuie materialele de la Duruitoarea Veche musterianului, lăsând în vigoare atribuirea cronologică din
lucrarea precedentă (Анисюткин 1978). Mult mai târziu N. Anisjutkin va atribui însă aceste complexe deja
acheuleanului, iar din punct de vedere cronologic interstadiului glaciar Riss.
Cercetarea paleoliticului mijlociu în RSSM
Mai sus relatasem faptul că primele staţiuni musteriene din spaţiul pruto-nistrean au fost descoperite
de către N. Moroşan în anii 1926-1931. De fapt însă,
aceste descoperiri reprezentau unele puncte cu materiale litice, uneori chiar şi faunistice, care încă de pe atunci
erau atribuite musterianului. Cele mai importante erau
următoarele: „Vasilica”, Sculeni, Gherman-Dumeni şi
„În Durduca” pe Prutul Mijlociu şi Naslavcea pe Nistrul
Mijlociu. Ele au fost atribuite de către N. Moroşan musterianului de tip Levallois (Moroşan 1938). Aceste materiale, foarte numeroase, au fost în bună parte pierdute,
iar în perioada postbelică în literatura de specialitate nu
au mai fost amintite, decât doar în unele lucrări cu caracter general (Кетрару 1973; Черныш 1973).
În anul 1960, N. Chetraru a întreprins unele sondaje
în grotele de la Trinca I şi II, descoperind nivele de locuire din perioada musteriană în ambele din ele. Aceste
grote au fost cercetate în continuare de N. Anisjutkin, I.
Borziac şi acelaşi N. Chetraru. Nivelul inferior din grota Trinca I a fost atribuit musterianului tipic cu forme
bifaciale (Анисюткин и др. 1986). Cele trei niveluri
musteriene (fiind diferenţiate doar din punct de vedere
litologic) din grota Trinca II, considerate a fi de fapt un
singur nivel omogen de locuire au fost apreciate de către N. Chetraru şi I. Borziac ca aparţinând musterianului
tipic fără forme bifaciale, care se deosebesc într-o oarecare măsură de musterianul tipic cu forme bifaciale,
musterianul de tip Levallois şi musterianul denticulat,
atât din punct de vedere tipologic, cât şi morfologic. În
ceea ce priveşte cronologia nivelurilor musteriene de
la Trinca II, N. Chetraru şi I. Borziac au emis ipoteza
că acestea ar putea fi mult mai timpurii decât cele de
la Trinca I şi că ar putea fi vorba de un musterian cu
evidente tradiţii acheuliene (Анисюткин и др. 1986,

119

81). Arheologul N. Anisjutkin, însă, va opina că nivelurile de la Trinca II sunt asemănătoare după inventar şi
sincronice în timp cu cele de la Trinca I (Анисюткин
1992, 28).
Materiale inedite musteriene, de asemenea, au fost
descoperite şi studiate în grota distrusă de la Buteşti,
r. Glodeni în anul 1963 de către N. Chetraru, care le-a
atribuit musterianului de tip Levallois (Кетрару 1969).
Cercetătorul N.K. Anisjutkin, un bun prieten al lui N.
Chetraru, mai târziu va include materialele din grota
de la Buteşti în grupul staţiunilor musterianului clasic,
în faciesul Molodovo-Buteşti (Анисюткин 1971, 22).
Mult mai târziu le va include în varianta pruteană a
musterianului de tip Levallois (Анисюткин 1981, 50)
sau în faciesul nord-moldovenesc al liniei de dezvoltarea a musterianului de tip Levallua. Materialele din
grota de la Buteşti au fost analizate şi de Ju. Kolosov
(Колосов 1972) şi R. Klein (Klein 1969), care, în principiu, au susţinut acele aprecieri iniţiale ale lui N. Chetraru. Astăzi complexul grotei de la Buteşti este calificat ca aparţinând musterianului tardiv de tip Levallois
cu unele rare forme bifaciale, care îl diferenţiază într-o
oarecare măsură de musterianul de tip Levallois de la
Molodova şi Chetrosu, unde formele bifaciale lipsesc
(Borziac 1994).
Grota de lângă satul Buzdujeni (r. Edineţ) a fost
descoperită de I. Borziac în anul 1970 şi cercetată de
N. Chetraru şi N. Anisjutkin în anii imediat următori:
1971, 1975-1976 (Кетрару 1973, 48-51; Борзияк,
Кетрару 1991; Анисюткин 2001). Stratigrafia depunerilor poroase din interiorul grotei este destul de complicată, însă a permis cercetătorilor să delimiteze nouă
straturi culturale, opt dintre care au fost atribuite epocii
musteriene, toate aparţinând musterianului denticulat.
Totuşi, mai târziu, I. Borziac va considera că nivelurile
inferioare (VI-VIII), care au o vădită tradiţie acheuleană, pot fi mult mai timpurii (Borziac 1994).
Cercetarea paleoliticului superior în RSSM
Spre deosebire de alte perioade ale epocii de piatră, paleoliticul superior a fost mai bine studiat. Încă din
1940 malurile Nistrului erau cercetate de S.N. Bibikov
(1908–1988)13, iar din 1945 cercetările sunt preluate de
M. Rudinskij. În perioada anilor 1946-1948 cercetări
de suprafaţă întreprinde P.I. Boriskovskij, care a scos
la suprafaţă multe situri paleolitice (Черныш 1973,
6). Cercetările lui N. Moroşan au servit drept model
şi punct de plecare pentru S. Bibikov, P. Boriskovskij
şi A.P. Černyš, care în 1946-1954 au întreprins ample
investigaţii preliminare de suprafaţă în staţiuni deja cunoscute sau depistate de ei. Graţie acestor cercetări au
fost descoperite peste 70 de puncte noi cu materiale din

13 S.N. Bibikov s-a născut la 1 septembrie 1908 în oraşul Sevastopol din Ucraina. A fost un arheolog cunoscut în întreaga URSS,
fiind membru corespondent al AŞ a RSSU din anul 1958, laureat al Premiului de Stat al RSS Ucrainene în domeniul tehnicii şi
ştiinţei, conducătorul secţiei arheologice din Crimeea. Între anii 1955-1968 a fost directorul Institutului de Arheologie al AŞ a
RSSU. A fost preocupat de cercetarea paleoliticului, neoliticului şi epocii timpurii a fierului în estul Europei (a se vedea: http://
www.oval.ru/enc/8370.html şi http://crimean-center.com/?m=200810).

120

Adrian PELIVAN

paleoliticul superior. Rezultatele acestor cercetători au
fost amplu reflectate în lucrările de specialitate, dar şi
în publicaţiile cu caracter generalizator (Борисковский
1950; Борисковский 1951; Бибиков 1953).
În 1953, P. Boriskovskij a publicat o monografie de proporţii intitulată «Палеолит Украины»
(Борисковский 1953), în care au fost descrise toate
materialele din zona carpato-nistreană cunoscute. Deşi,
anterior, P. Boriskovskij criticase vehement concepţiile migraţioniste ale lui G. Mortillet, în această lucrare
de sinteză propune o nouă periodizare a paleoliticului
superior din bazinul Nistrului, în care încadrează toate
materialele culese la suprafaţă din valea Nistrului şi de
pe teritoriul Ucrainei în schema lui N. Moroşan. Astfel, stratigrafia sitului Stânca-Ripiceni devine pentru
P. Boriskovskij principalul reper stratigrafic pe care se
bazează periodizarea paleoliticului superior propusă de
el. P. Boriskovskij defineşte şapte trepte evolutive ale
paleoliticului superior de pe teritoriul Ucrainei, inclusiv
din zona Nistrului Mijlociu (Борисковский 1953, 395415). În această schemă au fost incorporate materialele
din zonă, cunoscute până la etapa anilor 1950-1951.
Începând cu anul 1946, paleoliticul şi mezoliticul
din bazinul Nistrului vor fi în vizorul şcolii arheologice
din oraşul Lvov, liderul incontestabil a acestor cercetări
fiind doctorul în istorie, A.P. Černyš (1918-1993)14, care
va conduce paralel lucrările echipei ce va studia paleoliticul în cadrul Expediţiei Moldoveneşti a Institutului
de Arheologie al AŞ a URSS şi a Filialei Moldoveneşti.
A.P. Černyš a condus şi detaşamentul care urma să studieze staţiunile paleolitice în cadrul Expediţiei Tripoliene a Institutului de Arheologie al AŞ a RSS Ucrainene
şi a Institutului de Istorie şi Cultură Materială al AŞ din
URSS. Ulterior a condus „Expediţia Paleolitică Nistreană” în cadrul Institutului Ştiinţelor Socio-Umane al
AŞ a RSS Ucrainene. Regiunea principală în cercetările
acestor expediţii a reprezentat-o partea dreaptă a râului
Nistru şi într-o măsură mai mică partea stângă a râului
Nistru. În rezultatul acestor lucrări A.P. Černyš descoperă peste 220 staţiuni noi (Черныш 1973, 6). Astfel,
în 1949–1951 şi 1953, A.P. Černyš, descoperă sau cercetează staţiunea pluristratigrafică Babin I (Черныш
1973, 6); între 1951-1953 Voronoviţa I (Черныш 1973,
6-7); în 1955-1961, 1963–Molodova I (Черныш 1973,
7); în anii 1951,1953-1958, 1960-1962 şi 1964–va stu-

dia amănunţit staţiunea Molodova V (Черныш 1973,
7); în 1957 este studiată staţiunea mezolitică Frumuşica I din RSSM (Черныш 1973, 7); în 1965 Otaci I;
între 1966-1968 Oselivka I; în 1966-1967 Oselivka
II; în 1968 Oselivka III; între 1969-1972 Cormani IV
(Черныш 1973, 7).
În baza cercetărilor care au durat mai mult de zece
ani, A. Černyš a sistematizat atât materialele anterioare,
cât şi cele noi, creând o nouă schemă taxonomică şi de
evoluţie a paleoliticului superior din bazinul Nistrului
(Черныш 1959), care, completată şi solid argumentată,
a fost publicată ceva mai târziu (Черныш 1973). Utilizând o variantă proprie a concepţiei stadialiste de evoluţie a paleoliticului superior din Europa periglacială,
deja depăşită şi abandonată de majoritatea specialiştilor
din estul Europei, A. Černyš a determinat şase etape de
evoluţie a paleoliticului superior din lunca Nistrului. În
calitate de suport stratigrafic şi cronologic pentru edificarea schemei cronologico–culturale amintite a servit
studiul depozitelor pleistocenului tardiv din zona Nistrului Mijlociu de pe locul de amplasare a staţiunilor
pluristratificate Molodova I, V, Oselivka, Otaci etc.,
realizat de I. Ivanova, eminent geolog al cuaternarului
tardiv din Europa de Est. Această schemă, susţinută,
completată şi promovată insistent de autor, a implicat
ample şi diverse analogii, readuse din diferite zone geografice şi situri paleolitice, cărora li s-a dat prioritate
şi au servit drept argumente de “documentare”. Periodizarea propusă de A. Černyš, ca şi cea recomandată
de P. Boriskovskij, au avut un rol benefic în ordonarea
materialelor, datelor şi informaţiilor despre paleoliticul
din zonă.
În anii `50 ai sec. XX, V. Marchevici a descoperit
un şir de staţiuni paleolitice în valea Răutului care, ulterior, au fost publicate prealabil de N. Chetraru (Кетрару
1969, 24-88). Printre ele putem menţiona staţiunile Bobuleşti VI, Ciutuleşti I, Gura Camencii IV, studiate apoi
prin săpături sistematice (Кетрару 1973).
Începând cu anul 1957, rolul principal în cercetarea paleoliticului din RSSM îi revine lui N. Chetraru15,
care a invitat la lucrările de cercetare a paleoliticului şi
mezoliticului pe cercetătorii G. Grigor’eva şi N. Anisjutkin. Lui N. Chetraru îi revine un rol important în
descoperirea, cercetarea şi publicarea materialelor paleoliticului superior din interfluviul Prut-Nistru. N. Che-

14 A. P. Černyš s-a născut într-o familie de intelectuali în satul Holmi (Ucraina) la data 25 decembrie 1918. Încă din copilărie
este pasionat de descoperirile arheologice. În anul 1936 este înmatriculat la facultatea de istorie a Universităţii din Kiev „Taras
Ševcenko”. Fiind încă student în anul III, s-a angajat la lucru în secţia de preistorie a Muzeului Central din Kiev, datorită cărui
fapt el va participa la expediţia condusă de T.S. Passek, până la începerea războiului. Între 1946-1950 a lucrat la Institutul de
Arheologie, Academia de Ştiinţe din Ucraina (Kiev). În 1951-1993 a activat în cadrul Institutului de Ştiinţe Sociale din Ucraina
(Lvov). A descoperit şi investigat mai mult de o sută de situri paleolitice şi mezolitice de-a lungul Nistrului Mijlociu, în mare
parte din regiunea Cernăuţi. A primit o recunoaştere internaţională în special pentru numeroasele sale lucrări cu privire la
paleoliticul şi mezoliticul Carpaţilor de Nord, relevând un material factologic imens în ceea ce priveşte procesul de răspândire a
primilor hominizi în Carpaţii de Nord-Est, relaţia dintre viaţa şi activitatea umană şi mediul înconjurător în epocă glaciară. De
asemenea A.P. Černyš a invocat o idee originală despre constituirea sistemului tribal în paleoliticul mijlociu. Fiind grav bolnav,
la data de 16 august 1993 se stinge din viaţă din cauza unui atac de cord (a se vedea biografia lui A.P. Černyš în următoarele
publicaţii de referinţă: Сытник 1998; Сытник, и др. 1998; Ситник 2008).

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

traru a realizat şi încadrările crono-culturale ale multor
industrii. Astfel, în repertoriul staţiunilor paleolitice şi
mezolitice din spaţiul pruto-nistrean, ca şi în lucrările
anterioare, N. Chetraru menţiona că materialele nivelului inferior al grotei Brînzeni I descoperite în 1960 şi
cercetate de el în anii 1960, 1963-1965, 1968 şi în 1987
de către I. Borziac şi S. Covalenco, de rând cu materialele staţiunii Bobuleşti VI, sunt cele mai timpurii vestigii ce ţin de paleoliticul superior din zonă (Кетрару
1973). În primăvara anului 1958 N. Chetraru, de unul
singur, a cercetat întreaga vale a râului Ciugur din nordvestul Moldovei. Unul din primele sale articole are ca
temă anume rezultatele acestor descoperiri. Grota Duruitoarea Veche, descoperită de el pe parcursul acestor
periegeze, a fost cercetată prin săpături în anii 19591960. Tot în aceşti ani N. Chetraru începe cercetările
unor interesante monumente paleolitice cum ar fi staţiunea Costeşti, grota Brînzeni, grotele Trinca I-III din
regiunea Prutului, staţiunile Raşcov VII şi VIII, Otaci
I din regiunea Nistrului, staţiunile Ciutuleşti, Gura Camencii I şi IV de pe râul Răut. În privinţa staţiunilor
Raşcov VII şi VIII, prin săpăturile efectuate de N. Chetraru s-a putut stabili că Raşcov VII are un singur nivel
de locuire specific paleoliticului superior, Raşcov VIII
- două niveluri de locuire, iar materialele descoperite
au multe trăsături comune cu cele de la Raşcov VII, cu
toate că au fost evidenţiate şi unele particularităţi. Staţiunile respective au fost cercetate prin săpături şi în anii
următori - în 1962 de N. Chetraru, iar în 1971-1972 de
N. Chetraru, G. Grigor`eva şi I. Borziac.
Datorită descoperirii grotei de la Brînzeni în anul
1960 de către N. Chetraru şi V. Verina a fost posibilă
depistarea primului obiect, care atestă anumite manifestări magico-religioase în arta din paleoliliticul superior.
Este vorba de o amuletă care a fost datată cu cca. 35000
de ani î. Hr. Piesa este lucrată în fildeş de mamut şi prezintă un „corp” triunghiular cu „gât” alungit, care ar putea sugera o reprezentare a unui peşte. Partea triunghiulară este acoperită cu un decor punctat (Кетрару 1970).

121

Grota respectivă de la Brînzeni a mai fost cercetată de
acelaşi N. Chetraru în anii 1963-1965, 1968, 1975 şi de
I. Borziac deja în anul 1987 (Кетрару 1973, 69-74,142;
Chirica ş.a. 1996).
Pe parcursul mai multor ani de la sfârşitul anilor
`40 ai sec. XX, au fost descoperite şi cercetate zeci de
monumente dintre cele mai importante, reprezentând
vestigii paleolitice şi mezolitice de pe teritoriul Moldovei. Datorită acestor cercetări, efectuate de către arheologii A.P. Černyš, N.A. Chetraru, G.V. Grigorieva, I.K.
Ivanova, I.A. Borziac în RSSM, s-a putut constata că
paleoliticul superior din această regiune s-a format în
baza diferitelor variante locale ale musterianului. Populaţia din regiunea carpato-nistreană în perioada musteriană dispunea de o cultură materială destul de bogată.
Oamenii din această perioadă locuiau nu doar în grote şi
peşteri naturale, dar şi în construcţii artificiale, ridicate
de ei din oase de mamut (de exemplu Molodova I, Molodova V, etc.) (Борисовский 1984, 170).
Concluzii
Primele cercetări în spaţiul pruto-nistrean referitoare la perioada paleoliticului au fost efectuate încă în
perioada interbelică de către: C.E. Ambrojevici, I.Gh.
Botez şi N.N. Moroşan, malurile din partea stângă a râului Nistru fiind cercetate de S.N. Bibikov şi M.Y. Rudinskij. Aceste cercetări au fost întrerupte atât de evenimentele celui de-al doilea război mondial, cât şi de
ocuparea Basarabiei de către URSS, dar şi de începutul
teroarei staliniste. Trei din cei cinci arheologi menţionaţi mai sus au fost arestaţi şi supuşi persecuţiilor organelor de represiune sovietice (I. Botez, N. Moroşan,
M. Rudinskij). Cercetările acestor arheologi au fost în
principiu continuate cu o mai mare amploare după anul
1945 de către arheologii sovietici din Kiev, Lvov, Leningrad şi Moscova, la care au aderat treptat şi arheologi tineri din RSSM. Graţie acestor cercetări ample
s-au descoperit sute de staţiuni şi puncte noi paleolitice
şi mezolitice, care şi astăzi prezintă un interes deosebit,

15 Nicolae Chetraru s-a născut în 1931 în satul Mărculeşti, judeţul Soroca, unde părinţii lucrau la Căile Ferate Române. La numai
zece ani, el, împreună cu părinţii, a fost exilat în îndepărtatul sătuc Sondarya din regiunea Tomsk a Rusiei. În 1947 termină
studiile primare. Tot în acel an se mută cu traiul la tatăl său în Kîrgîzstan unde, continuându-şi studiile, participă şi la lucrările de explorare a detaşamentului expediţiei geologice. Împreună cu geologul Yu. Gh. Žukov au descoperit în munţi bogate
zăcăminte de uraniu şi aur. În 1951 tânărul Nicolae este deja student la facultatea de istorie a Universităţii din Kîrgîzstan. Pe
parcursul a trei-patru ani a avut ocazia să participe la lucrările expediţiilor lui A.P. Okladnikov, A.N. Bernstam şi N. Kibirov.
Fiind încă student, el a primit propunerea de a susţine extern examenele pentru anul patru şi cinci, pentru a fi numit în funcţia de director al Muzeului de Istorie şi Natură din oraşul Os. N. Chetraru a refuzat, deoarece dorea să se ocupe de studierea
istoriei antice a ţinutului său de baştină. Curând, în 1954, el reuşeşte să revină în Moldova, unde în 1956 absolveşte cu succes
Universitatea de Stat din Chişinău. În anul 1955 Nicolae Chetraru este angajat ca laborant superior la Institutul de Istorie,
Limbă şi Literatură al Filialei Moldoveneşti a AŞ din URSS, iar în vara aceluiaşi an - colector în expediţia arheologică condusă
de E.A. Rikman. În domeniul intereselor ştiinţifice ale tânărului arheolog de pe atunci, au intrat vestigiile culturilor Černjahov
şi Tripolie. Primele şantiere şi cercetări, discuţiile cu colegii l-au adus la convingerea că trebuie să acorde o atenţie mai mare
pe atunci încă puţin cunoscutelor vestigii din epoca de piatră, cercetarea cărora i-a şi determinat soarta pe mulţi ani înainte.
În 1957 N. Chetraru este în componenţa expediţiei paleolitice condusă de cunoscutul arheolog ucrainean A.P. Černyš, efectuând cercetări în cunoscuta staţiune paleolitică pluristratigrafică Molodova V din regiunea Nistrului Mijlociu şi în aşezarea
mezolitică Frumuşica de pe Răut. În anul 1958 N. Chetraru participă la săpăturile grotelor şi peşterilor din Crimeea în cadrul
expediţiei arheologului S.N. Bibikov. Făcând cunoştinţă cu metodologia de cercetare a staţiunilor de peşteră, în acelaşi an el
întreprinde săpături independente în prima sa grotă de pe teritoriul Moldovei (a se vedea: Covalenco, Levinschi 2001).

122

Adrian PELIVAN

nu numai pentru arheologia moldovenească, dar şi pentru cea mondială.
Analiza sumară a studiilor vizând paleoliticul în
lucrările arheologilor sovietici ne-a permis să sesizăm
faptul că catalogarea arheologiei sovietice ca fiind una
fundamental marxistă ar fi incorectă, din punctul nostru
de vedere, pentru simplul fapt că moştenirea culturalistorică a ideilor arheologilor pre-sovietici a rezistat neîntrerupt în Uniunea Sovietică. În acelaşi timp suntem
de acord că, în raport cu alte şcoli europene, şcoala sovietică a preluat într-o măsură mult mai largă sistemul
imperativ al marxismului. Nu ar trebui să minimizăm
însă meritele metodelor de cercetare care au apărut ca
o consecinţă a alăturării la acest tip de marxism. Preocuparea pentru generalizări şi căutarea unor legităţi ale
proceselor culturale a rămas, cu regret, partea rigidă a
arheologiei sovietice, iar dogmatismul şi controlul tuturor ştiinţelor, în special a celor socio-umane, a calmat
orice încercare de disidenţă.
În ceea ce priveşte depistarea şi cercetarea staţiunilor paleolitice de pe teritoriul RSSM, acestea au purtat
un caracter inegal, în sensul că principalele descoperiri,
totuşi, au avut loc în partea de nord a spaţiului prutonistrean. Cercetarea slabă a zonei din centrul şi sudul
republicii între 1945-1970, se explică în general prin
faptul că începând chiar cu primele expediţii, de o atenţie mai sporită s-au bucurat siturile din nordul RSSM.
Cu toate acestea, unele puncte cu materiale paleolitice
au fost descoperite de N. Chetraru în anii 1957-1959 în
valea râului Ichel şi în împrejurimile oraşului Chişinău.

