Academia de ştiinţe a moldovei

institutul patrimoniului cultural
centrul de arheologie

serie nouă _ vol. VI _ nr. 2

Chişinău 2010

ISSN 1857-016X
ACADEMIA DE ŞTIINŢE A MOLDOVEI
INSTITUTUL PATRIMONIULUI CULTURAL
CENTRUL DE ARHEOLOGIE
REVISTA ARHEOLOGICĂ

Colegiul de redacţie
Redactor şef: dr. hab. Oleg Leviţki (Chişinău)
Redactor responsabil: dr. Vlad Vornic (Chişinău)
Secretar de redacţie: Larisa Ciobanu (Chişinău)

Membrii colegiului de redacţie:
dr. hab. Igor Brujako (Odesa), dr. Valeriu Cavruc (Sfântu Gheorghe), dr. hab.  Valentin Dergaciov (Chişinău), prof. dr. Svend Hansen (Berlin), dr. Maia Kaşuba (Chişinău),
prof. dr. Eugen Nicolae (Bucureşti), prof. dr. Petre Roman (Bucureşti), dr. hab. Sergej
Sanžarov (Lugansk), dr. hab. Eugen Sava (Chişinău), dr. hab. Sergej Skoryj (Kiev),
dr. Nicolai Telnov (Chişinău)

Manuscrisele, cărţile şi revistele pentru schimb, precum şi orice alte materiale se vor trimite pe adresa: Colegiul
de redacţie al "Revistei Arheologice", Centrul Arheologie, Institutul Patrimoniului Cultural AŞM, bd. Ştefan cel
Mare 1, MD-2001 Chişinău, Republica Moldova
Рукописи, книги и журналы для обмена, а также другие материалы необходимо посылать по адресу:
редакция "Археологического Журнала", Центр археологии, Институт культурного наследия АНМ, бул.
Штефан чел Маре 1, MD-2001 Кишинэу, Республика Молдова
Manuscripts, books and reviews for exchange, as well as other papers are to be sent to the editorship of the
"Archaeological Magazine", the Institute of Cultural Legacy of the Academy of Sciences of RM, bul. Ştefan cel
Mare 1, MD-2001 Chisinau, the Republic of Moldova

Toate lucrările publicate în revistă sunt recenzate de specialişti în domeniu
Все опубликованные материалы рецензируются специалистами
All the papers to be published are reviewed by experts

© AŞM, 2010

CUPRINS — СОДЕРЖАНИЕ — CONTENTS

STUDII — ИССЛЕДОВАНИЯ — RESEARCHES
EUGEN UŞURELU (Chişinău), APARIŢIA ŞI EVOLUŢIA DĂLŢILOR CU TOC
DE ÎNMĂNUŞARE LONGITUDINAL ÎN EPOCA BRONZULUI DIN EUROPA DE EST. . . . . . . . . . . 5
MAIA KAŞUBA, GALINA SMIRNOVA, MARINA VAKHTINA (Sankt-Petersburg/Chişinău),
UN SECOL DE LA ÎNCEPUTUL INVESTIGAŢIILOR ARHEOLOGICE LA CETATEA NEMIROV
DE PE BUGUL DE SUD (SCURTE BILANŢURI ŞI NOI OBIECTIVE). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 24
ДЕНИС ГРЕЧКО (Киев), НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ АРХАИЧЕСКОГО
НЕКРОПОЛЯ ОЛЬВИИ ПОНТИЙСКОЙ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 44
VLAD VORNIC, LARISA CIOBANU (Chişinău), OBIECTE DE PODOABĂ DESCOPERITE
ÎN NECROPOLA DE TIP SÂNTANA DE MUREŞ-ČERNJACHOV DE LA BRĂVICENI . . . . . . . . . . 58