În anii 1962 şi 1963, în urma perieghezelor efectuate
de S.A. Astahov, au fost depistate unelte de silex paleolitice pe valea râului Bîc. În anul 1966, în apropiere
de satul Recea, r. Străşeni, Z.G. Lungu a descoperit o
staţiune care ulterior a fost cercetată de N. Chetraru. În
raioanele de sud ale republicii au fost depistate doar staţiuni şi materiale din mezolitic.
Până în anul 1970 au fost descoperite cca. 20 de
staţiuni şi puncte cu materiale din paleoliticul inferior,
la două dintre acestea fiind depistate materiale in situ Duruitoarea Veche şi Ofatinţi. Din perioada paleoliticul
mijlociu între anii 1945-1970 sunt cunoscute aproximativ 30 de puncte şi staţiuni, din acestea doar în grotele de la Buzdujeni I (opt niveluri de locuire), Trinca
I (două niveluri de locuire), Trinca II (trei niveluri de
locuire), Trinca III (un nivel de locuire) au fost depistate
vestigii in situ, cercetate prin săpături sistematice. După
cum am menţionat mai sus paleoliticul superior a fost
mai bine cercetat, din acest considerent între anii `20`70 ai sec. XX, au fost descoperite peste 200 de staţiuni
şi puncte, dintre care doar 90 sunt reprezentate de niveluri de locuire in situ. Dintre acestea au fost cercetate
doar 20 de staţiuni, iar alte 16 staţiuni au fost cercetate
prin sondaje.
Prin acest articol modest sperăm să impulsionăm
apariţia unor noi studii de valoare şi a altor cercetători
din domeniu, care ar fi mai mult decât necesare, prin
abordarea unor probleme care în mare parte au fost
ignorate până în prezent de cercetătorii din Republica
Moldova.

Bibliografie

Ambrojevici 1926: C. Ambrojevici, Urmele omului diluvial în Basarabia. Buletinul Muzeului Naţional de Ştiinţe Naturale din
Chişinău 1, 1926, 67-76.
Borziac 1994: I. Borziac, Paleoliticul şi mezoliticul dintre Nistru şi Prut (Republica Moldova). TD XV, 1-2 (Bucureşti 1994), 19-40.
Borziac ş.a. 2006: I. Borziac, V. Chirica, M-C. Văleanu, Culture et Sociétés pendant le Paléolithique supérieur a travers l’espace
Carpato-Dnestrien (Iaşi 2006).
Chetraru 2010: Nicolae Chetraru, Nicolae N. Moroşan şi activitatea lui în domeniul arheologiei în Basarabia. In: http://personalitatibasarabene.info/nicolae-n-morosan-si-activitatea-lui-in-domeniul-arheologiei-in basarabia_04_2010.html
Chetraru ş.a. 2003: N. Chetraru, A. Moraru, N. Răilean, Nicolae Moroşan - Drama unui savant (Chişinău 2003).
Chirica ş.a. 1996: V. Chirica, I. Borziac, N. Chetraru, Brynzeni, dep. d’Edineţ. In : Gisiments du paleolithique superieur ancien
entre le Dniestr et la Tissa (Iaşi 1996), 13-30.
Chirica, Sovan 2006: V. Chirica, O. L. Sovan, Civilisations préhistoriques et protohistoriques de la zone du Prut moyen (Iaşi 2006).
Colesnic 2002: I.Colesnic, Basarabia necunoscută 4 (Chişinău 2002),
Covalenco, Levinschi 2001: S. Covalenco, A. Levinschi, A 70-a aniversare–Nicolae Chetraru. Tyragetia X, 2001, 277-280.
Davis 1983: R. S. Davis, Theoretical Issues in Contemporary Soviet Paleolithic Archaeology. Annual Review of Anthropology
12, 1983, 403-428
Dergacev 1994: V. Dergacev, Arheologia Republicii Moldova. Retrospectivă istorică, în: Thraco-Dacica, tomul 15, nr.1-2 (Bucreşti 1994), 7-18.
Dicu 2000: Paul I. Dicu, Argessis. SC IX, 2000, 507-510.
Dumitrescu 1957: V. Dumitrescu, Ceslav Enric Ambrojevici (1900-1954). SCIV 8, 1-4, 1957, 405-407.
Klein 1969: R. G. Klein, The Musterian of European Russian, Proceedings of the Prehistoric Society, 35, 1969, 77-111.
Kosven 1957: M.O. Kosven, Introducere în istoria culturii primitive (Bucureşti 1957).
Moroşan 1927: N.N. Moroşan, Contribuţii la cunoaşterea Paleoliticului din Moldova de Nord (Malurile Prutului) Academia
Română. Memoriile secţiunii ştiinţifice, t. 9, mem. 7, (Bucureşti 1927), 343-360.
Moroşan 1929: N.N. Moroşan, Noi contribuţii preistorice asupra Basarabiei de Nord. Academia Română. Memoriile secţiunii
ştiinţifice, seria 3, tomul 6, mem.1 (Bucureşti 1929), 34-45.
Moroşan 1933: N.N. Moroşan, Quelques observations sur le Quaternaire du NE de la Moldavie In: Comptes Rendues de Séances
de l`Institut Géologique de Roumanie. Şedinţa din 13 februarie 1931, tomul 19, 1930-1931 (Bucureşti 1933), 11-29.
Moroşan 1934: N.N. Moroşan, Depozitele quaternare paleontologice şi levalloisiene de la Ghermani-Dumeni, (Malul stâng al

Cercetarea paleoliticului în spaţiul pruto-nistrean (1923-1973)

123

Prutului) (Chişinău 1934), 3-28.
Moroşan 1938: N.N. Moroşan, Le Pléistocène et le Paléolithique de la Roumanie du Nord-Est. Anuarul Institutului Geologic al
României, tomul 19 ( Bucureşti 1938), 1-160.
Munteanu 2007: Şt. Munteanu, Câteva date privind activitatea Muzeului Naţional de Istorie Naturală din Chişinău (1918-1940).
Revista „Chronos” V, 1 (8), 2007, 24-26.
Păunescu 1994: Al. Păunescu, Viaţa şi opera lui N. N. Moroşan. SCIVA 45, 3, 1994, 199-214.
Păunescu 2003: Al. Păunescu, Din istoria arheologiei româneşti pe baza unor documente de arhivă (Bucureşti 2003).
Răileanu 2005: N. Răileanu, Muzeograful şi arheologul Gheorghe Sergheev. Tyragetia 14, 2005, 320-321.
Simonescu, Moroşan 1926: I. Simonescu et N. Moroşan, Une station Aurignacien en Moldavie. Bulletin de la section scientifique de L`Académie Roumain, 10, 3, 1926, 59-64.
Tilley 1989: C. Tilley, Archaeology as socio-political action in the present In: V. Pinsky şi A. Wylie (ed.), Critical traditions
in contemporary archaeology. Essays in the philosophy, history and socio-politics of archaeology, Cambridge-New York-Port
Chester-Melbourne-Sydney: Cambridge University Press, 1989, 104-116.
Ursulescu 2007: N. Ursulescu, Neoliticul şi eneoliticul României în contextul Europei şi al Orientului Apropiat (Iaşi 2007).
Адиясевич 1946a: М. Адиясевич, oAŞCAŞRM, fond 3, inv. 2, dosar 16.
Адиясевич 1946b: М. Адиясевич Памятники Молдавии. (Материалы для составления археологической карты МССР)
(Кишинев 1946).
Анисюткин 1971: Н.К. Анисюткин, Мустье Пруто-Днестровского междуречья. Автореф. канд. дисс. (Ленинград 1971).
Анисюткин 1978: Н.К. Анисюткин, Мустерская стоянка Кетросы в среднем Приднестровье. Бюллетень комиссии по изучению четвертичного периода. 48, 1978, 5-21.
Анисюткин 1981: Н.К. Анисюткин, Археологическое изучение мустьерской стоянки Кетросы. В кн.: Кетросы. Мустьерская стоянка на Среднем Днестре (Москва 1981).
Анисюткин 1992: Н.К. Анисюткин, Ранний и средний палеолит юго-запада Европейской части СССР (автореф. докт.
дисс.) (С-Пб 1992).
Анисюткин 2001: Н.К. Анисюткин, Грот Буздужаны 1. In: Мустьерская эпоха на Юго-Западе Русской равнины. (СПб
2001), 127-132.
Анисюткин и др. 1986: Н.К. Анисюткин, И.А. Борзияк, Н.А. Кетрару, Первобытный человек в гротах Тринка I-III. (Кишинев 1986).
Бибиков 1953: С.Н. Бибиков Поселение Лука-Врублевецкая. МИА 38 (Москва-Ленинград 1953).
Борисковский 1950: П.И. Борисковский, Начальный этап первобытного общества (Ленинград 1950).
Борисковский 1951: П. И. Борисковский, Основные этапы развития верхнего палеолита Украины. СА, XV, (Москва 1951), 16-22.
Борисковский 1953: П.И. Борисковский, Палеолит Украины. МИА 40 (Москва-Ленинград 1953).
Борисковский 1957: П. И. Борисковский, Древнейшее прошлое человечества (М.-Л. 1957).
Борисовский 1984: П.И. Борисовский (ответ. ред. тома), Археология СССР. Палеолит СССР (Москва 1984).
Борзияк, Кетрару 1991: И.А. Борзияк, Н.А. Кетрару, Костяной инвентарь и его роль в хозяйстве среднего палеолита
Молдовы. In: Хозяйственные комплексы древних обществ Молдовы (Кишинев 1991), 29-39.
БСЭ 1953: Большая Советская Энциклопедия. 2-е изд. Т. 23 (Москва 1953).
Булочникова 2003: Булочникова Е.В., А.Н. Рогачёв и М.В. Воеводский. Верхний палеолит-верхний плестоцен: динамика природных событий и периодизация археологических культур. Материалы международной конференции, посвящённой 90-летию со дня рождения Александра Николаевича Рогачёва. (СПб. 2002).
Граб, Супруненко 1992: В.І. Граб, О.Б. Супруненко, Доля Михайла Рудинського. Археологія, Київ, №4, 1992.
Громов 1950a: В.И. Громов, М.В. Воеводский (1903–1948). Бюллетень комиссии по изучению четвертичного периода.
№ 15. (Москва 1950).
Громов 1950b: В.И. Громов, Работы М.В. Воеводского и изучение истории четвертичного периода. КСИИМК, Вып. 31.
(Москва 1950).
Дебец 1949: Дебец Г.Ф. Памяти М.В. Воеводского (1903–1948). СЭ, 1949.
Деревянко и др. 1994: А.П. Деревянко, С.В. Маркин, С.А. Васильев, Палеолитоведение: введение и основы (Новосибирск 1994).
Кетрару 1958: Н.А. Кетрару, К вопросу об исследований палеолитических памятников Молдавии. В сб.: Материалы
первой конференции молодых ученых Молдавской ССР (Кишинев 1958), 7-8.
Кетрару 1960: Н.А Кетрару, Материалы к археологической карте Молдавии. В сб.: Труды государственного историкокраеведческого музея (Кишинев 1960).
Кетрару 1965a: Н.А. Кетрару, Палеолитическая стоянка в гроте Старые Дуруиторы. КСИA 105, 1965, 79-84.
Кетрару 1965b: Исследования палеолитических гротов Северо-запада Молдавии. Археологическое исследование. В сб.:
Охрана природы Молдавии 3 (Кишинев 1965), 60-77.
Кетрару 1969a: Н.А. Кетрару, Палеолитические и мезолитические местонахождения в бассейне р. Реут. В кн.: Антропоген Молдавии (Кишинев 1969), 33-118.
Кетрару 1969b: Н.А. Кетрару, Исследование палеолита в Молдавии. Известия Академии Наук Молдавской ССР, серия
биологических и химических наук 2 (Кишинев 1969).
Кетрару 1970: Н.А. Кетрару, Уникальный предмет палеолитического искусства из грота Брынзены I. Охрана природы
Mолдавии 8, 1970, 34-45.
Кетрару 1973: Н.А. Кетрару, Памятники эпох палеолита и мезолита. Археологическая карта Молдавской ССР 1 (Кишинев 1973).
Кетрару 1974: Н.А. Кетрару, Памятники эпох палеолита и мезолита в Молдавии. Автореф. канд. дисс. (Ленинград 1974).
Кетрару 1991: Н.А. Кетрару, Производственные комплексы раннего палеолита Молдовы. Хозяйственные комплексы
древних обществ Молдовы, (Кишинев 1991), 6-19.

124

Adrian PELIVAN

Кетрару, Анисюткин 1967: Н.А. Кетрару, Н.К. Анисюткин, Мерсына. Новое нижнепалеолитическое местонахождение в
Молдавии (Кишинев 1967).
Колосов 1972: Ю.Г. Колосов, Шайтан-Коба - мустьepська стоянка Криму (Кiив 1972).
Кызласов 1997: Л.Р. Кызласов, Портреты учителей-создателей советской археологии. Вестник МГУ. Серия 8, «История», 1997, № 9.
Мельникова 2005: Н. Мельникова, Из истории изучения археологии в музее. Revista de Etnologie, Ştiinţele Naturii şi
Muzeologie 3 (16), (Chişinău 2005).
Пассек 1947: Т.С. Пассек, Предварительный oтчет об археологических разведках экспедиции по изучению памятников
триполиской культуры в Молдавской ССР в 1947 году. Архив НМАИМ, инв. № 491 (Кишинёв 1947).
Романовский 2003: Н.В.Романовский, Сталинизм и теория институциональных матриц. Социологические исследования
5, 2003, 132-140.
Рудинський 1929: М. Рудинський, 3 матеріалів до вивчення передісторії Поділля. Антропологія. Річник кабінету 1928
(Київ1929).
Рудинський 1949: М. Рудинський, З матеріалів Дністрянської експедиції 1945 р. Археологічні пам’ятки УРСР II ( Київ 1949).
Сергеев 1950: Г.П. Сергеев, Позднеашельская стоянка в гроте у сел. Выхватинцы (Молдавия). СА 12, 1950, 203-212.
Ситник 2008: О. Ситник, „Епоха Черниша” У вивченні палеоліту західної україни (до 90-річчя з дня народження Олександра Панкратовича Черниша, 1918–1993). Археологічні дослідження Львівського університету 11, 2008, 250–296.
Смирнов 1946: Г.Д. Смирнов, Итоги археологических исследований в Молдавии в 1946 году. Arhiva Naţională a Republicii
Moldova, F.3330, inv.1, dosar 2.
Смирнов 1953: Г.Д. Смирнов, Отчётные материалы по археологическими исследованиям Молдавии за 1946-1953 годы,
(Кишинёв 1953). Arhiva MNAIM, d.385 ”A”.
Сытник 1998: А.С. Сытник Олександр Черниш i Молодове. МДАПВ 7, 1998, 21-23.
Сытник, и др. 1998: А.С. Сытник, Р.Т. Грибович, Л.Г. Мацкевой Пам’ятi Олександра Черниша. МДАПВ, Вып. 7, 1998, p. 5-13.
Удальцов 1949: А. Д. Удальцов (ответ. ред.): За партийность в археологической науке! КСИИМК XXV, (Москва-Ленинград 1949), 3-6.
Черныш 1946: А.П. Черныш, Отчет о работе проведенной в селе Выхватинцах Рыбницкого р-на МССР в 1946 г. Архив
НМАИМ, инв. № 491 (Кишинёв 1946).
Черныш 1959: А.П. Черныш, Поздний палеолит среднего Приднестровья. Труды КИЧП. Вып. 15 (Москва 1959).
Черныш 1973: А.П. Черныш, Палеолит и мезолит Приднестровья. Карты и каталог местонахождений (Москва 1973).
Черныш 1961: О.П. Черниш, Палеолiтична стоянка Молодове V (Киiв 1961).
Чубур 2003: А.А. Чубур, Михаил Вацлавович Воеводский: страницы биографии (к 100-летию со дня рождения). Очерки
по истории археологии Брянской области 1 (Брянск 2003)
Фосс 1949: М.Е. Фосс, М.В. Воеводский (1903–1948). КСИИМК 25, 1949.
Щавелёв 1995: С.П. Щавелёв, Деснинская экспедиция М.В. Воеводского и её вклад в археологическое изучение Курского края. Деснинские древности (Брянск 1995).
Щавелёв 2007: С. П. Щавелёв, Историки Курского Края (Биографический словарь) (Курск 2007).
Замятнин 1950: С.Н. Замятнин, Памяти Михаила Вацлавовчиа Воеводского. СА XII, 1950.
Pelivan Adrian, cercetător ştiinţific, Centrul de Arheologie, IPC al AŞM; e-mail: pelivan_adrian@yahoo.com.

ПЕРЕЖИТКИ ЗООЛАТРИИ У БЕССАРАБСКИХ МОЛДОВАН
Сергей КУРЧАТОВ, Кишинэу

Rămăşiţe ale zoolatriei la moldovenii basarabeni. În articol se analizează unele rămăţiţe ale credinţelor zoolatre
atestate în mormintele creştine descoperite în anul 2004 în cimitirul de lângă biserica Adormirea Maicii Domnului de
la Căuşeni.
В статье рассматриваются пережитки зоолатрических верований, отмеченные в христианских погребениях при исследовании части кладбища у церкви Успения г. Кэушень в 2004 г.
The zoolatry remnants of Bessarabian moldovans. The article reviews the remnants of zoolatry beliefs, marked in
the Christian burials under the study of the Cemetery near the church Uspenia, taon Căuşeni in 2004.
Key word: astragal, Budjak, Basarabia, zoolatry, funeral ritual.
Погребальный обряд населения Молдовы нового и новейшего времени характеризуется большим
разнообразием погребальных сооружений (ямы с
уступами, различной формы подбои) и ритуалов
при сохранении христианской традиции положения покойных. Такое разнообразие конструкций
могильных ям обусловлено пограничным положением Днестровско-Прутского междуречья, являющегося составной частью западной окраины Великой евразийской степи, с кочевым миром, широкие
и разнообразные контакты с которым не могли не
отразиться и на таком консервативном ритуале как
погребальный обряд. Между тем, оставались сильны и старые местные традиции, часто восходящие к
разным этносам, населявшим и колонизировавшим
регион в историческом прошлом. Все это наложило
свой отпечаток на своеобразие погребального ритуала в новое время.
В настоящей работе мы предлагаем рассмотреть
особенности погребального обряда отмеченные в
ходе спасательных раскопок кладбища при церкви
Успения (Adormirea Maicii Domnului) г. Кэушень
(Căuşeni) в 2004 г. Несмотря на то, что все погребения совершены в соответствии с христианским каноном, в некоторых прослеживаются реминисценции зоолотрических верований уходящих корнями в
языческое прошлое. Ранее, насколько мне известно,
настоящие детали обряда на средневековых молдавских кладбищах не отмечались. Не известны они и
на хронологически сопоставимых памятниках цен-

тральной Молдовы. Предварительно обозначим
кратко основные характеристики памятника .
Церковь Успения г. Кэушень располагается в небольшой ложбине, в начале которой, выше храма, по
сведениям местных жителей, еще сравнительно недавно находился родник. В настоящее время о нем
ничего не напоминает. Исчезновение родника, надо
полагать, явилось причиной значительного подъема
грунтовых вод подтапливавших до недавнего времени внутренние пределы церкви. Вероятно, на его
месте во второй половине прошедшего века был вырыт колодец. Для устранения угрозы потери фресок
по периметру здания был устроен дренаж шириной
до 4 м. уничтоживший захоронения вблизи храма.
Настоящие исследования проводились в связи с
программой благоустройства памятника, в пределах
современной церковной территории ограниченной
каменным забором, к северо-западу от храма. Ранее
территория кладбища, согласно рассказам жителей соседних домов периодически натыкающихся
на останки погребенных, охватывала значительно
большее пространство, далеко выходя за пределы
нынешней церковной ограды.
Антропогенные отложения кладбища распадаются на три стратиграфически обособленных горизонта – позднеримское время (III в. н.э), период
его функционирования и после закрытия в начале
XX в. Очевидного горизонта строительства каменной церкви выявить не удалось. Все исследованные
погребения относятся ко второму горизонту, харак-

1 Историю исследования памятника и более подробную информацию о результатах раскопок смотрите: Bubulici, Kurceatov 2005; Bubulici, Tentiuc 2009.
Revista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 125–129

126

Сергей КУРЧАТОВ

теризующемуся незначительными остатками поминальных тризн в виде мелких фрагментов керамики
и костей животных. Активное использование исследованного участка кладбища приходится на XVIначало XX века. После чего захоронения вблизи
храма прекращаются, а кладбищенская территория
была использована для сброса хозяйственного мусора (Bubulici, Kurceatov 2005, fig. 12).

Принадлежность кладбища христианской
общине г. Кэушень не вызывает сомнений. Захоронений представителей других конфессий на нем не
отмечено. Умерших хоронили в простых ямах глубиной от 0,6 до 1,3 м. На поверхности могилы отмечались деревянными или каменными крестами,
использованными впоследствии для строительства
церковного забора и мощения пола внутри храма.
Покойники лежали в дощатых гробах подтрапециевидной формы, остатки которых в большинстве
случаев удалось проследить. В трех случаях (погребения 17, 21, 22) крышки к ним крепились 4, 5 и 6
железными гвоздями. Обращает на себя внимание
их расположение в пространстве гроба. Только в
одном случае (погребение 17) шесть гвоздей распределялись симметрично, по три в головах и ногах
ребенка. В погребении 21 один гвоздь находился в
правом углу гроба, один у правой бедренной кости и
три в его нижней части. Близкая картина отмечена и
для погребения 22 – один гвоздь в правом углу гроба и три в ногах. В румынской магической практике
при подозрении, что покойник может превратиться
в оборотня, существует ряд ритуалов связанных с
использованием колющих орудий и колючих растений, призванных помешать ему в этом. Так, в качестве превентивной меры защиты в гроб умершего
клали железные гвозди (Свешникова 1990, 131), после чего его душа обретала покой. Не исключено,
что в случае с погребением 21, а возможно и 22, мы
столкнулись с проявлением подобных магических
действий.
Погребенные лежали вытянуто на спине, головами на запад-юго-запад - юго-юго-запад, в сегменте от 192 до 260 градусов. Положение рук жестко не
устоявшееся, между тем, у большинства они оказались скрещены на груди. Согласно практикуемому
и поныне обряду, разрушенные при совершении
более поздних захоронений скелеты собирались в
некую емкость и погребались в вырытой здесь же
нише (погребения 11, 13, 20).
Сопровождающие покойных вещи встречались
редко и представляли исключительно детали костюма, личные украшения, монеты (и железные гвозди).
Характерно полное отсутствие в погребениях предметов личного благочестия – священных предметов
с христианскими символами. Не исключено, впрочем, что они могли изготовляться из не дошедших

до нас органических материалов, либо передаваться
по наследству (Моця 1987, 72; Мусин 2002, 46). Их
также могли заменять перфорированные венгерские
денарии с изображением девы Марии с младенцем
Христом на руках.
Наше внимание привлекли кости животных обнаруженные в непосредственной близости от погребенных на дне могил, что исключает возможность
их случайного попадания. Они присутствовали в
восьми погребениях – двух детских (9, одно разрушено при рытье дренажа) и шести взрослых людей
(4, 5, 8, 16 и 19). Всего в 31,8% из 22 исследованных комплексов. В захоронениях были найдены:
три астрагала (альчика) и копыто крупного рогатого
скота (крс.), два – домашней овцы, фрагмент клыка
дикого кабана и позвонок крупной рыбы. Погребения с астрагалами 5, 8 и 19 концентрировались в
средней части исследованного участка, образовывая компактную группу. Сравнительно недалеко от
них находилось и детское погребение 9. Надо отметить, что это был не самый насыщенный находками
участок кладбища (Bubulici, Kurceatov 2005, fig. 1).
Судя по монетным находкам - венгерский денарий
1687 г. Леопольда I (1657-1705) и сильно потертая
татарская монета XVII в. из погребения 9 и денарий
1597 г. Рудольфа II (1576-1612) из погребения 18
(Bubulici, Kurceatov 2005, 406, fig. 3, 9-12; 407, fig.
6, 6, 11), захоронения на нем совершались в XVII –
начале XVIII в. В это время, надо полагать, были совершены все исследованные погребения с альчиками. Кости животных из заполнения ямы погребения
22 (копыто и нижняя челюсть домашних лошади и
кошки) нами не учитываются, так как попали они
туда, скорее всего, случайно, из культурного слоя
кладбища.
В местоположении костей животных наблюдалась интересная закономерность. Во всех случаях
по одному астрагалу лежало справа от покойников,
стороны традиционно считающейся у многих народов наиболее благоприятной частью пространства.
В погребениях 9 (астрагал крс.) и 19 (астрагал домашней овцы) находились в непосредственной близости от черепа, а в погребениях 5 и 8 у бедренной
и берцовой кости соответственно. Остальные кости
животных (копыто крс. из погребения 9 и позвонок
крупной рыбы из погребения 5) лежали с неблагоприятной, левой от погребенных стороны. Наличие
или отсутствие костей определенных животных в
погребальных комплексах связано, как нам представляется, с их хозяйственной ценностью для рассматриваемого социума. Обнаруженные в погребениях останки животных отражают реальный состав
стада жителей местечка Кэушень расположенного
на границе Буджакской степи и характер их хозяйственной деятельности. Главенствующая роль в нем

2 Определение остеологического материала проведено доктором биологии Романом Кройтор.

Пережитки зоолатрии у бессарабских молдован

принадлежала соответственно крупному рогатому
скоту и овцам, таранные кости которых (астрагалы)
доминируют среди остеологических материалов исследованного кладбища.
Для раскрытия символики астрагалов перспективно обратиться к дохристианскому прошлому
народов населявших степи Северо-Западного Причерноморья и практической магии тюркских, преимущественно степных народов как носителей традиции сакрализации альчиков вплоть до недавнего
этнографического прошлого. Значение придаваемое
астрагалам различными социумами во все времена
было двояким. Изначально они рассматривались
как атрибуты игры, носившей в архаический период
магический характер, ворожбы, гаданий и как обереги (Сергээва 2002, 54; Стрельник и др. 2009, 38).
Игра в кости уходит корнями в далекое прошлое.
Первые наборы астрагалов для игры без следов обработки встречаются с эпохи ранней бронзы. Нередко вместе с ними находят альчики с одним отверстием, которые могли использоваться также как
амулеты. Позднее игра в кости получила широкое
распространение среди детей и юношей Греции и ее
северопричерноморских колоний (Кастанаян 1959,
266). Немногочисленные находки астрагалов как в
наборах, так и в качестве оберегов известны в сарматских погребениях Северо-Западного Причерноморья (Курчатов, Левинский 2007, 319). С последних веков до н.э. – рубежа эр входят в моду многочисленные астрагалы-апотропеи изготовленные из
стекла, бронзы и прочих материалов (Стрельник и
др. 2009,47). В эпоху латена широкое распространение в Иллирии и Карпатском бассейне приобретают
наборные воинские пояса из бронзовых астрагалов
(Crişan 1978, 157).
Наиболее рельефно магические свойства астрагалов сохранились в этнографии народов Средней
Азии, чье экономическое благополучие непосредственно зависело от репродуктивности культивируемого стада, основу которого составляли преимущественно овцы. Являясь священным животным,
предназначенным для жертвоприношений героям и
предкам, баран служил символом богатства и власти. По этой причине его сексуальная сила через
помещенные в погребения астрагалы была призвана значительно увеличить приплод скота и уберечь
его от падежа. Захороненные в овчарне выигранные
в кости альчики, представлявшиеся хранилищами
овечьих душ, также увеличивали поголовье овец соответственно их количеству (Липский 1956, 22, 23).
Как пережиток языческих верований игральные
кости встречаются на некоторых древнерусских
христианских могильниках вместе с амулетами из
клыков медведя и кабана (Каргер 1958, 203-204;
Моця 1990, 47, 65; Мусин 2002, 146). Магическая
связь астрагалов крупного рогатого скота у населения Киевской Руси также ассоциировалась с достат-

127

ком и процветанием. Только с утратой ими магических функций игра в бабки теряет свою обрядовую
актуальность и превращается в обычное детское
развлечение (Сергээва 2002, 56). Использовавшийся
в качестве талисмана, астрагал долженствовал оградить владельца от злых духов и несчастий. Зарытый
вместе с последом у порога дома он способствовал
рождению в семье мальчика (Кой-Крылган-Кала
1967, 158; Снесарев 1969, 91). Наиболее продолжительное время связь игральных костей с магией
плодовитости и достатка сохранялась у поздних кочевников, в том числе и ногайцев, несмотря на проникновение в степь основ христианства и ислама
(Ельников 2006; Андрух, Тощев 2009, 117-132).
Некоторое затруднение вызывает интерпретация позвонка крупной рыбы из погребения 5. Кости рыб периодически встречаемые в захоронениях
предшествующих эпох обычно воспринимались как
остатки напутственной пищи (Дяденко, Моця 1986,
85; Моця 1990, 58-59 и др.). Вместе с тем греческая
эпитафия III в. до н.э. приводимая И.С. Каменецким
(Каменецкий 1999, 139) заставляет усомниться в
этом. Из нее следует, что вместе с останками рыб
могли захораниваться утопленники.
В христианской литературе рыба выступает как
символ веры, крещения, чистоты и девы Марии. В
средневековом изобразительном искусстве образ
рыбака традиционно ассоциировался с апостоламирыбарями Петром и Андреем спасающими человеческие души (Матф. 4, 19). Однако преднамеренное
помещение ее части в погребение противоречит
православию и христианским канонам. Настоящее
положение не позволяет рассматривать позвонок
из погребения 5 как христианский символ. В тоже
время в практикующей магии многих народов рыбы
наделялись сверхъестественными свойствами способными благотворно влиять на человека. Так позвонок сома, подвешенный к детскому головному
убору, должен был уберечь своего хозяина от сглаза.
Рыбе также приписывались целительные способности (Снесарев 1969, 325-326). Касательно других
представителей фауны, не исключено, что фрагмент
клыка дикого кабана со следами подлощения из погребения 4 и четыре тонкие удлиненные косточки
лежавшие компактной группой на левой берцовой
кости человека из погребения 16 были частями
каких-то хозяйственных орудий связанных с производственной деятельностью захороненных в них
людей.
Настоящий уровень знаний о культурно-идеологических процессах протекавших в пограничных
со степью областях Молдавского княжества не позволяет нам дать исчерпывающее объяснение присутствию в рассматриваемых погребениях костей
животных не связанных с их практическим использованием в быту. Интересен, но трудно разрешим
вопрос об их назначении. В культурном плане наи-

128

Сергей КУРЧАТОВ

более инфрмативны астрагалы прочно связанные с
животноводческой магией преимущественно кочевников-животноводов не чуждой и земледельческим
культурам. Единичность найденных астрагалов не
позволяют видеть в них игральные кости. Сложно
сказать какое значение придавалось им участниками погребальной церемонии. Скорее всего, они связаны с некими поверьями и ритуалами, господствовавшими в их быту и выполнявшие определенные
охранительные функции в практической магии, обусловленной почитанием животных. Причины сохранения в погребальной практике кэушенцев языческих пережитков обусловлено местоположением
местечка и культурно-историческими условиями
формирования его населения.
В силу сложившихся исторических реалий жители Кэушень находились в тесном этнокультурном
взаимодействии с ногайской (буджакской) ордой,
кочевавшей в Бессарабии уступленной татарам в
1569 г. султаном Сулейманом II, что способствовало привнесению в обиход каушанцев чуждых христианству инокультурных черт. До окончательного
решения ногайского врпроса в 1807 г., город оставался их административным центром и формальной
ставкой последних ханов назначаемых Стамбулом
из Гиреев (Босворт 1971, 211-212). В силу удобного
географического расположения на пересечении торговых путей между степью и основной территорией
Молдовы Кэушень имели значение, среди немногочисленных поселений Буджака, как центр торговли
скотом и хлебом. В совокупности всех этих причин,
город всегда оставался привлекательным для проживания торговцев и ремесленников различных национальностей и вероисповеданий. Косвенным свидетельством этого могут служить два перфорированных нюрнбергских бронзовых счетных жетона
(Rechenpfennig) без даты из детского погребения 3
(Bubulici, Kurciatov 2005, 403, fig. 2, 7-8). Подобные
жетоны широко использовались для арифметических подсчетов на счетной доске (абаке) применяв-

шейся в Европе вплоть до XVIII в. Несомненно, значительную роль в его жизни, до выселения на Кубань и в Добруджу, играл также татарский гарнизон.
Результатом столь специфических условий явилась
возможность сложения нового, синкретического погребального обряда на основе местного религиозного творчества. Надо отметить, что в каноническом
праве православных христиан отсутствуют жестко
регламентированные правила погребения усопших,
допускающие отступления от определенных правил
под влиянием местных факторов (Мусин 2002, 89).
Судя по всему, в рассматриваемом случае мы
имеем свидетельство проникновения кочевнических традиций в среду местного земледельческого
населения, их сосуществования и, возможно, частичной ассимиляции. В сущности, присутствие в
рассматриваемых погребениях костей животных
представляет христианско-языческий религиозный
синкретизм. Искаженный восприятием христианских идей в форме переноса элементов дохристианского мировоззрения в новую систему взглядов.
Подобные представления могут быть достаточно
близки языческим верованиям, но генетически с
ними не связаны. Наблюдаемая рецепция является
частью естественноисторического культурного процесса протекавшего на пограничье земледельческих
и животноводческих культур. Приведенные здесь
материалы интересны, прежде всего, для изучения
путей его развития в условиях небольшого местечка. Чрезвычайно малое количество представленных
комплексов затрудняет рассмотрение проблемы
вхождения реликта дохристианских традиций, принятых в другой субкультуре, в иную систему ценностей и ее воспроизведение в погребальной практике
ортодоксальных (?) христиан. Речь идет о постановке проблемы, отнюдь не о ее решении. Надо полагать, дальнейшие исследования позволят ответить
на вопрос, насколько широко языческие традиции
сакрализации животных (зоолатрии) проникли в религиозную культуру молдован.

Библиография

Андрух, Тощев 2009: С.И. Андрух, Г.Н. Тощев, Могильник Мамай-Сурка. Книга IV (Запорожье 2009).
Босворт 1971: К.Э Босворт, Мусульманские династии (Москва 1971).
Дяденко, Моця 1986: В.Д. Дяденко, О.П. Моця, Жовнинський могильник XI-XIII ст. Археологiя 1986, № 56. 82-90.
Ельников 2006: М.В. Ельников, Средневековый могильник Мамай-Сурка (по материалам исследований 1993-1994 гг.),
т. II (Запорожье 2006).
Iвакiн 2008: В.Г Iвакiн, Християнський поховальний обряд населення давньоруського Киева (XI – XIII ст.). Археологiя
3, 2008, 60-75.
Каменецкий 1999: И.С. Каменецкий, Один из факторов искажения погребального обряда. В сб.: Погребальный обряд.
Реконструкция и интерпретация древних идеологических представлений. Отв. ред. В.И. Гуляев, И.С. Каменецкий, В.С.
Ольховский (Москва 1999), 137-146.
Каргер 1958: М.К. Каргер, Древний Киев, т. 1 (Москва-Ленинград 1958).
Кастанаян 1959: Е.Г. Кастанаян, Грунтовые некрополи Боспорских городов VI-IV вв. до н.э. и местные их особенности.
МИА 69 (Москва 1959). 257-295.
Кой-Крылган-Кала 1956: Кой-Крылган-Кала – памятник культуры древнего Хорезма IV в. до н.э.- IV в.н.э. Отв. ред.
Толстов С.П., Вайнберг Б.И. ТХАЭЭ, т. V (Москва 1967).
Липский 1956: А.Н. Липский, Некоторые вопросы таштыкской культуры в свете сибирской этнографии (II в. до н.э. – IV
в. н.э.). Краеведческий сборник, № 1 (Абакан 1956).

Пережитки зоолатрии у бессарабских молдован

129

Моця 1987: А.П. Моця, Население Среднего Поднепровья IX-XIII вв. по данным погребальных памятников (Киев 1987).
Моця 1990: А.П. Моця, Погребальные памятники южнорусских земель IX-XIII вв. Отв. ред. П.П. Толочко (Киев 1990).
Мусин 2002: А.Е. Мусин, Христианизация Новгородской земли в IX – XIV веках. Погребальный обряд и христианские
древности (Санкт-Петербург 2002).
Свешникова 1990: Т.Н. Свешникова, Волк в контексте румынского погребального обряда. В сб.: Исследования в области
балто-славянской духовной культуры. Погребальный обряд. Отв. Ред. Иванов Вяч. Вс., Невская Л.Г. (Москва 1990). 128-134.
Сергээва 2002: М.С. Сергээва, До исторiї гри в бабки в Київськiй Русi. Археологiя 4, 2002, 50-58.
Снесарев 1969: Г.П. Снесарев, Реликта домусульманских верований и обрядов у узбеков Хорезма (Москва 1969).
Стрельник и др. 2009: М.О. Стрельник, М.А. Хомчик, С.А. Сорокiна, Гральнi костi (II тис. до н.е. – XIV ст. н.е.) з колекцiї
Нацiонального музею iсторiї України. Археологiя, 2009, № 2. 34-49.
Bubulici, Kurceatov 2005: V. Bubulici, S. Kurceatov, Cercetările arheologice de salvare în curtea Bisericii Adormirea Maicii
Domnului din Căuşeni în vara anului 2004. RA I, 2, 2005. 402-416.
Bubulici, Tentiuc 2009: V. Bubulici, I. Tentiuc, Unele descoperiri monetare din cimitirul bisericii Adormirea Maicii Domnului de
la Căuşeni. Tyragetia III (XVIII), 1, 2009, 323-330.
Crişan 1978: I.H. Crişan, Ziridava (Arad 1978).
Сергей Курчатов, научный сотрудник, Центр археологии, Институт культурного наследия, Академии Наук Молдовы,
бул. Штефан чел Мааре 1, MD-2001 Кишинэу, Республика Молдова

MATERIALE ŞI CERCETĂRI DE TEREN — МАТЕРИАЛЫ
И ПОЛЕВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ — PAPERS AND SURVEYS
РАСКОПКИ КУРГАНОВ У С. ЖЮРЖЮЛЕШТЬ В НИЖНЕМ ПОПРУТЬЕ
Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ, Кишинэу
Цель настоящей публикации — введение в научный оборот археологических материалов из раскопок
двух курганов, исследованных на Нижнем Пруте, в окрестностях села Жюржюлешть, района Кахул в 1991
году. Курганы располагались на доминирующем плато II-й террасы реки Прут. Исследованные курганы входили в состав группы из примерно 50 насыпей разных размеров, вытянутой десятикилометровой цепочкой
между селами Жюржюлешть-Слобозия Маре в меридиональном направлении, из которых самым высоким
являлся неисследованный курган «Мовила Маре» (высота — 8 м), с которого фактически начинается Жюржюлештский курганный могильник. Курган II содержал 17 погребений: 9, 10, 13 — ямные; 3, 14 — позднеямные;
2, 15 — эпохи бронзы; 8 — эпохи поздней бронзы; 1 — позднекочевническое и 16, 17 — неопределенные. Погребения 4-7, 11, 12 относились к докурганному грунтовому энеолитическому могильнику и будут опубликованы
отдельно. Курган III содержал 14 погребений: 2, 3, 5, 6, 8-10, 13 — ямные; 1, 7, 9, 11 — позднеямные; 12 — эпохи
бронзы и 4 — неопределенный.
Cercetarea tumulilor de lângă satul Giurgiuleşti la Prutul de Jos. Subiectul prezentei publicaţii îl constituie
materialele arheologice obţinute în cadrul cercetării a doi tumuli din zona Prutului Inferior, de lângă satul Giurgiuleşti,
r-nul Cahul în anul 1991. Plasaţi pe un platou al celei de-a doua terase a râului Prut, aceştia fac parte dintr-un grup de
aproximativ 50 de tumuli înşiruiţi între satele Giurgiuleşti şi Slobozia Mare pe o lungime de 10 km, cel mai înalt fiind
tumulul I „Movila Mare” (necercetat) de aproximativ 8 m.Tumulul II conţinea 17 morminte: 9, 10, 13 aparţinând culturii Jamnaja; 3, 14 atribuite culturii Jamnaja târzie, 2, 15 aparţinând epocii bronzului, 8 din epoca bronzului târziu,
1 aparţinând unui nomad târziu şi 16, 17 nedeterminate. Mormintele 4-7, 11, 12 formau necropola plană eneolitică şi
urmează a fi publicate aparte.Tumulul III conţinea 14 morminte: 2, 3, 5, 6, 8-10, 13 ale culturii Jamnaja; 1, 7, 9, 11 ale
culturii Jamnaja târzie; 12 din epoca bronzului şi mormântul 4 nedeterminat.
Exploration of mounds near Giurgiulesti Village in Lower Prut Area. Excavations of two mounds near Giurgiulesti Village in Lower Prut Area, Cahul District, are the subject of the present work. The excavations were carried out
during 1991 field season. The tumuli under study have been settled on the mail plateau of the second terrace of Prut
River. The tumuli belong to a group of ca. 50 mounds of different size that form a North-South oriented chain of 10 km
length between villages Giurgiulesi and Slobozia Mare. The highest (8 m) and still unexplored mound called “Movila
Mare” belongs to the mound complex situated near Giurgiulesti Village.The tumulus II contained 17 burials that belonged to different cultures: the burials 9, 10, 13 belong to Yamnaya Culture; the burials 1, 7, 9, 11 belong to Late Yamnaya
Culture; the burial 12 belong to Bronze Age; and the burials 16 and 17 are of uncertain appurtenance. The burials 4-7,
11, 12belong for aeneolithic necropolis and wil be publicated in the future. The tumulus III contained 14 burials: the
burials 2, 3, 5, 6, 8-10, 13 belong to Yamnaya Culture, 1, 7, 9, 11 belong to Bronze Age; and the burial 4 din not yield
any hints that could define its cultural belonging
Key words: tumulus, Aeneolithic, Yamnaya Culture, Bronze Age, late nomadians.
Благодаря своему географическому расположению и благоприятным для жизни природным
условиям, территория Нижнего Попрутья, была
привлекательной зоной для человека, во все исторические периоды. Являясь переходной местностью
между Северо-Причерноморской степью и долиной
Нижнего Сирета, плавно переходящая за Прутом в
Бэрэганскую равнину, эта местность с древнейших
Revista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 130–150

времен была зоной, где ярко отразилось большинство культурных взаимоотношений, имевших место
в Северо-Западном Причерноморье с периода неолита до позднего средневековья. Археологический
материал, обнаруженный за многие годы исследований на данной территории, является тому ярким
подтверждением. Благодаря археологическим раскопкам ряда курганов в Нижнем Попрутье, на се-

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

Рис. 1. 1 — Местоположение курганов на карте Республики Молдова.
2 — Курганы в контексте экорегиона «Дунэреа де Жос».
3 — Топографические условия расположения курганов.