DISCUŢII — ДИСКУССИИ — DISCUSSIONS
SERGIU BODEAN (Chişinău), A FEW UNPUBLISHED ARCHAEOLOGICAL RESEARCH DATA
CARRIED OUT IN 1943 AT PETRENI (REPUBLIC OF MOLDOVA) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 81
МАРИНА ДАРАГАН (Киев), ПАМЯТНИКИ РАННЕСКИФСКОГО ВРЕМЕНИ СРЕДНЕГО
ПОДНЕПРОВЬЯ И ГАЛЬШТАТT: ПОИСК ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ РЕПЕРОВ. . . . . . . . . . . . . . . . 85
ИВАН СНЫТКО, ЕЛЕНА СНЫТКО, НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВ (Николаев), О КУЛЬТЕ ГЕРОЕВ
В НИЖНЕМ ПОБУЖЬЕ В АНТИЧНУЮ ЭПОХУ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 114

MATERIALE ŞI CERCETĂRI DE TEREN — МАТЕРИАЛЫ И ПОЛЕВЫЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ — PAPERS AND SURVEYS
ВАЛЕНТИН ДЕРГАЧЕВ (Кишинэу), НОВЫЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ПРЕДМЕТЫ
ПОЗДЕЙ БРОНЗЫ – РАННЕГО ГАЛЬШТАТTА С ТЕРРИТОРИИ МОЛДОВЫ . . . . . . . . . . . . . . 120
АНАТОЛИЙ ОСТРОВЕРХОВ, АЛЕКСАНДР СУББОТИН (Одесса), ПОДБОРКА
АНТИЧНОГО КУЛЬТОВОГО ЛИТЬЯ ИЗ ОДЕССКОЙ КОЛЛЕКЦИИ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 130
АЛЕКСАНДР КАЗАРОВ, АНДРЕЙ КРИВЕНКО (Москва/Тирасполь), НАХОДКИ
ЗОЛОТООРДЫНСКИХ МОНЕТ САКЧИ В МОЛДОВЕ И В УКРАИНЕ.
НОВЫЙ МОНЕТНЫЙ ДВОР – АКЧА КЕРМАН. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 139

CERCETĂRI INTERDISCIPLINARE — МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ —
INTERDISCIPLINARY SURVEYS
FELIX-ADRIAN TENCARIU (Iaşi), TEHNOLOGIA ARDERII CERAMICII ÎN PREISTORIE.
„ENIGME” ARHEOLOGICE, INFORMAŢII ETNOGRAFICE,
INTERPRETĂRI ETNOARHEOLOGICE. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 147
FLORENTINA OLENIUC, LUMINIŢA BEJENARU (Iaşi), NOTĂ ARHEOZOOLOGICĂ PRIVIND
UNELE RESTURI DE PEŞTI ATRIBUITE STRATULUI CUCUTENI B, DIN TELL-UL DE LA
PODURI-DEALUL GHINDARU (JUDEŢUL BACĂU, ROMÂNIA). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 163
SIMINA STANC, LUMINITA BEJENARU (Iaşi), SHEEP AND GOAT VALUATION IN THE
COMMUNITIES OF THE SANTANA OF MURES–ČERNJACHOV CULTURE
(4TH-5TH CENTURIES) IDENTIFIED ON THE TERRITORY OF ROMANIA. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 165
RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI — РЕЦЕНЗИИ И КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ —
PAPER AND BOOK REVIEW
Luminiţa Bejenaru, Arheozoologia Moldovei medievale, ed. Universităţii „Alexandru Ioan Cuza” Iaşi,
Iaşi, 2006, 282 p. ISBN 978-973-703-161-7 (SIMINA STANC, Iaşi). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 170
Vasile Ursachi, Săbăoani. Monografie arheologică, vol. I, Iaşi, 2007, 234 pag.+33 fig.+316 pl.,
ISBN 978-973-152-011-7 (VLAD VORNIC, Chişinău). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 172
Проблемы охраны и изучения памятников археологии степной зоны Восточной Европы
(Сост., отв. за выпуск: А.И. Василенко), Луганск: „Глобус”, 2010, 487 с.,
ISBN 978-966-95528-34-6 (ЯКОВ ГЕРШКОВИЧ, Киев). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 175
IN MEMORIAM
ПАМЯТИ ВАДИМА МИХАЙЛОВИЧА МАСCОНА — ИСТОРИКА И АРХЕОЛОГА
(В.С. БОЧКАРЕВ, Л.Б. КИРЧО, Санкт-Петербург) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 180
К 80-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПАВЛА ПЕТРОВИЧА БЫРНИ
(НИКОЛАЙ ТЕЛЬНОВ, Кишинэу) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 183
VASILE LICA (25.01.1953 – 08.11.2010) (OCTAVIAN MUNTEANU, Chişinău) . . . . . . . . . . . . . . . . 186
LISTA ABREVIERILOR — СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ — LIST OF ABBREVIATION . . . . . . . . 188
INFORMAŢII ŞI CONDIŢIILE DE EDITARE A REVISTEI ARHEOLOGICE. . . . . . . . . . . . . . . . . 190
ИНФОРМАЦИЯ И УСЛОВИЯ ИЗДАНИЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА . . . . . . . . . . 192
INFORMATION AND CONDITION OF PUBLICATION
IN THE ARCHAEOLOGICAL MAGAZINE . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 194
LISTA Instituţiilor de profil de peste hotare cu care Centrul de Arheologie
al IPC AŞM întreţine relaţii de colaborare ştiinţifică şi efectuează schimb de publicaţii. . . . . . . . . 196