131

132

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

годняшний день нам относительно хорошо известна
эволюция, последовательность смены культур и народностей, практиковавших степной, скотоводческий тип хозяйства и жизнедеятельности (Haheu,
Kurciatov 1993, 101-114; Агульников 1993, 115-119;
Idem 1998, 259-260; Агульников, Бубулич, Курчатов
1997, 84-98; Agulnicov 1997, 259-260; Idem 1999,
495-518; Agulnikov, Paşa 2008, 29-40; Agulnicov,
Ursu 2008, 61-79).
Пруто-Дунайская Новостроечная Археологическая Экспедиция Института Археологии и Древней
Истории Академии Наук Республики Молдова в
1991 провела исследование двух курганных насыпей, входивших в зону строительства оросительных
систем у с. Жюржюлешть Вулкэнешстского р-на
(ныне р-н Кахул) (рис. 1/ 1, 2, 3). Под номером I был
обозначен на данный момент неисследованный курган Мовила-Маре — самая крупная насыпь Жюржюлештского курганного могильника.
Исследованные насыпи входили в группу курганов (около 50-ти насыпей высотой от 0, 5 до 8, 0 м),
протянувшиеся цепочкой по центру плоского водораздельного плато, вытянутого с С на Ю вдоль левого берега р. Прут, от с. Слобозия Маре до с. Жюржюлешть, вплоть до впадения её в Дунай, иногда
образуя отдельные компактные группы. Окончание
курганной группы маркировал курган №1 высотой
более 7 м, замыкавший курганный могильник с юга
и находящийся в одном из наиболее возвышенных
пунктов на левом берегу в устье Прута, у места
впадения его в Дунай. Данный курган послужил основным репером, к которому топографически были
привязаны исследуемые насыпи. Он находится в 2,
7 км к СВ от центра села, на краю обширного водораздельного плато между реками Кахул и Прут.
Методика раскопок: Курганы исследовались с
оставлением стратиграфических бровок, ориентированных по линии С-Ю, шириной до 1 м, располагавшихся на расстоянии 5 м одна от другой. Согласно общепринятой методике, количество бровок
для фиксации профилей и стратиграфии курганов
варьировало в зависимости от размеров насыпи. Все
замеры высот и расстояний производились от репера
— условной точки, расположенной в центральной,
наиболее возвышенной части каждого кургана.
Курган II
Находился в 130 м ССЗ от кургана I. Насыпь
хорошо выделялась более светлым цветом на фоне
окружающего чернозема и периодически распахивалась. Высота кургана на момент начала раскопок
составляла 1,7 м от уровня погребенной поверхности и 2,2 м от уровня материковой глины. Диаметр
насыпи составлял 56 м.
Курган раскапывался при помощи пяти стратиграфических бровок, ориентированных по линии
С-Ю. Всего в кургане было обнаружено I7 погре-

бений различных культурно-хронологических эпох.
Как выяснилось в процессе раскопок, до возведения
кургана здесь находился грунтовый могильник периода энеолита и одно ритуальное сооружение, относящиеся к нему (погребения, пронумерованные 4-7,
11, 12 будут публиковаться отдельно) (рис. 2,1.2).
Погребение 1 (позднекочевническое?). Обнаружено в Ю секторе кургана, в 14,6 м к Ю и 1,9 м к З
от репера на глубине 1,5 м. Зафиксировано по костям скелета погребенного, контуры погребальной
камеры в черноземной насыпи не прослеживались.
Скелет взрослого человека находился в вытянутом положении на спине, черепом на запад, лицевой
частью вверх. От левой руки сохранилось только
плечевая кость, вытянутая вдоль туловища. Правая
рука согнута, кистью на грудной клетке. Грудная
клетка и кости таза сохранились плохо. Кости ног
вытянуты (рис. 3,3).
Находок нет.
Погребение 2 (эпохи бронзы). Обнаружено в
ЮВ секторе кургана, в 8,65 м к Ю и 6,3 м к З от
репера, на глубине 1,7 м. Контуры погребальной камеры в насыпи не читались.
Скелет взрослого человека лежал в скорченном
положении на левом боку, черепом на СВ. Руки согнуты и уложены частично сохранившимся кистями
перед лицом. Ноги резко согнуты влево, ступни отсутствовали. Сохранность скелета плохая (рис. 3,6).
Находок нет.
Погребение 3 (эпохи бронзы — позднеямное?
Центральное для III насыпи). Обнаружено в В секторе кургана, в 0,9 м к Ю и 6,2 м к В от репера, на
глубине 1,6 м.
Погребальная камера прямоугольной формы со
слабо закругленными углами была ориентирована
по линии ВЮВ-ЗСЗ. Стенки отвесные, дно ровное.
Заполнение состояло из рыхлого светло-серого суглинка с включениями мелких известковых конкреций. Длина ямы I,2 м, ширина 0,9 м, отмеченная
глубина 0,2 м.
Скелет взрослого человека лежал скорченно с
разворотом на груди, черепом на ВЮВ, лицевой частью вправо. Левая рука, находившаяся под грудной
клеткой, была согнута и уложена открытой кистью
вверх под правым плечевым суставом. Правая рука
вытянута вдоль туловища и уложена между бедренными костями. Ноги резко согнуты, уложены коленями к югу (рис. 3,1).
Находок нет.
Погребение 8 (эпохи поздней бронзы). Обнаружено в ЮВ секторе кургана, в 13,9 м к Ю и 9,35 м к
В от репера, на глубине 3,25м.
Погребальная камера овальной формы ориентирована по линии СВ-ЮЗ, Стенки отвесные, дно
ровное. Заполнение состояло из светло-серого суглинка. Длина-1,32 м, ширина 0,85 м, отмеченная
глубина 0,4 м.

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

Скелет взрослого человека лежал скорченно на
левом боку, черепом на СВ. Кости рук согнуты и
уложены перед лицом, кости ног резко согнуты влево (рис. 3,2).
Находок нет.
Погребение 9 (ямное, основное для II насыпи).
Oбнаружено в центре кургана, в 0,5 м к Ю и в 3,8 м
к В от репера, на глубине 1,6 м. Погребальная камера была выполнена с уступом, который представлял
собой прямоугольной формы котлован с сильно закругленными углами, ориентированный сторонами
по линии ЗЮЗ — ВСВ. В стратиграфическом плане
уступ полностью перекрывал погребение 10, основное для первой насыпи, и частично прорезал материковый выкид из нее. Стенки входной ямы уступа
отвесные, дно ровное. Размеры уступа: длина 5 м,
ширина 4,8 м, глубина от уровня фиксации 0,6 м.
В юго-западном углу, на уровне дна уступа, находилось прислоненное к стенке деревянное колесо. Изготовленное из цельного спила ствола дерева,
округлой в плане формы, диаметр — 0,6 м. В центре
колеса имелось сквозное отверстие для оси диаметром 0,13 м. Окруженное ступицей диаметром 0,18
м, высотой 0,06 м и толщиной 0,05 м. От центра к
ободу колесо утончалось от 0,06 до 0,02 м. Ствол
дерева для колеса был срезан поперёк волокон.
В ЮВ части котлована находилась погребальная камера прямоугольной формы со слабо закруглёнными углами, ориентированная по линии ЗЮЗ
— ВСВ. В профиле яма имела трапециевидную
форму, дно слабо вогнутое. Заполнение состояло из
рыхлого суглинка тёмно-серого цвета с примесью
древесного тлена от перекрытия. Стенки покрыты
плесенью. На них отмечены вертикальные следы
землеройного орудия шириной 4 см и длиной до
8 см. Края длинных стенок погребальной камеры,
по внешнему контуру, частично обрушились. Размеры погребальной камеры: длина 1,8 м, ширина
1,3 м. Ко дну камера расширялась, достигая 2 м в
длину и 1,45 м в ширину. Глубина от уровня уступа
0,92 м. Погребальная камера имела сложное перекрытие. Первоначально она была перекрыта циновкой светло-пепельного цвета, остатки которой
прослеживались в ЮВ углу. По краю циновка была
окантована прерывистой продольной и двумя отходящими от неё перпендикулярно полосами чёрного
цвета, шириной I см, образующими фигуру из двух
прямоугольников располагавшихся на расстоянии
17 см один от другого. Далее циновка была перекрыта сверху слоем хвороста, уложенного поперек
длинных сторон, а выше накатом из дерева в два
слоя из бревен шириной от 0,08 до 0,15 м. Первый
слой лежал вдоль, а второй поперек погребальной
камеры. Количество бревен, из-за плохой сохранности дерева, установить не удалось. Отмеченная
длина деревянного перекрытия до 4,5 м, ширина
2,3 м.

133

Скелет взрослого человека лежал скорченно на
спине, головой на ЗЮЗ. Череп был отчленен от корпуса и находился у правого плеча, лицевой частью
обращен влево. Правая рука незначительно откинута в сторону от тулова и вытянута. Кисть не сохранилась. Левая рука согнута и уложена частично сохранившейся кистью у тазовых костей. Ноги, первоначально стоявшие коленями вверх, средне согнуты
и упали и вправо. Скелет равномерно окрашен охрой красного оттенка и посыпан мелом. Изначально
погребенный был уложен на решетку сложной конструкции, состоявшую из пяти перекрещивавшихся
по диагонали и соединенных друг с другом тонких
деревянных планок длиной 1,2-1,1 м, шириной 4 см
и толщиной I см. Вся конструкция опиралась на две
крайние планки уложенные поперек погребальной
камеры, располагавшиеся под головой и ступнями
погребённого. Размеры решётки: длина — 1,2 м,
ширина — 0,95 м.
Под решёткой, по всему дну погребальной камеры, отмечена растительная подстилка светло-коричневого цвета, в верхней части обильно посыпанная мелом. В нижней части циновка также имела
меловую подсыпку, но более слабую.
По краям погребальной камеры были выявлены
4 ямки от столиков, диаметром 4-5 см. Одна располагалась в центре у С стенки, и отличалась меньшей
глубиной, а у Ю стенки камеры, две ямки находились по углам и одна в центре. Глубина ямок варьировала от 12 до 23 см (рис. 4,6).
Находки:
У левого виска погребeнного найдено два височных кольца. Верхнее, изогнутое в 1,5 оборота,
изготовлено из подграненного в сечении серебряного дрота диаметром 0,4,-0,5 см. Размеры: диаметр
кольца 1,7 см, ширина 1,3 см (рис. 4,2).
Нижнее кольцо в 1,3 оборота было изготовлено
из круглого в сечении серебряного дрота диаметром
0,2 см. Размеры: диаметр 1 см, ширина 0,45 см (рис.
4,3).
У правого виска было найдено еще одно височное кольцо, изготовленное в 1,5 оборота, выполненное из круглого в сечении серебряного дрота диаметром 0,4 см. Размеры: диаметр 6 см, ширина 1,3
см (рис. 4,4).
У левой кисти лежал необработанный отщеп
кремня темно-серого цвета подтреугольной формы.
Размеры: длина 2,2 см, ширина 1,7-1,1 см, толщина
0,65 см (рис. 4,5).
Погребение 10 (ямное, основное для I насыпи).
Обнаружено в центре кургана, в 0,3 м к С и в 3,8 м к
В от репера, на глубине 1,5 м.
Захоронение в погребальной камере прямоугольной формы с закругленными углами, размерами 1,95х1,2 м, глубиной 1,1 м от уровня фиксации,
было совершено с уровня древней поверхности.
Погребальная камера была ориентирована по линии

134

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

Рис. 2. Курган II. 1 — Общий план. 2 — Основные профили.

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

Рис. 3. Курган II. 1 — погребение 3; 2 — погребение 8; 3 — погребение 1;
4 — погребение 16; 5 — погребение 15; 6 — погребение 2;
7 — сосуд из погребения 14; 8 — погребение 14.

135

136

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

Рис. 4. Курган II. 4/6 — план и разрез погребения 9; 4/1 — колесо (дерево); 4/2-4 — височные кольца (серебро);
4/5 — отщеп (кремень).

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

ВСВ-ЗЮЗ. Стенки отвесные, покрыты плесенью.
На стенках сохранились вертикальные борозды от
землеройного орудия длиной до 20, шириной 3,5 см.
Южная стенка частично нарушена уступом погребения 9. Дно ровное. Заполнение состояло из рыхлого темно-серого суглинка. Погребальная камера
была перекрыта вдоль бревнами шириной 15-20 см
и длиной до 2,25 м.
К северу и востоку от захоронения, незначительно загибаясь к югу, полукругом отмечен выкид
материковой глины из погребальной камеры. Выкид
имел дуговидную форму и был шире в северной части и уже в восточной. Его ширина от 1,55 до 0,7 м
и толщина до 0,5 м.
Скелет взрослого человека лежал скорченно
на спине, головой на ЗЮЗ, лицевой частью вверх.
Руки вытянуты вдоль тулова, кисти уложены ладонями вниз. Ноги, первоначально стоявшие коленями вверх, средне согнутые в коленях, упали вправо.
Череп, преимущественно лобные кости, были густо окрашены охрой красного оттенка. Остальные
кости скелета окрашены в значительно меньшей
степени. Под скелетом отмечена растительная подстилка темно-коричневого цвета, прямоугольной
формы, размерами 1,8х1 м. Над скелетом были выявлены остатки покрывала сотканное из тонких нитей грубого плетения (рис. 5,2).
Находки:
1. Под левой лопаткой найден кремневый отщеп
конусовидной формы, в сечении квадратный, без
следов обработки. Цвет камня темно-серый, длина
3,1 см, ширина 1,6 см, толщина 1,5 см (рис. 5,3).
2. Здесь же найден еще один отщеп прямоугольной формы из светло-серого камня, без следов обработки. Длина 2 см, ширина 0,8 см, толщина 0,4
см (рис. 5,4).
Погребение 13 (ямное, основное для IV насыпи). Обнаружено в СЗ секторе кургана, в 4,5 м к С и
в 8,3 м к З от репера, на глубине 1,6 м.
Погребальная камера прямоугольной формы
ориентирована по линии СВ-ЮЗ. Стенки отвесные,
верхние края обрушились. Дно бугристое. Заполнение состояло из рыхлого темно-серого суглинка.
Длина погребальной камеры 1,95 м, ширина 1,4 м,
глубина с уровня фиксации 1,65 м.
К С и Ю от погребальной камеры, на расстоянии 1,8 и 0,7 м, двумя полуовалами обнаружен выкид материковой глины. Погребальная камера была
перекрыта вдоль семью неошкуренными бревнами
(отмечены остатки коры) длиной 2,8 м, шириной
0,2–0,25 м. На некоторых бревнах сохранились комели. Дерево подрубалось по кругу с оставлением
центральной части, диаметром до 0,06 м, а затем ломалось. Общая ширина перекрытия 1,75 м.
Скелет взрослого человека лежал в скорченном
положении на спине, головой на СВ, лицевой частью вверх. Руки вытянуты вдоль туловища, кисти

137

открыты, лежали ладонями вниз. Ноги, первоначально стоявшие коленями вверх, средне согнутые,
упали вправо. Ступни ровные. Череп ярко окрашен
охрой красного оттенка, остальные кости скелета
окрашены слабее (рис 5,1).
Погребенный был завернут в циновку растительного происхождения, покрывшую скелет
полностью, за исключением костей ног. Плетение
плотное, тонкое. Цвет нитей варьировал от темнокоричневого до черного. На дне погребальной камеры отмечены остатки растительной подстилки
коричневого цвета. Справа от черепа и у правой кисти лежали бесформенные куски кожи с остатками
меха.
Находок нет.
Погребение 14 (позднеямное, кенотаф). Обнаружено в ЮЗ секторе кургана, в 7,3 м к Ю и в 8,6 м
к З от репера, на глубине 2,77 м.
Погребальная камера прямоугольной формы,
(западный угол слегка закруглен), была ориентирована по линии СЗ-ЮВ. Стенки отвесные, дно ровное. Заполнение состояло из рыхлого чернозема.
Длина погребальной камеры 1,8 м, ширина- ,2 м,
отмеченная глубина 0,16 м. Скелет отсутствовал.
(рис. 3,8)
Находки: 1. В центре камеры, в придонной части заполнения, находился лепной банковидный
сосуд, усеченно-конической формы с несколько
расширяющимся устьем. Устье заглажено, край закруглен. Под венчиком к тулову были закреплены
две симметрично расположенные горизонтальные
ручки-упоры, со сквозными вертикальными отверстиями. Сосуд изготовлен из хорошо отмученного
теста с приме­сью кварца. Дно плоское, поверхность
заглаженная, цвет варьировал от темно-серого до
черного. Высота сосуда 10,5 см, диаметр венчика
13,5 см, диаметр дна 9 см. Длина ручек 3 см, ширина 1,5 см, диаметр отверстий 0,6 см. (рис. 3,7; 12,1)
Погребение 15 (неопределенное — эпохи бронзы?). Обнаружено в Ю секторе кургана, в 10,8 м к Ю
и 0,8 м к З от репера, на глубине 1,8 м. Погребение
разрушено в древности. Сохранилась лишь нижняя
часть тулова, фрагментированные кости таза и частично кости одной руки. Череп и грудная клетка
отсутствовали. Судя по сохранившейся части скелета, погребенный лежал скорченно на левом боку, по
линии СЮ. Ноги средне согнуты, ступни отсутствовали. Слева от тазовых костей беспорядочно лежали плечевая и лучевые кости pуки (рис. 3,5).
Находок нет.
Погребение 16 (неопределенное). Обнаружено
в СЗ секторе кургана, в 4 м к С и в 17,8 м к З от репера, на глубине 2,53 м.
Яма прямоугольной формы с прямыми углами
была ориентирована по линии СВ-ЮЗ. Стенки отвесные, дно ровное. В ее СВ части была вырыта еще
одна яма с отвесными стенами и ровным дном. Дли-

138

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

Рис. 5. Курган II. 5/1 — план и разрез погребения 13; 5/2 — план и разрез погребения 10; 5/3-4 — отщепы из
погребения 10 (кремень).

на ямы первого уровня 0,95 м, ширина 0,85 м, отмеченная глубина 0,37 м. Длина ямы второго уровня
0,3 м, ширина 0,85 м, глубина 0,17 м. Общая длина
ямы 1,25 м, глубина 0,54 м (рис. 3,4). Заполнение
состояло из однородного рыхлого темно-серого суглинка. Скелет погребенного отсутствовал
Находок нет.

Погребение 17 (неопределенное). Обнаружено
в СЗ секторе кургана, в 10,7 м к С и в 2,9 м к З от репера, на глубине 1,6 м. В насыпи был найден фрагмент берцовой кости. Кость не окрашена. Других
остатков скелета обнаружить не удалось. Контуры
ямы не читались.
Находок нет.

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

Рис. 6. Курган III. 1 — Общий план. 2 — Основные профили кургана.

139

140

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

Стратиграфия кургана и относительная хронология погребений
Пять стратиграфических бровок ориентированных по линии СЮ, располагавшихся на расстоянии
пяти метров одна от другой, позволили достаточно
точно установить стратиграфию курганной насыпи.
Всего было выявлено пять строительных горизонтов.
I. Западные профили I и II восточных бровок
показали, что еще до возведения кургана здесь располагался энеолитический могильник.
II. Лишь значительно позже на этом месте была
возведена первая насыпь над ямным погребением
10, что нашло отражение в профилях I вос­точной
бровки. Насыпь черноземная, несколько вытянута
по линии С — Ю, диаметром 18,6х17 м, отмеченной
высотой 2 м.
К этому времени относится, по-видимому, и
прямоугольный в се­чении кольцевой ров, несколько вытянутый по линии С-Ю, диаметром 46х45,4
м, шириной от 1,6 до 3 м, и глубиной до 0,85 м .
Курганная насыпь несколько смещена к западу от
центра площади, окруженной рвом.
III. В первой насыпи было впущено ямное погребение 9 — основное для II насыпи. При этом оно
перекрыло погребение 10 и частично срезало выкид
из него. Насыпь состояла из темно-серого суглинка
и была смещена несколько к западу. Диаметр насыпи увеличился до 22-22,7 м.
IV. Третья насыпь, возможно, относится к погребению 3, однако стратиграфически это не прослеживается. Насыпь несколько увеличила диаметр кургана
до 29,7 м, одновременно значительно смещаясь к ЗСЗ.
У северного и южного краев насыпи, в центральной и
в I западной бровке прослеживались два сегмента ровика шириной до 1,7 м и глубиной до 0,3 м. В других
бровках проследить его не удалось. Насыпь состояла из однородного темно-серого суглинка с редкими
включениями кальцинированных косточек, зафиксированных в северо-восточном секторе.
V. Погребение 13 было впущено в край западной полы III-й насыпи. Оно являлось основным для
IV насыпи. При этом IV насыпь перекрыла предыдущие древнейшие насыпи, значительно увеличив
диаметр кургана до 44-46 м, что хорошо подтверждается стратиграфией, отмеченной в профиле II западной бровки. Эта IV насыпь состояла из рыхлого
светло-серого суглинка, насыщенного в верхней части материковой глиной.
VI. Затем в юго-западную полу кургана было
впущено позднеямное погребение 14.
VII. Погребения 2, 8 и возможно 15, относятся
к эпохе бронзы.
VIII. Позднекочевническое средневековое погребение 1 является самым поздним в кургане и составляет последнюю культурно-хронологическую
группу погребений.
Погребения 16 и 17 неопределённые.

Курган III
Находился в 550 м, 345° к ССЗ от кургана I. Насыпь хорошо выделялась на поле и периодически
распахивалась. Край северной полы частично перерезался валом-межой. Высота кургана на момент
раскопок составляла 1,5 м от погребенной поверхности, диаметр насыпи 48 м.
Курган раскапывался при помощи двух стратиграфических бровок, ориентированных по линии
С-Ю. Всего в насыпи и под ней обнаружены 14 погребений, относящихся к эпохе бронзы (рис. 6,1.2)
Погребение 1 (позднеямное). Обнаружено в
восточном секторе кургана, в 0,6 м к С и в 6,9 м к В
от центра насыпи, на глубине 1,45 м от репера.
Погребальная камера прямоугольной формы
с закругленными углами ориентирована по линии
ССВ-ЮЮЗ. Стенки отвесные, дно слабо покатое
к южной стенке. Заполнение состояло из темносерого суглинка с включениями мелких древесных
угольков. Длина погребальной камеры 1,75 м, ширина 1 м, отмеченная глубина 0,08-0,15 м.
Скелет взрослого человека лежал скорченно
на левом боку, головой на ЮЮЗ. Череп разрушен,
лежал на плечевом суставе левой руки. Левая рука
вытянута вдоль туловища, открытая кисть лежала ладонью вниз. Правая рука согнута и уложена
слабо сжатой кистью у запястья левой руки. Ноги
средне согнуты. Ступни сохранились частично.
Кости слабо окрашены охрой красного оттенка. По
всему дну погребальной камеры отмечены остатки
растительной подстилки темно-коричневого цвета
(рис. 7,1).
Находки:
1. Под берцовыми костями, острием вверх лежал наконечник дротика, вытянуто-треугольной
формы, изготовленный из прозрачного темно-серого кремневого отбойника. В верхней части сохранилась округлой формы площадка. В сечение дротик
трапециевидный. Края покрыты мелкой двухсторонней ретушью. Длина 5,3 см, ширина 2-0,3 см,
толщина 0,8-0,3 см (рис. 7,5).
2. Ближе к СЗ углу погребальной камеры, в ногах погребенного стояла нижняя часть лепного сосуда, изготовленного из плохо отмученной глины с
примесью мелкого шамота. Внешняя поверхность
заглажена. Днище выделено, плоское. Цвет темносерый. Верхняя часть разрушилась, Высота сохранившейся части сосуда 3,5 см диаметр дна 9,3 см
(рис. 7,3;12,3).
Погребение 2 (ямное, центральное для первой
насыпи). Обнаружено в центре насыпи, в 0,2 м к С и
в 0,4 м, к В от репера, на глубине 2,3 м.
Погребальная камера овальной формы вытянута по линии З-Ю. Стенки покатые, частично обрушились. Дно ровное. Заполнение состояло из
рыхлoro, комковатого суглинка светло-серого цвета
с примесью древесного тлена от перекрытия.

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

141

Рис. 7. Курган III. 7/1 — план и разрез погребения 1; 7/2 — фрагмент сосуда из погребения 2; 7/3 — фрагмент
сосуда из погребения 1; 7/4 — план и разрез погребения 2; 7/5 — дротик из погребения 1 (кремень).

142

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

Рис. 8. Курган III. 1,2 — план погребения 4; 3 — план и разрез погребения 6; 4 — план и разрез погребения 5.

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

Яма перекрывалась вдоль девятью плахами
длиной 3,2 м и шириной 0,2–0,3 м. Вдоль длинных
краев перекрытие оконтуривалось отпечатками прутьев шириной 0,2 м. Длина перекрытия 3,2 м ширина 2,5 м. Длина погребальной камеры по верхнему
контуру 2,45 м, ширина 1,9 м. По дну соответственно 2,2 м и 1,6 м. Глубина 0,8 м.
Вокруг погребальной камеры отмечен выкид
материковой глины кольцевой формы. с разрывом
на ЗЮЗ шириной 2,5 м к северу и 0,8-1,5 м к востоку и югу (толщина до 0,5 м, диаметр 7 м С-Ю, и
5,8 м З-В).
Погребение ребенка разрушено. В центре ямы и
у ее северной стены концентрировались отдельные
кости: фрагменты черепа, ребра, позвонки и лучевые кости одной из рук, средне окрашенные охрой
красного оттенка (рис. 7,4)
Находки:
I. У северо-восточного угла перекрытия, на материковом выкиде, лежал фрагмент верхней части
крупного лепного сосуда. Венчик высокий, воротничковый, слабо отогнут, край закруглен. По венчику был
нанесен елочный шнуровой орнамент, разделенный
по центру горизонтальной линией. Плечики покатые,
заглажены. Тулово покрыто барботином. Изготовлен
сосуд ленточным способом из хорошо отмученного
теста с примесью шамота и крупной дресвы. Цвет
варьирует от светло-коричневого до черного. Высота
фрагмента 18 см, диаметр венчика 27,5 см (рис. 7,2)
Погребение 3 (ямное). Обнаружено в ЮЮВ
секторе кургана, в 6 м к Ю и в 2,1 м к В от репера,
на глубине 2 м. Погребальная камера прямоугольной
формы с сильно закругленными углами ориентирована по линии СВ-ЮЗ. Стенки отвесные, дно к СЗ
стенке покатое. Заполнение состояло из рыхлого
темно-серого суглинка с включениями древесного
тлена от перекрытия. Длина погребальной камеры
2,25 м, ширина 1,2 м, отмеченная глубина 0,23-0,3 м.
Скелет взрослого человека лежал скорченно на
спине, головой на СВ. Череп повернут влево и склонен к левому плечу. Правая рука незначительно согнута и уложена вдоль туловища, кисть сохранилась
частично. Левая вытянутая, кисть не сохранилась.
Ноги упали коленями влево. Ступни не сохранились.
Скелет густо окрашен охрой малинового оттенка.
Под скелетом и вокруг него отмечена растительная подстилка от светло-голубого до коричневого цвета, на которой изредка встречались крупные
древесные угли (рис. 11,1).
Находки:
I. На правой стороне груди лежал наконечник
стрелы подтреугольной формы с выемкой в нижней
части. Изготовлен из прозрачного кремня темно-серого цвета. Вся поверхность покрыта ретушью. В
сечении наконечник эллипсовидный. Длина наконечника 2,45 см, ширина 1,15 см, толщина до 0,3 см.
Глубина выемки 0,5 см (рис. 11,5)

143

Погребение 4 (неопределенное). Обнаружено
в Ю секторе кургана, в 14 м к Ю и в 0,6 м к З от
репера, на глубине 1,45 м. Каменный ящик, в плане
прямоугольной формы был сложен из вертикально
поставленных необработанных камней. Конструкция ориентирована по линии ВЮВ-ЗСЗ. Восточную
и западную стены образовывали одиночные камни
размерами от 26х12х5 см до 30х10х5 см. Cеверная и
южная, длинные стенки, состояли из трех и четырех
камней соответственно. Размеры камней варьировали от 25х10х16 см до 59х17х25 см. Сверху ящик
перекрывался небрежно брошенными камнями.
Размеры по внешнему контуру: длина 0,9х0,57 м.
По внутреннему соответственно 0,6х0,3 м, глубина
до 0,25 м.
Заполнение ящика состояло из плотного темносерого суглинка. Остатков погребенного не обнаружено. (рис. 8,1.2).
Погребение 5 (ямное, парное, центральное для
второй насыпи). Обнаружено в С секторе кургана, в
4,55 м к С и в 0,8 м к З от репера, на глубине 1, 78 м.
Погребение совершено с уровня древней поверхности, в прямоугольной яме со слабо закругленными углами. Ориентировано по линии СВ-ЮЗ.
Длина погребальной камеры 1,65 м, ширина 1,25
м, глубина 0,83 м. Погребальная камера перекрывалась вдоль бревнами длиной 2,6 м и шириной 0,13
м, посыпанных белой известью. Длина перекрытия
2,6 м, ширина 1,55 м. Стенки отвесные. Дно ровное.
Заполнение состояло из рыхлого, комковатого темно-серого суглинка с большой примесью древесного тлена от перекрытия. К северу от погребальной
камеры полуовалом отмечен материковый выкид
из ямы. Его восточный край частично лег на выкид
из погребения 2, центрального для первой насыпи.
Длина выкида 6,6 м, ширина от 0,9 до 1,95 м, толщина 0,5 м.
Погребение парное, взрослого и ребенка. Костяк взрослого человека лежал скорченно на правом
боку. Череп ориентирован на СВ повернут лицевой
частью влево и склонен к черепу ребенка. Правая
рука вытянута вдоль туловища, кисть открыта. Левая не сохранилась. Ноги средне согнуты вправо.
Справа от взрослого человека находился костяк
ребенка, уложенный скорченно на левом боку. Череп
ориентирован на СВ, повернут влево и был прижат
лбом к лбу взрослого. Руки и грудная клетка не сохранились. Ноги средне согнуты. Кости обоих скелетов обильно окрашены охрой красного оттенка.
Более интенсивно — черепные коробки (рис. 9,1).
По всему дну погребальной камеры отмечена
растительная подстилка темно-коричневого цвета с
частыми вкраплениями мелких древесных угольков
и посыпанная сверху мелом (известью). У левого
плеча и у ступни левой ноги лежали комки охры
красного оттенка диаметром 0,5 см.
Находок нет.

144

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

Рис. 9. Курган III. 1 — план и разрез погребения 9; 2 — план и разрез погребения 11;
3 — план и разрез погребения 10.

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

145

Рис. 10. Курган III. 1 — план и разрез погребения 12; 2 — сосуд из погребения 13; 3 — бронзовая подвеска;
4 — бронзовая лопаточка; 5 — бронзовая пронизка; 6 — бронзовая заклепка; 7 — план и разрез погребения 13;

146

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

Рис. 11. Курган III. 11/1 — план и разрез погребения 3; 11/2 — план и разрез погребения 7; 11/3 — височное кольцо из
погребения 8 (серебро); 11/4 — план и разрез погребения 8; 11/5 — наконечник стрелы из погребения 3 (кремень).

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

147

Рис. 12. Фотографии сосудов из погребений. 1 — сосуд из погребения 14 (к. II); 2 — сосуд из погребения
13 (к. III); 3 — фрагмент сосуда из погребения 1 (к. III); 4 — фрагмент сосуда из погребения 2 (к. III).

Погребение 6 (ямное). Обнаружено в ЮВ секторе кургана, в 8,5 м к Ю и в 2,2 м к В от репера, на
глубине 2,4 м.
Яма прямоугольной формы с сильно закругленными углами ориентирована по линии ВСВ-ЗЮЗ.
Стенки отвесные, дно ровное, Заполнение состояло
из плотного темно-серого суглинка, длина погребальной камеры 1,5 м, ширина 1,05 м, отмеченная
глубина 0,45 м.
Скелет взрослого человека лежал скорченно на
левом боку, черепом на ЗЮЗ. Череп повернут влево
и склонен к левому плечу. Правая рука сохранилась
фрагментарно и была согнута под тупым углом, луче-

выми костями по направлению к правому крылу таза.
Левая вытянута вдоль тела. Ноги резко поджаты. Кости скелета слабо окрашены охрой красного оттенка.
Под скелетом отмечена растительная подстилка
коричневого цвета с вкраплениями мелких древесных угольков (рис. 8,3).
Находок нет.
Погребение 7 (неопределеное, позднеямное?).
Обнаружено в СВ секторе кургана, в 1,2 м к С и в
4,2 м к В от репера, на глубине 2,3 м.
Погребальная камера подпрямоугольной формы
с закругленными короткими сторонами, ориентирована по линии ВЮВ-ЗСЗ. Стенки за исключением

148

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

западной, уходящей на 5 см подбоем, отвесные. Дно
с востока на запад покатое. Заполнение состояло из
темно-серого суглинка, переходившего, над скелетом, в материковую глину. Длина погребальной
камеры по внешнему контуру 1,45 м, по дну 1,5 м,
ширина 0,97 м, отмеченная глубина 0,2-0,32 м.
Расчлененный костяк взрослого человека лежал
в анатомическом порядке, черепом на ВЮВ, лицевой частью вверх. В теменной части череп был
проломлен удлиненным тупым предметом, диаметр
отверстия около 2 см. Скелет густо окрашен охрой
малинового оттенка. Под костями и вокруг них отмечены следы растительной подстилки округлой
формы темно-коричневого цвета (рис. 11,2).
Находок нет.
Погребение 8 (ямное, парное, основное для
второй насыпи). Обнаружено в СЗ секторе кургана,
в 1 м к С и в 2,85 м к З от репера, на глубине 2,02 м.
Погребальная камера прямоугольной формы
со слабо закругленными углами ориентирована по
линии СВ-ЮЗ. Стенки отвесные, покрыты плесенью, со следами землеройного орудия шириной 4 и
длиной до 25 см. Дно ровное. Заполнение состояло
из рыхлого светло-серого суглинка с вкраплениями
древесного тлена от перекрытия, Длина погребальной камеры 1,6 м, ширина 1,15 м, глубина от уровня
фиксации 0,67 м.
Вдоль яма перекрывалась бревнами. По отпечаткам бревен, удалось установить, что длина перекрытия составила 2,4 м, ширина 2,15 м.
С ЮВ и СЗ от погребения, двумя сегментами
отмечен выкид материковой глины шириной до 1,5
м и толщиной до 0,15 м. Следует отметить, что с СЗ
стороны он лег на мощный выброс чернозема толщиной до 0,7 м, частично перекрывавший материковый выкид из погребения 5.
Погребение парное.
Скелет 1 (детский) лежал скорченно на спине у СЗ
стены погребальной камеры, черепом ориентирован на
СВ, лицевой частью вверх. Руки вытянуты вдоль туловища. Ноги резко поджаты, лежали коленями влево.
Скелет 2 (детский) лежал скорченно на спине
у ЮВ стены погребальной камеры, черепом на СВ,
лицевой частью вверх. Руки вытянуты вдоль туловища. Ноги средне согнуты, лежали коленями вправо и касались колен первого скелета.
Оба скелета слабо окрашены охрой алого оттенка, черепа более обильно. По всему дну погребальной камеры отмечена растительная подстилка, от
пепельного до тёмно-коричневого цвета, с вкраплениями мелких древесных угольков (рис. 11,4).
Находки:
1. У правой височной кости первого костяка лежало височное кольцо в 1,5 оборота. Изготовлено из
круглого в сечении серебряного дрота (диаметр 0,4
см), края утолщены. Диаметр кольца 1,4 см, ширина
0,9 см (рис. 11,3)

Погребение 9 (ямное, коллективное). Обнаружено в Ю секторе кургана, в 5,6 м к Ю от репера, на
глубине 2,05 м.
Погребальная камера с уступом (ширина до 0,4
м) прямоугольной формы, со слабо закругленными
углами. Длина погребальной камеры 2,2 м, ширина
1,25 м, отмеченная глубина 0,23 м. Камера ориентирована по линии ВЮВ-ЗСЗ. На уровне уступа яма
перекрывалась вдоль бревнами. Стенки отвесные,
дно вогнутое. Заполнение состояло из рыхлого темно-серого суглинка с включениями древесного тлена от перекрытия. Погребение коллективное, состояло из трех погребенных: двух взрослых и одного
ребенка.
Скелет 1 принадлежал взрослому человеку и
лежал на спине с разворотом влево. Череп ориентирован на ЮВ, лицевой частью вверх. Правая рука
согнута и уложена частично сохранившейся кистью
на правое крыло таза. Левая согнута по направлению к позвоночному столбу. Ноги средне согнуты,
лежали коленями влево.
Скелет 2 принадлежал ребенку и лежал скорченно на спине в южной части погребальной камеры. Череп, ориентированный на ВЮВ, повернут
вправо. Руки вытянуты вдоль туловища. Ноги стояли коленями вверх. Кисти и ступни не сохранились.
Скелет 3 принадлежал взрослому человеку и лежал скорченно на левом боку в южной части погребальной камеры, в ногах первого и второго костяка.
Череп ориентирован на СЗ. Средне согнутые ноги
лежали на ногах скелета 2.
Все костяки густо окрашены охрой красного оттенка. По всему дну погребальной камеры отмечена
растительная подстилка светло-коричневого цвета с
вкраплениями мелких древесных угольков (рис. 9,1).
Находок нет.
Погребение 10 (ямное, парное). Обнаружено в
З секторе кургана, в 0,1 м к Ю и в 7,2 м к З от репера,
на глубине 2,2 м.
Погребальная камера прямоугольной формы со
слабо закругленными углами ориентирована по линии СЮ. Длина погребальной камеры 2 м, ширина
1,2 м, отмеченная глубина 0,8-0,9 м. Стенки отвесные, покрыты плесенью, со следами землеройного
орудия шириной 4 см и длиной до 15 см. Дно бугристое. Заполнение состояло из темно-серого рыхлого
суглинка с включениями древесных угольков.
Погребение парное. Скелет 1, взрослого человека, лежал скорченно на правом боку, головой на
Ю, в южной части ямы. Череп повернут лицевой частью влево. У левого крыла таза отмечено несколько фаланг пальцев. Ноги резко поджаты вправо.
Скелет 2, взрослого человека, лежал в ногах
первого, в северной части погребальной камеры,
скорченно на cпинe головой на восток. Череп слегка повернут влево. Руки вытянуты вдоль тела. Ноги
резко поджаты, лежали коленями вправо.

Раскопки курганов у с. Жюржюлешть в Нижнем Попрутье

Оба скелета равномерно, слабо окрашены охрой красного оттенка. По всему дну погребальной
камеры отмечены следы растительной подстилки
светло-коричневого цвета с редкими вкраплениями
мелких древесных угольков. (рис. 9,3).
Походок нет.
Погребение 11 (позднеямное). Обнаружено в З
секторе кургана, в 13 м к З от репера, на глубине
2,52 м. Погребальная камера прямоугольной формы
с закругленными углами ориентирована по линии
ССЗ-ЮЮВ. Стенки отвесные. Дно слабо покатое к
западной стенке. Заполнение состояло из плотного
темно-серого суглинка. Длина ямы 1,4 м, ширина
1,1 м, отмеченная глубина 0,53-0,62 м.
Скелет взрослого человека лежал скорченно
на левом боку с разворотом на грудь, головой на
ЮЮВ. Череп повернут влево. Левая рука откинута от тулова, прямая. Правая согнута под прямым
углом и уложена кистью у средней части лучевых
костей левой руки. Ноги средне-согнуты, ступни сохранились частично. Череп лежал на земляной подушке высотой 5 см (рис. 9,2).
Находок нет.
Погребение 12 (эпохи бронзы). Обнаружено в
ЮЗ секторе кургана, в 7,7 м к Ю и в 4,9 м к З от
репера, на глубине 2,2 м. Совершено в узкой прямоугольной яме ориентированной по линии СЗ-ЮВ.
Стенки отвесные, дно ровное. Заполнение состояло
из рыхлого темно-серого суглинка. Длина ямы 1,75
м, ширина 0,9 м, отмеченная глубина от уровня фиксации 0,2 м.
Скелет взрослого человека разрушен в древности. Остатки скелета находились в центре погребальной камеры. Здесь, на земляной подсыпке высотой 10 см лежали череп, лопатка, плечевая и берцовая кости. У ЮВ стены находилась нижняя челюсть,
а у северо-западной лучевая кость (рис. 10,1).
Находок нет.
Погребение 13 (ямное). Обнаружено в Ю секторе кургана, в 3,1 м к Ю от репера, на глубине 2,5
м. Погребальная камера прямоугольной формы с
закругленными углами ориентирована по линии
ВЮВ-ЗСЗ. Длина погребальной камеры 1,45 м, ширина 1,1 м, глубина 2,1 м. Стенки отвесные, дно ровное. Заполнение состояло из рыхлого темно-серого
суглинка.
Скелет погребенного не сохранился, лишь в
центральной части погребальной камеры отмечены
лучевые кости руки, и в северо-западном углу, кости ног. На дне отмечены остатки растительной подстилки светло-коричневого цвета (рис. 10,7).
Находки лежали на лучевых костях:
Пронизь, изготовленная из согнутой вдвое медной пластинки с закругленными краями. Толщина
0,15 см, длина 1 см (рис. 10,3).
Пронизь, изготовленная из медной пластинки,
толщиной 0, 1. В сечении подтреугольная, длиной

149

I см, шириной 0,5-0,6 см, диаметр отверстия 0,2 см
(рис. 10,5).
Лопаточка, изготовленная из медной пластинки. Верхний край утончен и незначительно отогнут,
нижний расплющен. В сечении пластинка прямоугольная. Длина 3,8 см, ширина 0,3-0,6 см и толщина
0,1-0,2 см (рис. 10,4).
Подвеска изготовленная из прямоугольной в сечение медной пластинки. Верхний край согнут образуя петельку каплевидной формы. Нижний край
расплющен. Длина подвески 3,4 см, ширина 0,3 —
0,6 см, толщина 0,2 см. Размеры петельки 1,2 х 0,7
см (рис. 10,6)
5. Под ЗСЗ стенкой погребальной камеры, кверху дном стоял лепной округлобокий горшок с высоко приподнятыми плечиками, с максимальным
расширением в верхней части тулова, короткой
шейкой и резко отогнутым венчиком. Дно плоское,
выделенное небольшой закраиной. Изготовлен из
хорошо отмученного теста с примесью шамота,
цвет светло-серый. Высота сосуда 16 см, диаметр
венчика 16,5 см, тулова в области плечиков 20 см,
дна 8,5 см (рис. 10,2; 12,2 ).
Стратиграфия кургана и относительная
хронология погребений.
Стратиграфические бровки довольно убедительно отразили стратиграфию кургана. Он состоял
из двух насыпей. Точно определить стратиграфическое положение каждого из впускных погребений
не представлялось возможным из-за того, что в результате активной распашки верхняя часть кургана
оказалась почти полностью срезан.
I. Достоверно установлено, что наиболее ранним в кургане является ямное погребение 2, совершенное с уровня древнего горизонта. Насыпь, возведенная над ним, состояла из плотного чернозема.
Погребальная камера и выкид из нее зафиксирован
в профилях первой бровки. Диаметр первой насыпи
составил 12 м, высота от уровня погребенной почвы
1,6 м. Погребение оказалось смещенным от центра
кургана к его северной поле.
II. Через некоторое время часть северной полы
и западная часть первой насыпи были до уровня погребенной поверхности срыты и с ее уровня захоронены два парных погребения (5 и 8,) над которыми
была возведена вторая насыпь. Это прослеживается
в северной части первой бровки, где выкид из погребения 5 частично перекры­вает выкид из погребения
2 — центрального для первой насыпи. В профилях
второй бровки первая насыпь не читалась. Вторая
бровка показала, что первоначально было совершено погребение 5 и лишь затем погребение 8, выкид
материковой глины и чернозема из которого перекрывали выкид погребения 5. Вторая насыпь увеличила диаметр кургана до 31 м. Увеличилась ли она в
высоту, определить не удалось из-за разрушенности

150

Василий ХАХЕУ, Сержиу ПОПОВИЧ

вершины кургана. Насыпь состояла из однородного
темно-серого суглинка.
III. Следующая культурно-хронологическая
группа представлена ямными погребениями I, 3, 6,
9, 10, 11, 12 и 13 впущенными во вторую насыпь
кургана, что хорошо прослеживается в обоих профилях, а погребение 10 частично прорезало выкид
из погребения 8, одного из центральных для второй
насыпи. Погребения легли двумя полуовалами в
восточную, южную и западную полы кургана.
IV. За ямными погребениями, по времени, следует расчлененное погребение 7, впущенное в центр
насыпи и прорезавшее выкид из погребения 2 (относящегося, вероятно, к периоду ранней бронзы).
V. Наиболее поздним погребением в кургане
является неопределённое захоронение в каменном
ящике, на что указывает его периферийное положение в насыпи.
***
Всего раскопаны 24 курганных погребения: 11
— ямной культуры (к. II погр. 9,10, 13; к. III погр.
2,3,5,6,8-10,13); 4 — позднеямные (к. II погр. 14;
к. III погр. 1, 7, 11); 4 — эпохи бронзы (к. II погр.
2,3,15; к. III погр 12); 1 — эпохи поздней бронзы (к.
II погр. 8); 1 — позднекочевническое (к. II погр 1) и
3 неопределенные (к. II погр. 16, 17; к. III погр. 4).
Ямные погребения. В результате исследования
курганов выяснилось что обе насыпи были сооружены над ямными погребениями 10,2, 2,3. Признаки, выявленные здесь, являются наиболее показательными для погребений, которые следуют за
древнеямными комплексами в данной территории
(Яровой 2000, 21-22). Для них характерно: скор-

ченное положение на спине, вытянутость рук вдоль
скелета, а также преобладание ориентировки на западный полукруг.
Следующую группу погребений составляют
поздние комплексы ямной культуры, которые соответствуют к так называемому «Буджакскому» варианту ямной культуры. Для погребений этой хронологической группы характерен такой устойчивый
признак, как скорченное положение на спине с наклоном на бок, либо скорченное на боку (Дергачев
1986, 83; Яровой 2000, 22-24).
Погребальный инвентарь, выявленный в ямных
погребениях обоих курганов, вписывается в общую
картину, имеюшиеся на сегодняшний день для комплексов ранней бронзы буджакской степи (Дергачев
1973, 10-11; 1986, 42-60; Яровой 1985, 76-96).
Позднекочевнические погребения. Представлены одним погребением (к. II погр. 1). Обычное
безынвентарное трупоположение на спине, череп
ориентирован на запад. Погребальная яма не прослеживалась. Скудность информативности этого погребения во многом затрудняет его датировку и этническую атрибуцию. Все же, судя по ориентировке
погребенного, оно может быть включено в тип А I,
представляющий первый период по классификации
Г.А. Федорова-Давыдова (X-XI века), характерный
для всего восточноевропейского степного региона
(Федоров-Давыдов 1966, 134). Согласно типологии
С.А. Плетневой, подобные комплексы характерны
для печенегов (Плетнева 1973, 12-20). Также затруднительна датировка подобных комплексов, которая
возможна только в широком диапазоне X-XIV вв.
(Добролюбский 1986, 33)