STUDII — ИССЛЕДОВАНИЯ — RESEARCHES
APARIŢIA ŞI EVOLUŢIA DĂLŢILOR CU TOC DE ÎNMĂNUŞARE LONGITUDINAL ÎN EPOCA BRONZULUI DIN EUROPA DE EST1
Eugen UŞURELU, Chişinău

Studiul abordează problematica apariţiei şi evoluţiei dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului
din Europa de Est.
Генезис и эволюция втульчатых долот эпохи бронзы Восточной Европы. В статье рассматриваются
вопросы генезиса и эволюции втульчатых долот эпохи бронзы Восточной Европы.
Entstehung und Entwicklung der bronzezeitlichen Tüllenmeißel in der Osteuropa. Der Artikel ist den Problemen der Entstehung und Entwicklung der bronzezeitlichen Tüllenmeißel in der Osteuropa gewidmet.
Schlüßelwörter: Osteuropa, Bronzezeit, Typologie, Chronologie, Tüllenmeißel.
Introducere
Rectificările semnificative ale cronologiei absolute
a unei serii de culturi euroasiatice, care au la bază seriile
de date 14C din ultimele două decenii, au pus într-o nouă
lumină procesul apariţiei topoarelor-celt în Europa de
Est şi Sud-Est.
Plasarea în corespundere cu datele radiocarbon a
poziţiei cronologice a monumentelor de tip Sejma-Turbino2 în intervalul cuprins între sfârşitul mileniului III
– primul sfert al mileniului II a.Chr. (Трифонов 1996;
Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005; Koryakova, Epimakhov 2007, тab. o.3) a scos în evidenţă un decalaj
cronologic de 3-4 secole între apariţia topoarelor-celt în
mediul acestor monumente şi alte regiuni ale Eurasiei
(Бочкарев 2002, 115)3.
Având ca suport această premisă, cât şi localizarea
grupelor teritorial-tipologice de topoare-celt post Sejma-Turbino în Europa de Est şi Sud-Est, V.S. Bočkarev
infirmă conceptul originii convergente a topoarelor-celt
în Europa, înaintând ideea răspândirii acestora în etape
de la est spre vest. În conformitate cu modelul propus,
în prima jumătate a mileniului II a.Chr. topoarele-celt
capătă răspândire în nord-estul Europei, iar în secolele XV–XIV a.Chr. în regiunile de sud ale Europei de