Библиография

Агульников 1993: С. Агульников, Курган скифской культуры у с. Манта на Нижнем Пруте. Revista Arheologică 1, 1993,
115-117.
Агульников и др. 1997: С. Агульников, В. Бубулич, С. Курчатов, Курган эпохи энеолита-бронзы у с. Крихана-Веке на
Нижнем Пруте. В сб. Древности Степного Причерноморья и Крыма VI (Запорожье 1997), 84-98.
Дергачев 1973: В.А. Дергачев, Памятники эпохи бронзы. АКМ вып. 3 (Кишинев 1973).
Дергачев 1986: В.А. Дергачев, Молдавия и соседние территории в эпоху бронзы (Кишинев 1986).
Добролюбский 1986: А.О. Добролюбский, Кочевники Северо-Западного Причерноморья в эпоху средневековья (Киев 1986).
Плетнева 1973: С.А. Плетнева, Древности Черных Клобуков. САИ, вып. Е 1-19 (Москва 1973).
Федоров-Давыдов 1966: Г.А. Федоров-Давыдов, Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов
(Москва 1966).
Яровой 1985: Е.В. Яровой, Древнейшие скотоводческие племена юго-запада СССР (Кишинев 1985).
Яровой 2000: Е.В. Яровой: Скотоводческое население Северо-Заподного Причерноморья эпохи раннего метала. Автореферат дис. д.и.н. (Москва 2000).
Agulnicov 1999: S. Agulnicov, Cercetări din epoca bronzului între Prut şi Nistru. CAANT III, 1999, 495-518.
Agulnicov, Ursu 2008: S. Agulnicov, I. Ursu, Complexe funerare tumulare din zona Prutului Inferior. Revista Arheologică S.N.
IV, 1, 2008, 61-79.
Agulnicov, Paşa 2008: S. Agulnicov, V. Paşa, Morminte eneolitice târzii din zona Prutului Inferior. Peuce S.N. VI, 2008, 29-40.
Haheu, Curceatov 1993: Cimitirul plan eneolitic de lângă satul Giurgiuleşti (considerente preliminare). Revista Arheologică 1,
1993, 101-114
Василий Хахеу, научный сотрудник, Центр археологии, Институт культурного наследия, Академия наук Молдовы,
ул. Г. Асаки 62/ 5, кв. 4а, мун. Кишинэу, Республика Молдова. e-mail: haheu.vasile@gmail
Сержиу Попович, младший научный сотрудник, Центр археологии, Институт культурного наследия, Академия наук
Молдовы, бул. Штефан чел Маре 1, мун. Кишинэу, Республика Молдова. e-mail: popovicisergiu@mail.ru

РИТУАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС ПЕРИОДА ПОЗДНЕЙ БРОНЗЫ С
ПОСЕЛЕНИЯ МОЛОГА-II В НИЖНЕМ ПОДНЕСТРОВЬЕ
Сергей АГУЛЬНИКОВ, Александр МАЛЮКЕВИЧ, Кишинэу/Одесса

Un complex ritual din perioadă târzie a epocii bronzului în asezarea Mologa II de pe cursul Nistrului Inferior.
În urma cercetărilor arheologice din anul 2000 a staţiunii pluristratigrafice Mologa-II, situată în bazinul Nistrului de Jos
(r-nul Belgorog- Dnestrovski', reg. Odesa, Ucraina), a fost supus investigaţiei un complex arheologic (groapa 21) datat
în perioada târzie a culturii Sabatinovka — începutul culturii Belozerka (sec. XII a. Chr). Aici a fost depistată înmormântarea ritualică a unei statuete, însoţită de o serie de obiecte care purtau un evident caracter sacru, propriu culturilor
Sabatinovka şi Coslogeni, la fel şi etapei timpurii a culturii Belozerka. Am insistat asupra originii şi al apartenenţii masivului tracic al respectivelor descoperiri, ca şi asupra similitudinilor evidenţiate în unele ritualuri ale populaţiei balcanice
şi celei din nord-vestul Mării Negre.
Ритуальный комплекс периода поздней бронзы с поселения Молога-II в Нижнем Поднестровье. В 2000
году в процессе раскопок многослойного памятника Молога-II в Нижнем Поднестровье (Белгород-Днестровский
р-н, Одесская обл. Украины) был исследован археологический комплекс (яма 21) позднесабатиновскогораннего белозерского периода (XII в. до н.э). В комплексе отмечено ритуальное захоронение антропоморфной
статуэтки в сопровождении глиняных вотивных изделий и керамики позднего бронзового века, характерной
как для культуры Сабатиновка, так и для Кослоджень, а также для раннего этапа белозерской культуры.
В данной работе указывается на раннефракийское происхождение данного обряда и его связь с некоторыми
обычаями современного населения Балканского полуострова и Северо-Западного Причерноморья.
The Late bronze ritual archaeological complex from the settlement Mologa-II in the Lower Dniestr territory.
The archaeological complex (the pit number 21) of Late Sabatinovka — Early Belozerka period (XII century B. C.) from
the multilayered monument Mologa-II (Belgorod-Dniestrovsk District, Odessa Region, Ukraine) was explored during
the field campaign 2000. The complex represent a ritual burial of an anthropomorphic figurine combined with votive
artifacts and pottery belonging to late Bronze Age, which are characteristical for both Sabatinovka and Coslogeni cultures, as well as for early stages of Belozerka culture. An early Thracian origin of the described rite is suggested in the
paper and discussed its relationship with some customs of modern people from Balkan Peninsula and North-Western
Black Sea area.
Key words: the ritual archaeological complex, multilayered monument Mologa-II, cultures Sabatinovka,
Раскопки многослойного памятника МологаII, Белгород-Днестровского р-на Одесской области
Украины ведутся уже более 30 лет. Памятник располагается на правом возвышенном берегу Днестровского лимана в 0,5 км к северу от с. Молога (рис.1,12). За время раскопок на памятнике был исследован
целый ряд археологических объектов в диапазоне
от античности вплоть до позднего средневековья
(рис.1,3). Были изучены различные жилые, культовые и погребальные комплексы, представленные
преимущественно античностью, начиная с эпохи
эллинизма, заканчивая позднеантичным-римским
периодом. В процессе исследования поселения и
могильника римского времени у с. Молога (Гудкова
1976, 319-320; Гудкова 1977, 285), местами встречались керамические и хозяйственные комплексы эпоRevista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 151–163

хи поздней бронзы, в частности позднесабатиновского времени. Эти комплексы не прослеживались
в качестве отдельно выраженного слоя, так как располагались по всей площади культурного горизонта
данного памятника. Большая часть материалов, эпохи поздней бронзы, полученных в результате раскопок в 70-80 гг. XX столетия, была опубликована
(Черняков 1984, 48-56). Коллекция керамики позднего бронзового века с поселения Молога-II, была достаточно значительна и насчитывала более 800 фрагментов, принадлежащих примерно 130 сосудам. На
основании анализа керамического комплекса было
установлено, что позднебронзовый горизонт многослойного поселения относится к позднему этапу существования сабатиновской культуры в Северо-Западном Причерноморье (Черняков 1984, 54-55). Как

152

Сергей АГУЛЬНИКОВ, Александр МАЛЮКЕВИЧ

отмечалось выше, находки периода поздней бронзы встречались как в культурном слое, значительно
поврежденном сооружениями античной эпохи и
позднего средневековья, так и в закрытых комплексах-хозяйственных ямах. Как правило, это были ямы
колоколовидной формы расширяющиеся ко дну, заполненые керамикой, обломками каменных и костяных орудий, костями животных, золой и пеплом.
Керамика эпохи поздней бронзы с поселения Молога-II по основным свом характеристикам
(структура теста, масса, примеси, обжиг, орнамент,
обработка по сырой глине и после обжига) представляет собой единый археологический комплекс
и связана с довольно непродолжительным сроком
существования данного поселения. Основное место
занимала кухонная керамика (87%) изготовленная
из довольно грубой массы с добавлением песка, шамота, дресвы и растительных примесей с внешней,
поверхностью желто-коричневого или оранжевого
цвета, внутренняя поверхность имела черный или
черно-серый цвет. Кухонная посуда была представлена баночными сосудами, горшками различных форм, зачастую украшенных под венчиками
гладким или расчлененным валиком, сковородками
с вертикальным бортиком и плоскими крышками.
Столовой посуды позднего бронзового века с поселения Молога-II значительно меньше (13%). Она
отличалась мелкоструктурной массой, хорошим обжигом, тонкими стенками и тщательной залощенностью внешней поверхности. Цвет внешней поверхности варьировал от серого до красно-оранжевого.
Столовая посуда была представлена одноручными
черпаками, цилиндрошейными кубками, чашами и
мисками (Черняков 1984, 48-50).
По наблюдениям специалистов некоторые керамические формы памятника Молога-II и их орнаментальные мотивы имели сходство с материалами
культуры Кослоджень в Нижнем Подунавье (Черняков 1985, 55).
В 2000 году в раскопе VII -7 (рис.1,4) была выявлена яма (комплекс 21), устье которой четко прослежено с уровня материка на отметке — 1,1 м. В
юго-восточном секторе над устьем находилось несколько небольших, возможно, маркировавших яму
на поверхности камней. Яма круглая в плане и куполообразная в разрезе с невысокой цилиндрической горловиной (рис.2,6). Борта полусферической
формы четким углом переходят в слегка прогнутое
дно. Диаметр устья 1,3 м. Яма расширялась ко дну.
Дно несколько овальной формы было вытянуто по
линии запад-восток на 2,2 м, а с севера на юг на 2,0
м. Вследствии чего подбой, отмеченный у стен западного сектора более глубокий чем у восточного.
Глубина ямы от уровня фиксации составляла 0,85 м.
Нижняя половина ямы была заполнена плотным грунтом, состоящим из коричневой глины с небольшими локальными включениями золы. Верхняя

часть ямы засыпана желтой глиной, с вкраплениями
серого чернозема. На дне ямы по центру находился
камень округлой формы (галечник) с обработанной
поверностью (растиральник?), имевший следы длительного пребывания в огне. Поверхность была перекалена до коричневатого цвета. Несколько более
маленьких камней известняка и отдельные кости
животных были разбросаны по всей площади дна
ямы. Кости принадлежали собакам, в количестве не
менее 3 особей.
Группа материалов, относящихся к культовому
комплексу позднего бронзового века, находилась в
заполнении, на уровне 20 см выше дна ямы. Основу тризны или приношения составляло скопление
керамики сабатиновского облика, представленное
фрагментами минимум 12 сосудов. В западном секторе ямы имелось скопление из 16 специфических
изделий из грубой, обоженной до красного цвета
глины. Это небрежно выделанные вручную глиняные вотивные хлебцы, различных форм и конфигураций. Некоторые из них, продолговатые, имели
заостренные окончания, другие же были овальные
либо округлые. Но на всех изделиях имелись специально выполненные грубые пальцевые вдавления
в виде округлого или продолговатого углубления.
Еще одна группа таких изделий (пять целых и четыре фрагментированных) это округло-плоские лепешки с пальцевым углублением по центру. Одно
из изделий выполнено в виде примитивной модели
лодки или-же светильника. Следует отметить, что
скопление хлебцов и лепешек перекрывало еще
одно глиняное изделие, представлявшее собой стилизованную антропоморфную статуэтку. В верхнем
слое заполнения, практически в устье, по центру
ямы располагалось несколько крупных непрофилированных обломков глиняной жаровни. Здесь же
обнаружены несколько камней с грубо обработанными сторонами, речная галька и небольшое скопление костей животных.
Керамика: В комплексе ямы 21 было найдены
фрагменты и целые формы от 12 керамических изделий.
1. Сосуд горшковидной формы с несколько раздутым в нижней трети туловом сужающимся к коническому горлу с коротким отогнутым венчиком.
Ниже венчика горло сосуда было орнаментировано
узким подтреугольным в сечении валиком, оттянутым от корпуса, на котором, в свою очередь, имелись налепы подтреугольной формы, обращенные
вершинами кверху. На месте максимального расширения тулова, в нижней трети сосуда, имелся пластический орнамент в виде горизонтальных налепов налепов треугольной формы, также обращеных
вершинами кверху. Там же имелся налепной валик,
расположенный дугообразно, окончаниями вниз,
образующий т.н. «овы». Поверхность сосуда светло-коричневого цвета, заглаженная, а местами залощенная. Тесто в изломе черного цвета с примесью

Ритуальный комплекс периода поздней бронзы с поселения Молога-II в Нижнем Поднестровье

Рис. 1. 1 — Географическое расположение памятника Молога-II. 2 — Ситуационный план.
3 — План поселения Молога-II. 4 —План раскопа VII -7, 2000 года, на поселении Молога-II.

153

154

Сергей АГУЛЬНИКОВ, Александр МАЛЮКЕВИЧ

мелкого шамота. На внешней поверхности имелись
пустоты от выгоревших зерен злаков. Внутренняя
поверхность темно-серого цвета также тщательно
заглажена и залощена. Размеры сосуда: высота —
30 см., диаметр венчика — 19 см., диаметр тулова
(макс.) — 28,5 см (рис.2,7).
2. Чаша с корпусом усеченно-конической формы с плоским дном, несколько округленным туловом плавно переходящим в прямое, цилиндрическое
горло с выделенным заглаженным венчиком. Горло
отделено от корпуса тонким подтреугольным в сечении валиком. Внешняя поверхность серо-коричневого цвета, хорошо залощенная. Тесто в изломе
черного цвета, плотное мелкоструктурное с включением мелкотолченого шамота и песка. Размеры
сосуда: высота-15,8 см., диаметр дна — 9 см., макс.
расширение тулова — 23,8см (рис.2,5).
3. Горшок с округленным туловом и цилиндрическим горлом, отделенным от тулова уступом.
Большая часть тулова и дно отсутствуют. Венчик,
заглаженный, отогнут во внешнюю сторону. Внешняя поверхность красно-коричневого цвета с подпалинами коричневого и черного цвета. Внешняя поверхность хорошо залощена, с внутренней стороны
отмечается залощенность в верхней части горловины. Тесто в изломе однородное мелкоструктурное
без примесей, за исключением мелких кусочков
слюды и песка. Размеры сосуда:диаметр венчика26см, диаметр тулова (сохр.)-29-30см (рис.3,7).
4. Горшок с округлым туловом, выделенной
шейкой и «S”-видно изогнутым венчиком, расширяющимся кверху (дно отсутствует). Внешняя поверхность темно-серого цвета со следами копоти,
хорошо заглаженная и частично залощенная по плечикам и на шейке. На поверхности имеются следы
выгоревших злаков. Внутренняя поверхность сосуда
также заглаженная и частично залощенная. Тесто в
изломе черного цвета, отмученное с примесью мелкотолченого шамота. Обжиг сплошной рвномерный.
Размеры сосуда: высота (сохр.)-7,8 см., диаметр тулова- 15,2 см., диаметр венчика-15 см (рис.2,1).
5. Горшковидный сосуд биконической формы с
туловом максимально расширяющимся посередине
с резко отгнутым во внешнюю сторону краем венчика. Поверхность хорошо заглажена, частично залощена как внутри так и снаружи. Внешняя поверхность светло-коричневого цвета с темно-коричневыми и черными подпалинами. Внутренняя поверхность неровная, бугристая, черного цвета. Тесто в
изломе черного цвета с примесью мелкотолченого
шамота. Дно отсутствует. Диаметр тулова-16,2 см,
диаметр венчика-13 см (рис.2,4).
6. Фрагмент венчика от горшка, орнаментированного треугольным в сечении валиком. Поверхность светло-коричневого цвета, внутренняя поверхность серого цвета, слегка шероховатая. Тесто в
изломе черного цвета с примесью шамота и мелко-

толченого камня (кварц) и песка. Реконстрируемый
диаметр венчика-24см (рис.3,11).
7. Фрагмент венчика от горшка, орнаментированного треугольным в сечении валиком с выделенным отогнутым венчиком. Внешняя поверхность
светло-серого цвета с черными и коричневыми подпалинами. Обжиг сквозной, равномерный. Поверхность тщательно заглажена и подлощена изнутри и
снаружи. Тесто в изломе черного цвета с примесью
мелкого шамота и дресвы. Реконстрируемый диаметр венчика-24см (рис.3,9).
8. Фрагмент венчика прямостенного кухонного
сосуда (банки?) со слабо отогнутым во внешнюю
сторону венчиком и оттянутым от корпуса треугольным валиком. Внешняя поверхность серо-коричневого цвета со следами расчесов пучком травы,
заглаженная. Внутренняя поверхность серого цвета,
тесто в изломе черного цвета с примесью мелкого
шамота и сухой глиняной крошки. Реконстрируемый диаметр венчика-24см (рис.3,8).
9. Фрагмент верхней части горшка с широко
открытым устьем орнаментированным гладким
выделенным валиком подтреугольной в сечении
формы, оттянутым от стенки сосуда. Поверхность
интенсивно-черного равномерно заглажена изнутри и снаружи. Тесто в изломе черного цвета с примесью шамота и сухой глиняной крошки. Размеры
сосуда: высота(сохр.) — 4,4 см., диаметр венчика —
11,8см., диаметр корпуса-10,5 см (рис.3,10).
10. Дно лепного сосуда (горшок?, миска?) на
выделенном кольцевом подоне с закраиной и небольшим уступом. Внешняя поверхность светлокоричневого цвета с розовым оттенком и черными
подпалинами. Тесто в изломе однородное светлокоричневого цвета. Диаметр дна-12см (рис.3,13).
11. Нижняя часть лепного сосуда (горшка) на
плиточном кольцевом поддоне. Поверхность светло-коричневого цвета с розовым оттенком и черными пятнами. Тесто в изломе однородное, светло-коричневого оттенка. Диаметр дна -11,5 см, диаметр
тулова (сохр.)-16,5 см (рис.3,14).
12. Край переносной жаровни или сковороды,
с закругленным заглаженным внутрь краем устья.
Поверхность розово-бежевого цвета, тесто в изломе
красновато-розового цвета переходящего посередине в темно-серый. Тесто очень легкое, гигроскопичное с большой примесью органики в отощителе
(полова?) (рис.3,12).
13. Чаша-миска усеченно-конической формы с
оттянутым от корпуса треугольным в сечении валиком, подлощенной поверхностью светло-серого
цвета, с примесью шамота в тесте черного цвета.
Размеры: Диаметр венчика 18см (рис. 2,2)
Индивидуальные находки: 1. Растиральник —
пест овальной формы (часть отбита) выполненный
из светло-серого кварцита. Поверхность закопчена
и обожжена, носит следы пребывания в огне и ис-

Ритуальный комплекс периода поздней бронзы с поселения Молога-II в Нижнем Поднестровье

Рис. 2. Находки из ямы 21:1-5,7-керамика. 6-план и профиль ямы 21.

155

156

Сергей АГУЛЬНИКОВ, Александр МАЛЮКЕВИЧ

пользования. Размеры изделия 7,5 х 4,2 см (рис.3,6).
Вотивные и антропоморфные глиняные изделия: 1. Антропоморфная статуэтка. Представляла собой фигурку вылепленную из глины по составу сходному с хлебцами. Фигурка имела подпрямоугольное
основание, выделенный головной выступ округлой
формы, несколько оттянутый от корпуса вверх. Конечности (руки) выполнены стилизованно: правая в виде
стилизованного налепа вытянута вперед, а левая, более схематичная, несколько прижата к туловищу. На
туловище, имевшем вытянутую подпрямоуголную
форму, схематично изображен изгиб спины с постепенным расширением корпуса к условным ягодицам.
Нижняя часть статуэтки плоская, что предполагает ее
установку в вертикальном положении. Поверхность
статуэтки красно-коричневого цвета, заглаженная, тесто в изломе однородное, черного цвета.
Размеры: высота-9,5 см, ширина в средней части
— 4см, в нижней — 4,6 см, размеры головного выступа 1,6 х 2 см, размеры правой руки 2,5 х 2,3 см
(рис.4,5)
Подавляющее большинство вотивных глиняных
изделий из ямы 21 представлено т.н. «хлебцами».
характерными для позднебронзовых культур Северо-Западного Причерноморья.
2. Хлебец неправильной округлой формы с выдавленным посередине каплевидным отверстием.
Размеры 6 х 5 см (рис. 4,1).
3. Хлебец неправильной округлой формы с отверстием посередине.
Размеры: Диаметр изделия-5см, диаметр отверстия-2,5 см (рис. 4,2).
4. Хлебец вытянутой продолговатой формы
с заостренными окончаниями и углубленным отверстием посередине, выполненным заостренным
предметом. В сечении отверстие имеет коническую
форму. Размеры 9 х 4,5см (рис. 4,3).
5. Хлебец неправильной овальной формы, несколько сужающийся к одному из окончаний. Размеры 6,5 х 4 см (рис. 4,4).
6. Хлебец неправильной округлой формы, одна
из сторон которого ровно срезана и имеет посередине округлое пальцевое отверстие.
Размеры: диаметр изделия 5,8см, ширина-3,8см,
диаметр отверстия-2,5см (рис. 4,6).
7. Хлебец продолговатой овальной формы, несколько утолщенный посередине. Размеры: 7,5 х 1,5 см.
8. Хлебец продолговатой овальной формы с заостренными окончанием и овальным «обухом», несколько напоминающий форму топора-молота. Посередине имелось несквозное отверстие овальной
формы. Размеры: 11,5 х 5,5 см (рис.4,8).
9. Хлебец продолговатой овальной формы с горизонтальным овальной формы вдавлением посередине. Размеры: 11,8 х 4,2 см (рис.4,9).
10. Хлебец продолговатой овальной формы, несколько сужающийся к одному из окончаний. По-

верхность красно-коричневого цвета, перехлдящего
в оранжевый. На внешней поверхности имелись 2
несквозных прокола выполненных скорее всего деревянным, прямоугольным в сечении предметом.
Один из наколов размерами 4,5 х 1, выполнен по диагонали к корпусу изделия, следующий, внутренний
прокол. Размеры: 10,5 х 4,6 см ( рис. 4,11).
11. Хлебец неправильной овальной формы с
пальцевым отверстием посередине. Размеры: 7,2 х
5см, толщина 3,5см (рис.4,2).
12. Хлебец продолговатой овальной формы с закругленными окончаниям.Размеры: 11 х 4см (рис.3,1).
13. Хлебец продолговатой овальной формы, сужающийся к несколько заостренным окончаниям.
На одном из окончаний имелись следы несквозных
косых наколов. В боку изделия имелось нескозное
отверстие округлой формы диаметром 1 см. Размеры: 10,4 х 3,5 см (рис.3,3).
14. Хлебец неправильной округлой формы
с несквозным отверстием посередине. Размеры:
диаметр-5,8см, диаметр отверстия-1,5 см (рис.3,2).
15. Хлебец неправильной округлой формы с отверстием посередине, коническим в сечении. Размеры: диаметр 5,5 см, диаметр отверстия-1см (рис.3,5).
16. Хлебец вытянутой овальной (ладьевидной)
формы с продолговатым горизонтальным вдавлением посередине. Размеры: 12 х 4,5 см, толщина-4см
(рис.4,9).
Практически все глиняные изделия имели грубо заглаженную внешнюю поверхность красно-коричневого цвета, покрытую большим количеством
пустот от выгоревших злаков и половы. Остатки
злаков и растительной органики фиксировалось
как снаружи так и внутри глиняных изделий.Тесто
имело плотный, тяжелый состав без специально
внесенного отщителя. Перед обжигом все глиняные предметы были вывалены в полове и соломе
для предотвращения расползания при значительной
температуре. Тесто в изломе хлебцов имело черный
цвет. Обжиг равномерный, сквозной.
В целом керамика происходящая из комплекса
ямы 21 на памятнике Молога-II соответствует позднесабатиновскому-раннему белозерскому периоду в
Северо-Западном Причерноморье. Традиционно ее
следует разделить на условно-кухонную и условно
столовую.
К условно-кухонной посуде относятся, в первую очередь, фрагменты стенок горшков с валиковой орнаментацией, к-х в яме 21 имелось не менее
4-х. К серии кухонных можно отнести 2 профилированных неорнаментированных горшка, один из
которых имеет выделенную цилиндрическую шейку, отделенную от тулова уступом (рис.3,7) и горшок с S-видным профилем (рис.3,1). К кухонной
посуде без сомнений следует отнести и фрагмент
бортика жаровни, а также придонную часть крупного горшка.

Ритуальный комплекс периода поздней бронзы с поселения Молога-II в Нижнем Поднестровье

Рис. 3. Находки из ямы 21:1-5-глиняные «хлебцы». 6-каменный пест-растиральник, 7-14- керамика.

157

158

Сергей АГУЛЬНИКОВ, Александр МАЛЮКЕВИЧ

Рис. 4. Находки из ямы 21: 1- 4, 6 -11-глиняные «хлебцы», 5-антропоморфная статуэтка.

Ритуальный комплекс периода поздней бронзы с поселения Молога-II в Нижнем Поднестровье

К условно-столовой посуде из ямы 21 можно
отнести чашу, украшенную валиком и фрагмент
ручки с умбоном-навершием от чаши или черпака. Но тем не менее, часть керамики относимой к
условно кухонной, более соответствует по технике
обработки поверхности к категории условно-столовой. Так сосуд (1) имел тщательно залощенную поверхность и относительно однородное отмученное
тесто, в свою очередь также хорошо залощенную
поверхность имели неорнаментированные горшки,
Оба они тонкостенные с однородной массой пасты.
В тех случаях, когда на стенках сосудов фиксируется валик, отмечается следующая особенностьюво всех 4-х случаях валик не является налепным,
а оттянут от стенки сосуда, при этом он достаточно
тонкий и имеет в сечении подтреугольную форму.
Все вышеперечисленные признаки свойственны
керамике позднесабатиновского-раннебелозерского
периода, когда на кухонной посуде стенки и валики утончаются, при этом доминирует подтреугольная в разрезе форма налепных валиков (Ванчугов
1990, 84-85). К категории условно-кухонной посуды следует отнести сосуд (1) представляющий собой горшок тюльпановидной формы с округлыми
боками и незначительным расширением в средней
части, украшенный горизонтальными налепами на
корпусе и полуовальным подковообразным налепом в виде т.н. «ов». На шейке сосуда также имелся горизонтальный валик, треугольный в сечении,
украшенный в свою очередь оттянутыми от него в
сторону подтреуголными выступами (рис.2,7). Подобная форма и орнаментация сосудов свойственна
кухонной керамике культуры Кослоджень. Сосуды
аналогичных форм и пропорций со сходной орнаментацией отмечены на позднебронзовых памятниках Нижнего Подунавья-Улму, Султана, Градиштя-Кослоджень (Morintz 1978, 141, fig.72, 6, 9; 134,
fig. 73, 6-8; 137, fig. 75,7-9). Сосуд (3) (рис. 2,4) биконической формы и небольших размеров из ямы
21 также имеет аналогии в культуре Кослоджень на
поселении Доробанцу (Florescu 1991, fig. 80-A, 9),
за исключением того что найденный на данном памятнике сосуд имел вертикальные налепные ручки и
был украшен по корпусу подковообразным налепом.
Фрагмент черпака с цилиндрическим умбоном на ручке (рис. 2,3) свойственен поздней фазе
культуры Кослоджень, отдельные экземпляры подобных черпаков известны на памятнике Лупшану
на Нижнем Дунае. (Morintz 1978. 141, fig. 80,6). В
Днестровско-Дунайском междуречье аналогичное
украшение ручек чаш и черпаков отмечается в материалах Новоселицкого зольника (Тощев, Черняков
1986, 127, рис. 6, 35, 37,47). Подобные черпаки-чаши были найдены и в предыдущих раскопках и на
поселении Молога-II (Черняков 1984, 42). Не имеет
прямых аналогий в сабатиновской культуре чаша
с усеченно-коническим корпусом, выделенным гор-

159

лом и валиком по венчику (сосуд 2)(рис.2,5). Данная
форма чаш не свойственна и Нижнедунайским позднебронзовым культурам. Чисто морфологически
подобная форма присуща чашам-черпакам с вертикальными петлевидными ручками, но наличие горизонтального подтреугольного валика и цилиндрическая короткая шейка представляют подобную форму
чаши достаточно уникальной. В определенной степени чаши аналогичных форм присутствуют в белозерской культуре, но и там нигде не фиксируется наличие валика на сосудах данного типа. Такая форма
кухонной утвари как жаровни, свойственна в первую
очередь сабатиновскому периоду в регионе и являются довольно частой находкой в жилых комплексах (Березанская и др. 1986, 97). Достаточно редкой
формой является и коническая чаша с валиком посередине корпуса (рис. 2,2) Но в целом, керамика из
ямы 21 и отмеченные отдельные типы посуды имеющие аналогии среди поздних комплексов культур
Кослоджень и Ноуа, позволяют отнести данный объект к кругу памятников позднесабатиновского периода и датировать его концом XII в. до н.э. Вместе с
тем, керамика подходящая под категорию «условнокухонной» из ямы 21 отличается очень тщательной
обработкой внешней а в ряде случаев и внутренней
поверхности. Подобное качество обработки поверхности кухонных сосудов, а также изменение формы
налепного валика свойственны переходному периоду от сабатиновской к белозерской культуре (Ванчугов 1990, 84). Горшки (сосуды 3-4) соответствуют
выделяемым В.П. Ванчуговым II-му и IV-му типам,
которые являются наиболее характерными для кухонной керамики белозерских поселений Северо-Западного Причерноморья (Ванчугов 1990, 65). Эти
находки ставят под определенные сомнения выводы
о сугубо сабатиновской принадлежности памятника
Молога-II (Черняков 1984, 55-56). Находки горшков
с уступом на месте перехода тулова к горлу, а также
горшков с S-видной формой венчика не свойственны сабатиновской культуре и также не имеют аналогий на памятниках финальной бронзы Нижнего
Подунавья. Эти керамические формы появляются в
северопричерноморских степях только на I-м раннебелозерском этапе позднего бронзового века (Агульников 2005, 89) и свойственны всему периоду существования белозерской культуры в ДнестровскоДунайском междуречье. Подобные формы кухонной
посуды имели место на белозерских памятниках
Нижнего Поднестровья, таких как Тудора (Тудорово) (Мелюкова 1961, 113-124) Чобурчиу (Чобручи)
(Агульников, Чеботаренко 1990, 90-99), Кэплань-I
Ла-Юрт (Агульников, Паша, Попович 2009, 5-13;
124-129). Но в целом, согласно керамическому материалу, комплекс ямы 21 на памятнике Молога-II
достаточно уверенно можно датировать позднесабатиновским-раннебелозерским периодом — XII в.до
н.э.

160

Сергей АГУЛЬНИКОВ, Александр МАЛЮКЕВИЧ

Ритуал: В яме 21 было отмечено скопление глияных изделий самых разнообразных форм, которые,
в свою очередь, перекрывали небольшой горкой
уложенную под ними антропоморфную фигурку.
Пластика из ямы 21 представлена изделиями из обожженой глины, часть которых представляет достаточно хорошо известные в культурном комплексе Ноуа-Сабатиновка-Кослоджень хлебцы и лепешки.Так
скопления хлебцов имели место на Новоселицком
зольнике, где им придавались самые разнообразная
формы (Тощев, Черняков 1986, 129, рис. 6, 8). На поселении позднего бронзового века Кэушень хлебцы
неправильной округлой формы с пальцевыми вдавлениями образовывали 3 скопления, расположенные
в форме равнобедренного треугольника (Агульников,
Левинский 1990,74-76). Достаточно редкими находками являются 2 глиняные модели орудия (рис. 4,
3,8), представляющие собой скорее всего имитацию
«молота». 2 хлебца вытянутой овальной формы с
ложбиной посереди, возможно являются моделями
лодки. Вызывает интерес «хлебец» со несквозным
глубоко углубленным отверстием для насаживания
на деревянную палочку, имитирующий, скорее всего, определенную мясную пищу на вертеле (рис.
4,11), хотя, такое-же узкое несквозное отвестие для
насаживания имелось и одном из «молотов» (рис.
4,8). Следует отметить, что в результате предыдущих раскопок в позднебронзовых материалах памятника Молога-II была отмечена всего одна находка
глиняного хлебца (Черняков 1984, 52, рис. 1,15). Не
исключено, что в данном ритуальном комплексе подобные изделия имитировали присутствие мясной
«кровавой» тризны. Наряду с керамикой и каменным
орудием (пестом-растиральником) данные изделия
являлись «сопровождающими» для захоронения
глиняной фигурки человека. Здесь следует упомянуть о том, что находок глиняных антропоморфных
и зооморфных скульптур культурного горизонта Ноуа-Сабатиновка-Кослоджень известно крайне мало.
Наиболее близкими аналогиями находки из Мологи
являются 2 антропоморфные фигурки, происходящие с поселения культуры Ноуа Николень в Запрутской Молдове (Florescu 1991, 267, fig. 95-A, 2-3). При
этом одна из фигурок из Николень выполнена весьма
реалистично с ярко выраженными мужскими половыми признаками. На ней, также как и на фигурке из
ямы 21 из Мологе одна из рук прижата к «туловищу»,
а другая несколько вытянута в сторону (рис. 5,2) В
другом известном случае на сабатиновском поселении Новокиевка на Херсонщине, в Нижнем Поднепровье, в специально выполненном углублении (яма
18) была захоронена глиняная фигурка медведя обложенная сверху 12 сильно стилизизованными фигурками людей, выполненными из плохо обожженой
глины, но имевшими плоские основания для вертикальной установки (рис.5,3) (Gerškovič 1999, 90.Taf.
36. 1-12). Там-же, на поселении Новокиевка в ямке,

выполненной в полу жилища 6, была обнаружена
глиняная фигурка свиньи (рис. 5,1), которая была
перекрыта различными глиняными изделиями-лепешками, хлебцами (рис. 5,5), вальками дисковидной (рис. 5,4) и округлой формы изготовленными
из плохо обожженой глины (Gerškovič 1999, 90. Taf.
37. 1-4). По мнению автора раскопок в данных случаях имело место ритуальное захоронение фигурок
животных связанное с обрядами охоты (медведь) и
животноводства (свинья). В нашей ситуации, в комплексе ямы 21 поселения Молога-II, также имело
место ритуальное жертвоприношение, но, в данном
случае скорее всего имела место имитация либо замена глиняной фигуркой человеческого жертвоприношения, возможно бытовавшего в более ранний период. Как упоминалось выше, человеческая фигурка
перекрывалась не только глиняными изделиями,
имитирующими пищу и орудия, но и фрагментами
предварительно разбитой керамики, каменным орудием и слабо обработанными камнями. Далее над
местом жертвоприношения разводился огонь, в который были брошены кости жертвенных животных, в
данном случае не менее 3 собак.
Таким образом яма 21 представляла собой результат достаточно сложного обряда, связанного
с целым комплексом магическо-ритуальных действий. Вероятнее всего, данная тризна могла имитировать либо ритуальное человеческое жертвоприношение, либо культовое захоронение определенного божества, которое в современной этнографии
дошло до настоящего времени в виде обычая «похорон Калояна». В засушливые годы жители Балканского региона и Северо-Западного Причерноморья — Болгарии, Румынии, Молдовы, юга Одесской
области Украины торжественно хоронили глиняную фигурку мифического существа-Калояна (в
нек. селах южных регионов Молдовы-Папаруды
или Германчу), духа или божества вызывающего
дождь (Дыханов 2003, 441). Следует отметить, что
фигурку мужского пола, ок. 20 см в высоту, лепили
из глины и грязи смешанных с половой. При этом,
на импровизированных «похоронах» производился
целый ряд ритуальных действий и приношений в
виде продуктов сельского хозяйства-сыра, лепешек,
хлеба и пр. Как правило, данным обрядом в сельской местности занимались молодые женщины и
дети (Дыханов 2003, 439-442). Вполне допустимо,
что комплекс ямы 21 в Мологе, служил в ритуально-магических целях подобного плана. Но если в
ритуальных комплексах на поселении Новокиевка
в приношениях явно угадывается охотничье-скотоводческая культовая тематика (фигурки медведя и
свиньи) то Моложский комплекс, судя по виду и характеру приношений носит явный земледельческий
характер. Обычай ритуального захоронения глиняной фигурки является наиболее архаичной традицией, связанной с древнейшими формами зем-

Ритуальный комплекс периода поздней бронзы с поселения Молога-II в Нижнем Поднестровье

161

Рис. 5. Аналогии: 1 — зоомoрфная статуэтка из Новокиевки (по Gerskovici 1999), 2 — антропоморфная статуэтка
из Николень (по Florescu 1991), 3 — антропоморфная статуэтка, 4-5 «хлебцы» из Новокиевки (по Gerškovič 1999),
6-8, антропоморфная статуэтка и находки с поселения Буюканий-веке (Ст.Боюканы), (по Агульников, Ткачук
1990). 9-12 — антропоморфные статуэтки из Бабадага (по Jugănaru 2005).

162

Сергей АГУЛЬНИКОВ, Александр МАЛЮКЕВИЧ

леделия и вызовом дождя в засушливые периоды
года. Аналогичные традиции фиксируются у самых
разных народов мира и поныне (Толстые 1978, 112,
152-153; Рикман 1984, 30-34). Но более всего они
типичны для населения Балканского полуострова,
бассейна Среднего-Нижнего Дуная и в Северо-Западном Причерноморье, а именно в зоне где с периода неолита фиксируется становление древнейшего
в Юго-Восточной Европе земледелия. Учитывая
климатические условия данных регионов, где климат близок к резко-континентальному а весна и лето
крайне засушливы, наиболее активно эта традиция
проявляется в Северо-Восточной Добрудже, Мунтении, Борогане, Буджакской степи, Запрутской Молдове, в центре и на севере современной территории
Республики Молдова, а также на Буковине (Рикман
1984, 30-34; Băiescu 2001, 144-145).
Но если рассматривать вышеуказанную территорию, где отмечается применение данного обряда
с археологической точки зрения, то она полностью
совпадает с зоной распространения памятников
культурного комплекса Ноуа-Сабатиновка-Кослоджень позднего бронзового века. Истоки происхождения культа Калояна следует искать и в раннеземледельческих верованиях Передней Азии в
связи с культами природы, связанными с процессом
вегетации растений, которые периодически «умирают» в осенний период и «воскресают» весной. У
различных народов Юго-Восточной Европы и Передней Азии эти божества имели разные имена. Но
наиболее приемлемым аргументом для территории
Северо-Западного Причерноморья является культ
Диониса, зародившийся у древних протофракийцев,
а затем трансформирующийся в греческую мифологию (Pop 1989,146-150). Гибель и воскрешение Диониса отождествлялось древними людьми с природными процессами, чередовавшимися в зависимости
от времени года (Лосев 1957,165-166). Учитывая тот
факт, что культурный комплекс Ноуа-Сабатиновка-Кослоджень относится исследователями к протофракийским (Morintz 1977,1465-1488), то вполне
реально проявление этой традиции и у племен позднего этапа сабатиновской культуры, обитавших в
конце II тыс. до н.э по берегам Днестровского лимана. С другой стороны, появление культов и обычаев
«дионисийского» облика в сабатиновской культуре
можно связать с продвижением фракийского влияния на восток и процессом гальштатизации племен
позднего бронзового века в Северо-Западном Причерноморье. Этот процесс наглядно ощущается археологически в появлении принципиально новых
форм тонкостенной лощеной керамики и бронзовых
изделий балканского и среднедунайского происхождения (Ванчугов 1990, 3, 138). Наличие керамической посуды культуры Кослоджень на поселении
Молога-II в Нижнем Поднестровье является прямым свидетельством данного процесса.

Определенной аналогией подтверждающей фракийское, а в данном случае раннегальштское влияние, является жертвенный комплекс выявленный
на поселении Буюканий-Веке-I (Старые Буюканы)
выявленный в окрестностях Кишинева. Поселение
Буюканий-Веке-I относится к культуре КишинэуКорлатень. На этом памятнике была исследована
прямоугольная яма, в которой под скоплением обожженой глины обнаружены антропоморфная статуэтка (рис. 5,6), бронзовый наконечник стрелы (рис.
5,7) и два миниатюрных вотивных сосудика, один
из которых баночной формы (рис.5,8) (Агульников,
Ткачук 1990, 105-107). Бронзовый двухлопастный
наконечник стрелы с перекладиной в основании
имеет практически прямую аналогию с находкой
на позднесабатиновском поселении Суворово VI
(Черняков, Ванчугов, Кушнир 1986, 48), согласно
данному предмету комплекс датируется XII в. до
н.э., что совпадает с условной датой существования
поселения Молога-II. На раннегальштатском памятнике Буюканий-Веке-I, на наш взгляд, также имело
место культовое захоронение глиняной статуэтки,
которое сопровождалось как бытовыми предметами
(сосуды) так и оружием (наконечник стрелы) несомненно несущими определенную ритуально-магическую нагрузку.
На территории Северо-Восточной Добруджи,
на эпонимном памятнике Бабадаг, был выявлен подобный ритуально-магический комплекс. В небольшой ямке, заполненной пеплом, было найдено 42
изделия, выполненных из плохо обожженой глины c
примесью песка. 4 из которых являлись примитивными антропоморфными статуэтками (рис. 5,9-12),
а остальные представляли собой собой зооморфные
фигурки, вотивные сосуды «хлебцы», «калачики»,
диски и глиняные подвески, а в том числе и глиняный инструмент для нанесения орнамента на
стенки керамики (Jugănaru 2005, 42, fig. 10,1-42). На
наш взгляд, в данном случае имеет место ритуальное захоронения не одного, а группы персонажей
поклонения. При этом они снабжены сопровождающим инвентарем и «жертвенными» фигурками
животных. Налицо имитация захоронения в неких
культово-магических целях. Каждая из пяти антропоморфных статуэток, наверняка, была посвящена
определенному божеству. В данной ситуации, скорее всего, имеет место проявление многобожия-политеизма, распространенного у раннефракийского
населения Нижнего Подунавья.
Обряд захоронения глиняных фигурок, как правило, изготовленных из плохо обожженой глины
со слабо обработанной поверхностью, также как и
примитивизм в антропоморфной пластике, получают широкое распространение во фракийском ареале в начале траннего железного века и фиксируется
в целом ряде раннегальштатских культур (Jugănaru
2005, 46). Но наиболее широкое распространение

Ритуальный комплекс периода поздней бронзы с поселения Молога-II в Нижнем Поднестровье

примитивная антропоморфная и зооморфная пластика приобретает в гетской культуре, где прослеживается как на раннем, так и на позднем этапе ее
существования (Sîrbu 1993,110-122,122-126, fig. 3757; Kaşuba, Haheu, Leviţki 2000, 203, Pl. XLI fig.123). Вполне допустимо, что древняя фракийская
традиция доживает до новейшего времени, приобретая черты существующего и поныне культа Калояна на территории юго-Восточной Европы и Северо-Западного Причерноморья.

163

Таким образом ритуальный комплекс ямы 21
имеет с одной стороны жертвенно-магическое
предназначение, являясь отголоском, пока еще мало
изученного, земледельческого культа урожая, а с
другой стороны находки керамического материала
позднего бронзового века, различной культурной
принадлежности, свидетельствует об активных
межплеменных связях в Нижнем Поднестровье в
конце II тыс. до н.э.