Est, inclusiv până la est de Carpaţi şi munţii Balcani.
În secolul XIII a.Chr. începe producerea la scară largă
a topoarelor-celt în regiunea carpato-balcanică, urmată
de un proces similar în secolul XII a.Chr. la Dunărea de
Mijloc şi periferia estică a Europei Centrale. În vestul
Europei topoarele-celt se răspândesc începând cu secolul X a.Chr. (Бочкарев 2002, 118).
De menţionat că în literatura de specialitate ce se referă la spaţiul intracarpatic, cât şi în cea cu privire la Europa
Centrală, este susţinută originea autohtonă a topoarelorcelt din aceste regiuni. Totodată, în primul caz este constatată lipsa prototipului local din care ar fi derivat diferitele
variante ale topoarelor-celt de tip „transilvănean” (Rusu
1966, 27), iar în cel de-al doilea caz nu există o opinie
unanimă cu privire la prototipul local al topoarelor-celt
din zona respectivă, acest rol fiind atribuit fie topoarelor cu
disc şi spin (Wanzek 1989, 136-148), fie dălţilor cu toc de
înmănuşare longitudinal (Hansen 1994, 177-185).
În Europa de Nord apariţia topoarelor-celt este pusă
în legătură cu impulsul venit din Europa Centrală (Aner
1962, 216-219).
Luând în consideraţie acestea, în stadiul actual de
cercetare, în afară de studierea problematicii apariţiei
topoarelor-celt în Europa de Est, Sud-Est şi Centrală,

1 Cercetarea a fost efectuată în cadrul proiectului moldo-rus 09.820.07.01 UF.
2 Transliterarea terminologiei, a numelor proprii, a denumirilor de localităţi în grafie chirilică s-a efectuat conform normelor:
Transliteration slawischer kyrillischer Buchstaben. DIN 1460.
3 Din punctul de vedere al cronologiei relative, anterioritatea topoarelor-celt de tip Sejma-Turbino faţă de grupele de topoarecelt ulterioare acestora din Siberia şi Europa de Est, inclusiv din nordul Mării Negre, a fost demonstrată în literatura de
specialitate de mai multă vreme (Tallgren 1926, 179-180; Грязнов 1941, 237-171; Тихонов 1960, 45; Тереножкин 1961, 121;
Черных 1976, 83-84; Bočkarev, Leskov 1980, 51-52; Leskov 1981, 33,34,36; Черных, Кузьминых 1989; Бочкарев 2002, 117;
2006, 398-400). Cât priveşte cronologia absolută a fenomenului Sejma-Turbino, aceasta era determinată până nu demult exclusiv numai în baza datărilor arheologice, avându-se în vedere preponderent sincronismele pe direcţia balcano-egeeană şi cea
est-asiatică (Черных, Кузьминых 1989, 256-265).
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 5–23

6

Eugen UŞURELU

este oportună şi abordarea problematicii apariţiei şi evoluţiei în aceste regiuni a dălţilor cu toc de înmănuşare
longitudinal. Demersul ar înlesni determinarea cadrului
cronologic şi cultural-arheologic al apariţiei dălţilor cu
toc de înmănuşare longitudinal şi evoluţiei acestora în
regiunile enunţate, permiţând de asemenea evidenţierea raportului cronologic şi a legăturilor între procesele
apariţiei şi evoluţiei acestor două categorii funcţionale
în regiunile respective.
În demersul de faţă va fi abordată una din componentele problematicii enunţate – determinarea cadrului
cronologic şi cultural-arheologic al apariţiei şi evoluţiei
dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în Europa de
Est – regiunea pre-uralică, bazinele mijlociu şi inferior
ale r. Volga şi Don, nordul Mării Negre, zona est-carpatică, cât şi în regiunea trans-uralică, Siberia de Vest,
Asia Centrală şi Caucazul de Nord.
I. Principii şi metode de clasificare tipologică a
dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal
În calitate de suport metodologic în vederea clasificării tipologice a entităţii în cauză, a fost aleasă perspectiva criteriilor (fundamentelor) de fond (conţinut)
(Колпаков 1991, 83). Altfel spus, delimitarea elementelor taxonomice este efectuată nu în rezultatul sistematizării şi clasificării în baza regulilor logicii formale a
indiciilor tehnologice, morfologice sau decorative ale
artefactelor, urmată apoi de determinarea dimensiunilor
(informativităţii) spaţial-cronologice, cultural-arheologice etc., ale claselor/tipurilor de artefacte, ci invers.
Adică, seturile de indicii tehnologice, morfologice sau
decorative ale artefactelor sunt mai întâi corelate cu
datele de ordin spaţial-cronologic, cultural-arheologic
etc. (cu care artefactele analizate manifestă legături)4.
Respectiv, acestea din urmă şi determină relevanţa setu-