Библиография:

Агульников 2005: С.М. Агульников, Хронология и периодизация белозерских памятников Пруто-Днестровского междуречья, RA I,1, 2005, 77-91.
Агульников, Левинский 1990: С.М. Агульников, А.Н. Левинский, Исследования на поселении у г. Каушаны. АИМ в
1985г., 1990,73-90.
Агульников, Ткачук 1990: С.М. Агульников, М.Е. Ткачук, Находки раннего железного века с. Пос. Старые Боюканы. В
сб.: Археологические исследования молодых ученых Молдавии (Кишинев 1990). 105-107.
Агульников, Паша, Попович 2009, С.М. Агульников, В.И. Паша, С.С. Попович, Святилище позднего бронзового века на
поселении Ла-Юрт (Кэплань-I), В сб.: Старожiтностi степового Прiчорномор,я i Криму (Запорожье 2009), 5-13.
Березанская и др. 1986: С.С. Березанская, В. В. Отрощенко, Н. Н.Чередниченко, И. Н. Шарафутдинова, Культуры эпохи
бронзы на территории Украины (Киев. 1986).
Дыханов 2003: В.Я. Дыханов, Календарные обряды и обычаи. Раздел III. Духовная культура. В сб.: Чийшия (Одесса
2003), 380-492.
Лосев 1957: А.Ф. Лосев. Античная мифология в ее историческом развитии (Москва 1957).
Малюкевич 2002: А. Е. Малюкевич, Охранные исследования позднескифской Мологи. В сб.: Археологiчнi дослiдження
в Украiне в 2000-2001 (Киев 2002) 45-46.
Мелюкова 1961: А.И. Мелюкова, Работы в Поднестровье в 1961г. КСИА 64, 1961, 113-124
Рикман 1984: Э.А. Рикман, Обряд вызывания дождя на севере Молдавии и в Буковине. Всб.: Полевые исследования Института этнографии СССР 1980-1981 (Москва 1984), 30-34.
Толстые 1978: Н.И. Толстой, С.М. Толстая, Заметки по славянскому язычеству. Вызывание дождя в Полесье (Москва 1978).
Тощев, Черняков 1986: Г.Н. Тощев, И.Т.Черняков, Культовые зольники сабатиновской культуры. В сб.: Исследования по
археологии Северо-Западного Причерноморья (Киев 1986), 115-138.
Черняков 1984: И.Т. Черняков, Керамика позднебронзового века из поселения Молога-II. В сб.: Новые археологические
исследования на Одесчине (Киев 1984), 48-56.
Черняков, Ванчугов, Кушнир 1986: И.Т.Черняков, В. П. Ванчугов, В. Г. Кушнир, Древнейшие бронзовые наконечники
стрел Северного Причерноморья. СА 2, 1986,47-45.
Băiescu 2001: N. Băiescu, Caloianul, Geneza, aria de circulaţie, terminilogia, funcţia. Revista de etnologie 3, 2001, 144-162.
Florescu 1991: A. Florescu, Repertoriul culturii Noua — Coslodjeni din Romănia, Aşezari şi necropole. Cultură şi civilizatie la
Dunărea de Jos IX (Călăraşi 1991)
Gerškovič 1999: J. Gerškovič, Studien zur spätbronzezeitlichen Sabatinovka-Kultur am unteren Dnepr und an der Westküste des
Azov’schen Meeres.
Kaşuba, Haheu, Leviţki 2000: Vestgii Traco-Getice pe Nistrul Mijlociu. BT XXXI (Bucureşti 2000).
Morintz 1977: S. Morintz, Probleme privind originea tracilor in lumina cercetărilor arheologice, Revista de istorie 18. t. 30.
(Bucureşti 1977), 1465-1488.
Sîrbu 1993: Credinţe şi practici funerare religioase şi magice în lumea geto-dacilor (Brăila 1993).
Pop 1989: D. Pop. Obiceuri agrare în tradiţia populară romănească (Cluj-Napoca 1989).
Jugănaru 2005: G. Jugănaru, Cultura Babadag (Tulcea 2005).
Сергей Агульников, Центр Археологии, Институт Культурного Наследия, Академии Наук Молдовы,
бул.Штефан чел Маре 1. МД 2001, Кишинэу, Молдова. e-mail: agulnikov-budjak@mail.ru
Александр Малюкевич, Одесский Археологический музей Национальной Академии Наук Украины,
Ланжероновская -4, 65026 Одесса, Украина. e-mail:malyukevich@mail.ru

ДВА НОВЫХ СТЕПНЫХ КИММЕРИЙСКИХ ПОГРЕБЕНИЯ
(К ВОПРОСУ О СЕВЕРОКАВКАЗКИХ ВЛИЯНИЯХ
НА ЮГО-ВОСТОЧНУЮ ЕВРОПУ В ПРЕДСКИФСКОЕ ВРЕМЯ)
Сергей ФИДЕЛЬСКИЙ, Виталий СИНИКА, Тирасполь

Două noi morminte cimeriene de stepă (despre problema influenţelor nord-caucaziene asupra Europei de
Sud-Est în peroiada prescitică). În articol se publică două morminte din perioada prescitică târzie din diferite regiuni
de stepă din nordul Mării Negre. Primul mormânt a fost descoperit lânga s. Hlinaia (Glinoe) din regiunea Nistrului
Inferior; prezenta o groapă de formă rectangulară, în care scheletul era depus în poziţie întinsă pe spate, cu capul la vest.
Al doilea complex funerar se află în reg. Stavropol, la Čograj; avea scheletul aşezat pe spate cu capul orientat spre sudvest; groapa sepulcrală nu a putut fi identificată. În amândouă mormintele s-au găsit cupe de lut aproape identice, vase
ce constiuie dovezi ale unei influenţe puternice ale culturilor şi centrelor de producţie nord-caucaziene asupra populaţiei
de stepă din Europa de Sud-Est în perioada prescitică.
В статье публикуются два погребения позднейшего предскифского периода из различных регионов Степного Причерноморья. Захоронение, исследованное в Нижнем Поднестровье (у с. Hlinaia/Глиное), представляло
собой прямоугольную яму, в которой лежал костяк головой на запад. Второй погребальный комплекс был
раскопан в Ставропольском крае (Чограй): контуры сооружения не прослежены, костяк был ориентирован
головой на юго-запад. В обоих погребениях были обнаружены практически идентичные кубки, свидетельствующие в пользу значительного влияния северокавказских культур и производственных центров на степное население Юго-Восточной Европы в предскифское время.
Two new steppe Cimmerian burials (to the question about northcaucasian influence on South-Eastern Europe during prescythian time). In this article are published two burials of the latest prescythian period from different
regions of Steppe Black Sea littoral. A burial place investigated in Lower Dniester region (near Hlinaia/Glinoe village),
represented a rectangular pit in which skeleton a head on the west laid. The second funeral complex has been excavated in Stavropol region (Čograj): construction contours were not traced; skeleton has been orientated by a head on
the southwest. In both burials have been found practically identical cups testifying in favour of considerable influence
of North Caucasian cultures and the industrial centres on the steppe population of South-Eastern Europe during prescythian time.
Key words: South-Eastern Europe, Cimmerian burials, prescythian time, northcaucasian influence.
Принято считать, что погребальные комплексы
предскифского времени (киммерийской культуры)
Северного Причерноморья представлены двумя
группами: памятниками черногоровского и новочеркасского типов (Тереножкин 1976; Махортых
2005б, 26). Подобное деление стало возможным
благодаря раскопкам курганов у с. Камышеваха и
хут. Черногоровский, а также введению в научный
оборот материалов Новочеркасского клада (Иессен
1953, 49-110; Тереножкин 1976, 48, 67-68). При анализе указанного клада А.А. Иессен условно выделял памятники Новочеркасского типа и относил их
с осторожностью к культуре киммерийцев (Иессен
1953, 110; 1954, 130). Чуть позже, обладая достаточной базой археологических источников, исследователи уверенней стали отождествлять новочеркасские древности с киммерийцами (Крупнов 1958, 68;
Revista Arheologică, serie nouă, Vol. VI, nr. 1, 2010, p. 164–170

Щепинский 1962, 65). Впоследствии, опираясь на
кратко опубликованные результаты раскопок грунтовых могильников в бассейне Кубани, произведенных Н.В. Анфимовым и П.А. Дитлером (Анфимов
1961; 1971; 1975; Дитлер 1961), А.И. Тереножкин
выделил две основные (эпонимные) группы памятников позднейшего предскифского периода Северного Причерноморья, связав их с историческими
киммерийцами (Тереножкин 1976, 22).
На сегодняшний день в Северном Причерноморье известно 225 захоронений предскифского
периода, из которых 129 относятся к черногоровскому, а 96 к новочеркасскому времени (Махортых
2005б, 29). В свое время для киммерийских древностей была предпринята попытка выделения локальных зон на примере черногоровских погребений (Дубовская 1993, 137, рис.72; 1994, 15-18, рис.

Два новых степных киммерийских погребения

1). Однако схема, предложенная О.Р. Дубовской,
была поставлена под сомнение С.В. Махортых, который представил свой, условный, вариант, выделив шесть территориальных групп (Южнобугская,
Приднепровская, Орельско-Самарская, Крымская,
Восточно-украинская и Дунайско-Днестровская)
предскифских памятников Северного Причерноморья (Махортых 2005а, 183; 2005б, 28-29). Культурно-хронологические концепции О.Р. Дубовской
и С.В. Махортых не бесспорны, но работы этих
исследователей ценны представленными сводками
погребальных памятников предскифского времени
в Северном Причерноморье. По количеству погребальных комплексов самыми многочисленными
группами являются Приднепровская (89 памятников) и Дунай-Днестровская (48 памятников). Причем в Дунай-Днестровском регионе основная часть
киммерийских захоронений известна преимущественно в Нижнем Поднестровье. Только по предварительным подсчетам на берегах Нижнего Днестра
отмечено около 60 памятников киммерийского времени, из которых 44 располагалось на левом берегу
(Фидельский 2006, 342). В работе С.А. Фидельского, кроме погребальных комплексов, были учтены
и случайные находки (Гербино, Маяки, БелгородДнестровск), «клады» (Тирасполь (?), Пуркары), а
также, несколько захоронений (Бутор 1/3, 3/5,8, 9/4;
Великодолинское 1/3,6,7,9,10, 2/1,2), которые на
основании ряда признаков, в частности погребального обряда, могут быть отнесены к киммерийской
культуре (Мелюкова 1974а, 79-80, рис.1; 1974б, 58,
60-61; Субботин, Черняков, Ядвичук, 1976, 190,
198). Этим объясняется имеющееся несоответствие
с данными С.В. Махортыха, который анализировал
в своей работе только инвентарные комплексы (Махортых 2005б, 29).
На данный момент в научный оборот введено
достаточное количество памятников предскифского периода, что позволяет более детально изучить
погребальный обряд и материальную культуру киммерийских племен Северного Причерноморья (Махортых 2005б, 5, 313-367). Однако можно с уверенностью сказать, что в настоящее время существует
и довольно большое количество раскопанных в разное время памятников, которые остаются неопубликованными.
В 1995 году Днестровской археологической экспедицией был исследован курган 1, расположенного на северной окраине с. Глиное Слободзейского
района Молдовы, слева от трассы Тирасполь-Днестровск, на плато второй надпойменной террасы р.
Турунчук (рукава р. Днестр). Высота кургана составляла 1,5 м, диаметр – 45 м.
В ходе археологического изучения кургана было
установлено, что первичная насыпь была сооружена над погребением эпохи энеолита (?). Кроме того,
в кургане были выявлены шесть погребений ямной

165

культуры, четыре катакомбной, одно культуры многоваликовой керамики (?), одно предскифское, одно
позднекочевническое и 33 погребения XVIII века.
Основная цель данной статьи – публикация предскифского (киммерийского) погребального комплекса – погребения 8 кургана 1.
Погребение было обнаружено в насыпи кургана
на глубине 0,76 м и на расстоянии 1 м к югу от центрального репера, который был установлен на его
вершине. Погребальное сооружение представляло
собой яму прямоугольной формы с закругленными
углами, ориентированную по линии запад-восток.
Длина погребального сооружения 1,8 м, ширина
0,65 м и глубина 0,76 м от уровня обнаружения. Заполнение ямы состояло из чернозема, в его верхней
части встречены фрагменты дерева, которые являлись остатками от деревянного перекрытия.
Погребенный лежал вытянуто на спине, головой на запад. Лицевая часть черепа была повернута вправо. Руки слегка согнуты в локтях под тупым
углом, правая располагалась вдоль тела, левая также вытянута, её кисть находилась на тазе. Ноги погребённого были положены с разворотом вправо и
слегка согнуты в коленях. Под костяком, а также на
дне погребальной камеры прослежен белый тлен от
растительной подстилки (рис. 1,1.2). В погребении
были обнаружены лепной кубок, каменный оселок
и окислы от удлинённого железного предмета, вероятно кинжала.
Описание находок:
1. Лепной кубок стоял на дне погребальной
камеры перед лицевой частью черепа. Сосуд изготовлен из плохо отмученной глины с примесями
из белых частиц. Обжиг несквозной и неравномерный. Глина светло-коричневого цвета. Внешняя поверхность неровная, шероховатая, плохо залощена.
Кубок небольших пропорций с округлым туловом,
слабо выделенной шейкой и плоским дном. Венчик
хорошо выделен, сильно отогнут наружу, край его
округлой формы. По всей окружности тулова зафиксирован орнамент в виде девяти параллельных
поясков ногтевых вдавлений-насечек. Высота кубка
составила 14,5 см. Диаметр тулова равен 17,7 см, по
венчику 13,4 см и дна 8 см (рис. 1,3).
2. Каменный оселок, изготовленный из плотного песчаника, находился слева у тазовых костей
погребенного. Изделие прямоугольной формы со
слегка утолщенной средней частью и с приострённым в профиле нижнем краем. Внешняя поверхность хорошо отшлифована. В верхней части предмета зафиксировано сквозное отверстие диаметром
0,5-0,9 см. Длина оселка 13 см, ширина 2,8 см, толщина 1,3 см (рис. 1,4).
3. У южной стенки погребального сооружения в
9 см от кисти правой руки был отмечен сильно коррозированный железный предмет (рис. 1,1). Судя
по его сохранившемуся контуру (остатки лезвия с

166

Сергей ФИДЕЛЬСКИЙ, Виталий СИНИКА

черенком), следует предположить, что в захоронение
вместе с костяком был помещен железный кинжал.
Сохранившаяся длина клинка составляла 35 см.
Точильные бруски (оселки) являются «почти
обязательной принадлежностью киммерийских воинских захоронений» (Тереножкин 1976, 146). По
данным С.В. Махортых оселки, которые он отнес
к орудиям труда, были обнаружены в 23 черногоровских и в семи новочеркасских погребениях Северного Причерноморья (Махортых 2005б, 64-65,
102-103). Им же была предложена классификация
каменных оселков, включающая три основных типа
(Махортых 2005б, 36). На основании указанной разработки рассматриваемый оселок относится ко второму типу, т.е. его ширина превосходит более чем в
два раза, но менее чем в четыре раза его толщину.
Именно этот тип является самым распространенным в киммерийское время. Место расположения
данного предмета в погребении указывает на то, что
он подвешивался к поясу, к которому крепилось и
оружие (кинжал).
К сожалению, отсутствие целого предмета не
позволяет сравнивать и железную находку из рассматриваемого погребения с какими-либо известными на сегодняшний день киммерийскими кинжалами, для которых учтены зоны распространения и
представлены подробные классификации (Тереножкин 1975, 3-34; Членова 1975, 70-81; Вальчак 2005,
138-150; 2008, 6-25). Вероятнее всего, кинжал был
подобен железным образцам с эфесами упрощённой
формы, не имеющими гарды-перекрестья, из п.1 к.2
у Енджи, п.1 к.1 у Великой Александровки, п.1 к.1 у
Златоустовки и п.4 к.1 у Урсоаи (Тереножкин 1976,
42, 43, рис.16,11; Кубышев, Полин, Черняков 1985,
147, 148, рис.3,15; Дубовская, 1997, 193, рис.3,1, 4,
2,3; Бруяко, Гизер, Дзиговский 1997, 47, рис.1,9-11;
Вальчак 2005, 156).
Найденный в погребении кубок, судя по форме
и размерам, очень близок к одному из типов керамики, которые получили широкое распространение
в памятниках предскифского периода Северного
Причерноморья (Тереножкин 1976, 167-169; Махортых 2005б, 72.74. 107). Подобные кубки относятся к столовой посуде, которая обычно отличается хорошим качеством изготовления и лощением.
В данной ситуации необходимо отметить, что рассматриваемый кубок по своим параметрам и форме
соответствует столовой керамике, но в связи с тем,
что изготовлен небрежно, по качеству он тяготеет к
кухонным сосудам. Подобный же случай встречен в
новочеркасском п. 13 к. 6 у с. Головковка, где была
обнаружена лепная корчажка с поверхностью аналогичного качества (Полин, Тупчиенко 1994, 159;
Махортых 2005б, 34, рис. 78,7).

Важным элементом, отличающим киммерийские кубки, является их орнаментация, зафиксированная как в черногоровских, так и в новочеркасских
погребениях. На предскифских кубках в основном
встречается резной орнамент, но в некоторых случаях для его нанесения использовался и зубчатый
штамп (Тереножкин 1976, 168). Наиболее разнообразные по стилю и композиции орнаменты встречены на кубках новочеркасского периода, что позволило выделить для них три группы орнаментальных
мотивов (Гаврилюк 1979, 32-35). Зафиксированный
же на рассматриваемом сосуде орнамент, не соответствует ни резной, ни штампованной техникам нанесения и практически не встречается в известных нам
памятниках степной зоны юга Восточной Европы
(Дубовская 1993; 1997; Махортых 2005а-б).
Единственным исключением, является практически аналогичный сосуд из погребения 1 кургана
14 группы Чограй IX на северо-востоке Ставропольского края, отнесённый О.Р. Дубовской к категории «кубки и кубковидные сосуды» (Дубовская
1997, 189, рис. 4,19)1.
Курган 14 распахивался, имел высоту 0,6 м и
диаметр 26-28 м. В кургане было обнаружено 9 погребений: пять погребений начала средней бронзы,
два – финала средней – начала поздней бронзы, по
одному – предскифского и сарматского времени.
Погребение 1, относящееся к предскифскому
времени, было расположено в центральной части
насыпи в 3,20 м к ЗЮЗ от её центра. Конструкция
погребального сооружения не прослеживалась, погребённый обнаружен на глубине 0,51 м от R0. Скелет взрослого человека лежал вытянуто на спине с
завалом на левый бок, ориентирован на ЮЗ. Череп
лежал на левой стороне, лицевой частью к северу,
нижняя челюсть располагалась на верхнем эпифизе
левой плечевой кости. Ноги вытянуты, сближены к
стопам, вместе с костями таза находились в положении «на спине». Позвоночный столб изогнут по
дуге, грудная клетка развёрнута влево. Правая рука
слегка согнута в локте и вытянута поверх скелета.
Кости правого предплечья располагались поверх
позвоночника, кисть – поверх крестца. Левая рука
вытянута перед скелетом к ССВ (рис. 5).
Лепной черноглиняный орнаментированный
кубок стоял в 25 см к северо-западу от черепа погребённого. Сосуд имел плавно отогнутый венчик
с уплощённо-скругленным сверху краем. Дно плоское, переход от дна к тулову скруглен. Внешняя поверхность темно-серого цвета. Высота сосуда 10,5
см, макси¬мальный диаметр – 11,4 см, расположен
в 5,0 см от дна сосуда. Диаметр дна 4,5 см. Внешний диаметр устья 7,6-7,8 см, внутренний – 5,2 см.
Вся верхняя поверхность тулова, за исключением

1 Авторы выражают благодарность к.и.н. С.Б. Вальчаку за консультации и к.и.н. М.В. Андреевой за разрешение
опубликовать комплекс из Чограя.

Два новых степных киммерийских погребения

Рис. 1. 1-4 — погребение 8 кургана 1 у с. Глиное (Нижнее Поднестровье);
5-6 — погребение 1 кургана 14 курганной группы Чограй IX (Северный Кавказ).

167

168

Сергей ФИДЕЛЬСКИЙ, Виталий СИНИКА

придонной части (1,0 см от дна), орнаментирована
девятью горизонтальными рядами косых насечек
(ногтевые вдавления, расстояние между рядами до
0,2 см), что абсолютно аналогично орнаменту кубка
из Глиного (Андреева, Ульянова 1986, 122, 123, рис.
547, 550, 551, оп. №153) (рис. 1,6).
Варианты такого орнамента: «короткие косые
насечки, ногтевые, пальцевые и семечковидные
вдавления» (по терминологии В.И. Козенковой),
являются одной из характерных особенностей керамики Кисловодской котловины и её окрестностей,
одного из микрорегионов в рамках ареала западного
варианта кобанской культуры. Этот орнамент встречается в основном на «корчагообразных» и «банкообразных (горшках)» сосудах тарно-хозяйственного
назначения грубой лепки с шероховатой поверхностью (Козенкова 1989, 66, 68, рис. 8; 1998, 90, 91,
табл. XXXI). Кубков, аналогичных по форме рассматриваемым сосудам из Глиного и Чограя, среди
посуды кобанской культуры нет. Оба сосуда представляют собою синкретическое явление, в котором
совмещены типично «степная» форма и типичный
орнамент одного из микрорегионов кобанской культуры Кавказа. Относительная территориальная близость погребения из Чограя IX к основному ареалу
такого орнамента, казалось бы, объясняет это явление влиянием культуры и традиций пограничного
региона. Но практически полностью аналогичная
находка из Глиного свидетельствует о более сложных процессах. В первую очередь, о тесной связи
кочевого населения западных и восточных окраин
восточноевропейской степи в предскифский период, что демонстрирует зыбкость основы предпринятых попыток выделения некоторыми исследователями культурных отличий у различных территориальных групп памятников степного региона (Дубовская 1993; 1997; Махортых 2005а-б).
Как уже было отмечено выше, обычно считается, что памятники киммерийской культуры представлены двумя самостоятельными группами: черногоровской и новочеркасской, которые различаются элементами погребального обряда и вещевыми
комплексами. Однако есть и определенные черты
сходства, которые характерны для обеих групп.
Во-первых, практически все киммерийские погребения являлись впускными, но для новочеркасской
группы известны и основные захоронения, большая часть которых исследована в Дунай-Днестровском междуречье (Тереножкин 1976, 90; Ванчугов,
Островерхов 1984, 57; Яровой, Кашуба, Махортых
2002, 292). Во-вторых, такие погребальные сооружения представлены простыми ямами прямоугольной или овальной формы, а также ямами с подбоями. В-третьих, каждое погребение обычно содержало по одному костяку. В-четвертых, в погребальном
обряде использовалось дерево, в том числе и для
перекрытия, а также растительная подстилка.

Определенные сходства наблюдаются и в вещевом комплексе. В черногоровских и новочеркасских
погребениях встречаются такие виды инвентаря как
точильные бруски, железные кинжалы и керамическая лощеная посуда, наряду с такими распространенными видами находок как удила и псалии, наконечники стрел (Ромашко 1992, 60). Всё это свидетельствует о синхронности двух групп памятников
на некотором временном промежутке.
В сложившейся ситуации основными критериями при определении, к какой именно группе киммерийских памятников относятся погребения из
Глиного и Чограя, остаются положение и ориентировка погребённых, хотя в последнее время данные
признаки, по вполне справедливому мнению некоторых исследователей, не всегда играют решающую
роль (Махортых, Скорый 2004, 253). Вместе с тем
мы считаем, что поза и ориентировка погребённого достаточно уверенно могут свидетельствовать
о принадлежности киммерийского погребения у с.
Глиное к новочеркасской группе памятников Северного Причерноморья, также как и погребения из
Чограя IX.
Не менее важным моментом является определение хронологических рамок совершения этих погребений. К сожалению, состав вещевого комплекса не
обладает столь внушительными диагностическими
признаками, каковыми наделены предметы конской
узды, вооружения и некоторые другие информативные категории находок. Обычно основываясь на
анализе этих информативных изделий, исследователи определяли возраст киммерийских захоронений,
относя их либо к черногоровской, либо к новочеркасской ступени (Тереножкин 1976). В последнее
время исследователи считают возможным активнее
привлекать и керамику в качестве хронологических
индикаторов, что вносит определенные коррективы
в ранее разработанные временные колонки (Махортых 2005б, 119). Эта идея и ранее высказывалась
рядом украинских археологов, которые считали, что
столовая керамика для степных памятников Северо-Западного Причерноморья является, чуть ли не
единственным массовым хроноиндикатором (Бруяко, Гизер, Дзиговский 1997, 46).
В нашем случае, на основании имеющихся лепных кубков трудно определить дату рассматриваемых степных захоронений, т.к. аналогичная керамика с подобной техникой нанесения орнамента в памятниках степи за исключением указанных случаев
не зафиксирована. Кубков, аналогичных по форме
рассматриваемым сосудам из Глиного и Чограя, среди типичных форм посуды кобанской культуры нет.
В работах 1980-х годов для сосудов с ногтевой
орнаментацией предлагались дат