rilor de indicii tehnologice, morfologice sau decorative
ale artefactelor şi stau la baza evidenţierii claselor/tipurilor de artefacte5.
Totodată, luându-se în consideraţie faptul că sistematizarea tuturor însuşirilor artefactului/artefactelor
este imposibilă prin definiţie, şi, respectiv, nici în cadrul
clasificării tipologice nu poate fi cuprinsă totalitatea însuşirilor artefactelor analizate (Колпаков 1991, 31), în
procesul de trecere a artefactelor (de fapt ale seturilor
de indicii tehnologice, morfologice sau decorative ale
artefactelor) prin „sita” datelor de ordin spaţial-cronologic, cultural-arheologic etc., este determinată relevanţa primelor nu în general, ci în dependenţă de scopul
clasificării în cauză.
În acelaşi timp, pentru a înlesni această procedură,
în cazul entităţii date este efectuată mai întâi o clasificare preliminară formală, în baza variaţiilor formei
lamelor: I – dălţi cu lamă faţetată pe una din părţile
late, muchie arcoidală în partea superioară şi marginile
laterale curbate (Tüllenhohlmeißel); II – dălţi cu lamă
faţetată pe ambele părţi late, muchii arcoidale în partea
superioară, marginile laterale necurbate; III – dălţi cu
lamă dreaptă (Tüllengerademeißel); IV – dălţi cu lamă
lanceolată.
La rândul lor, diferenţierea acestora în tipuri şi
subtipuri constituie rezultatul corelării indiciilor morfologice şi decorative ale artefactelor cu datele de ordin
spaţial-cronologic, cultural-arheologic etc., prin prisma
scopului clasificării în cauză. Totodată, deşi tipurile
sunt delimitate în dependenţă de forma marginii tocului
de înmănuşare, iar subtipurile în baza prezenţei/lipsei
altor elemente morfologice şi/sau ornamentale, la temelia acestei diferenţieri stau nu criteriile formale, ci
relevanţa spaţial-cronologică, cultural-arheologică etc.
ale acestor indicii ale artefactelor6.

4 Noţiunea de însuşire/indiciu este definită în literatura de specialitate rusă drept „orice trăsătură, caracteristică, stare, dimensiune etc., care poate fi observată, totul ce poate fi descris şi înregistrat în cazul unui obiect sau fenomen concret, cu
completarea – cât şi în raport cu acestea din urmă”. Ultima completare este considerată necesară, deoarece de regulă prezintă
interes nu numai însuşirile propriu-zise, însă şi localizarea obiectului în timp şi spaţiu, aprecierea dată de om, „raportul” cu
alte obiecte etc., adică totul ce are legătură cu obiectul sau fenomenul dat (Колпаков 1991, 12). Astfel, indiciile din urmă
sunt definite de ţel, sau acele indicii care necesită a fi identificate sau care constituie obiectivul anumitei sarcini, iar primele –
indicii indirecte, adică acele indicii cu ajutorul cărora sunt determinate (pe cale indirectă) cele de ţel. Totodată, este subliniat
faptul că delimitarea acestora în indicii de ţel şi în indicii indirecte este determinată nu de specificul lor, ci de rolul îndeplinit
de acestea în cadrul cercetării. Unele şi aceleaşi indicii pot fi indirecte în cazul unei cercetări şi de ţel în cazul altei investigaţii
(Колпаков 1991, 22).
5 La prima vedere, perspectiva criteriilor (fundamentelor) de fond (conţinut) în vederea clasificării arheologice ar suferi de un
grad mai înalt de subiectivism faţă de perspectiva regulilor logicii formale. Şi acesta ar fi determinat atât de nivelul pregătirii
profesionale şi de accesul la informaţii ale cercetătorului, cât şi de însuşi caracterul relativ al datelor arheologice şi îndeosebi al
tuturor structurilor arheologice. În acelaşi timp, respectarea regulilor logicii formale în cazul clasificării arheologice determină
numai corectitudinea logică a clasificării şi drept urmare înlesneşte operaţionalitatea acesteia. Însă, nu garantează cu necesitate
şi efectuarea unei clasificări ce ar corespunde obiectivelor de fond. Chiar mai mult, contravine esenţei artefactelor arheologice. Totodată, trebuie de menţionat că în anumite situaţii perspectiva regulilor determinate aprioric este unica posibilă în
efectuarea clasificării (Колпаков 1991, 60). Astfel, cu toate rezervele faţă de perspectiva criteriilor de fond sau faţă de datele
arheologice şi respectiv structurile arheologice, esenţa artefactelor arheologice sugerează totuşi ca cea mai oportună şi optimă
în vederea clasificării arheologice anume această perspectivă şi nu cea a regulilor logicii formale.
6 În vederea respectării principiului cu privire la caracterul închis al entităţii în baza căreia este definit tipul (Колпаков 1991,
40), la temelia delimitării acesteia pot fi puse atât criteriile de fond, cât şi cele formale.

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

Astfel, cifrul elementelor taxonomice include următoarele: litera A este indicele general al grupei de
dălţi din Europa de Est, regiunea trans-uralică, Siberia
de Vest, Asia Centrală şi Caucazul de Nord7, cifra romană delimitează grupele sau subcategoriile funcţionale,
iar cifrele arabe – tipurile şi subtipurile.
Tipul A.I.1. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, lamă faţetată pe una din părţile late, muchie în formă arcoidală în partea superioară şi marginile laterale
curbate (Tüllenhohlmeißel). Corpul este zvelt, alungit,
se îngustează spre vârf. Marginea tocului de înmănuşare este fără bordură.
Subtipul A.I.1.1. În partea superioară, sub marginea
tocului de înmănuşare, este prevăzut cu decor în formă
de triunghiuri haşurate sub o linie orizontală sau în formă de bandă orizontală, marginile interioare ale căreia
includ câte un şir de triunghiuri (fig. 1,1-3; harta 1,1).
Forma de turnat bivalvă întreagă şi alta fragmentară, în baza cărora este evidenţiat acest subtip, provin
din necropola Rostovka, situată la sud de oraşul Omsk,
Federaţia Rusă (Матющенко, Синицына 1988, 3031.41.43, рис. 38,3; 52,1; Черных, Кузьминых 1989,
129-130, рис. 23,3-5; Chernykh 1992, fig. 76,4-5)8.
Forma bivalvă întreagă a fost descoperită împreună
cu alte forme de turnat şi piese finite, printre care tiparul
bivalv al unui topor-celt cu o urechiuşă, un topor-celt
cu lama lată şi un topor-celt cu o urechiuşă, caracteristice monumentelor de tip Sejma-Turbino, în partea
estică a perimetrului mormântului 21 (Матющенко,
Синицына 1988, 30-31, рис. 32,1.2; 38,1). Caracterul închis al depunerii pieselor menţionate şi în special
apartenenţa formei de turnat a dălţilor în cauză monumentelor de tip Sejma-Turbino, sunt confirmate şi de
forma marginii tocului de înmănuşare şi elementele ornamentale ale negativului acesteia, identice cu cele ale
topoarelor-celt caracteristice acestui tip de monumente
(Черных, Кузьминых 1989, 130).
Piese finite similare în mediul monumentelor de
tip Sejma-Turbino nu au fost descoperite (Черных,
Кузьминых 1989, 129-130).
Din punctul de vedere al cronologiei relative, necropolele Sejma şi Rostovka sunt sincrone cu cultura
Sintašta şi parţial cu cultura Petrovka din regiunile sudice trans-uralice şi monumentele de tip Pokrovsk din
bazinul r. Volga şi bazinul r. Don (Бочкарев 2004, 395).
În conformitate cu datele radiocarbon actuale,
cronologia absolută a monumentelor şi culturilor enumerate se încadrează în intervalul cuprins între sfârşitul mileniului III – primul sfert al mileniului II a.Chr.

7

(Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005, рис. 3; Koryakova,
Epimakhov 2007, тab. о.3; о.4).
Subtipul A.I.1.2. Fără decor (fig. 1,4-13; harta 1,2-9).
În zona de silvostepă a bazinului r. Tobol, Siberia
de Vest, o astfel de daltă provine din cadrul aşezării
Kamyšnoe. Această piesă este atribuită culturii Alekseevskaja9, etapa timpurie (Потемкина 1985, 144, 267,
рис. 55,4; 108,241). O daltă similară a fost descoperită
în aşezarea Petrovka II, aparţinând culturii SargarinskoAlekseevskaja (Зданович 1988, табл. 10,Г17).
Din bazinul mijlociu al r. Nipru (Тереножкин
1961, 147, рис. 97,4-5.7-10) provin o serie de descoperiri izolate de astfel de dălţi (fig. 1,6-12).
O altă piesă provine din necropola Seržen-jurt din
Caucazul de Nord. Această daltă a fost descoperită întrun mormânt datat în intervalul de timp cuprins între sf.
sec. IX – începutul sec. VIII a.Chr. (Козенкова 1982, 8,
табл. III,44).
Subtipul A.I.1.3. Pe partea cu lama faţetată dalta
este prevăzută cu trei muchii longitudinale (fig. 1,14;
harta 1,10).
Unica piesă a acestui subtip provine dintr-un mormânt al necropolei Seržen-jurt din Caucazul de Nord,
datat în intervalul de timp cuprins între sf. sec. IX –
începutul sec. VIII a.Chr. (Козенкова 1982, 8, табл.
III,43).
Subtipul A.I.1.4. În partea superioară a lamei faţetate dalta este prevăzută cu orificiu (fig. 1,15; harta
1,11).
Piesa în baza căreia este evidenţiat acest subtip
face parte din componenţa depozitului Rădeni, din regiunea est-carpatică (Dergačev 2002, 203, Taf. 68,A415).
Acest depozit este sincronizat cu depozitele atribuite
etapei Sabatinovka timpurie din nordul Mării Negre
(Бочкарев, Лесков 1978, 24) şi încadrat conform datărilor tradiţionale în faza BzD (Petrescu-Dîmboviţa
1978, 110, Taf. 63,B3).
Tipul A.I.2. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, lamă faţetată pe una din părţile late, muchie în formă arcoidală în partea superioară şi marginile laterale
curbate (Tüllenhohlmeißel). Corpul este zvelt, alungit,
se îngustează spre vârf. Marginea tocului de înmănuşare este prevăzută cu bordură.
Subtipul A.I.2.1. Între bordură şi o nervură orizontală, pe ambele părţi, dalta este decorată cu o bandă în
relief ce include triunghiuri cu vârful în jos suprapuse.
Sub nervura orizontală, pe partea cu lama faţetată, sunt
prevăzute triunghiuri cu vârful în jos, pe cealaltă o linie
zigzag (fig. 1,16; harta 1,12).

7 În lucrarea de faţă sunt analizate 68 de piese finite şi 22 de dălţi în negativ.
8 Forma de turnat fragmentară este interpretată într-un caz drept fragmente ale unui tipar pentru turnarea topoarelor-celt
(Матющенко, Синицына 1988, 41,43, рис. 52,1), iar în altul (Черных, Кузьминых 1989, 129-130, рис. 23,3-4), drept formă
pentru turnarea dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal şi lamă faţetată cu marginile laterale curbate.
9 În cazul acestei culturi mai sunt utilizate denumirile de Alekseevsko-Sargarinskaja sau Sargarinsko-Alekseevskaja. Această
cultură aparţine etapei finale a epocii bronzului din stepele pre- şi trans-uralice şi din nordul Kazahstanului (Chernykh 1992,
237, 239, fig. 79)

8

Eugen UŞURELU

Forma de turnat bivalvă a fost descoperită într-o
locuinţă a aşezării Lipovaja Kur’ja, ce aparţine fazei
timpurii a culturii Čerkaskul’skaja, din partea de sud a
regiunii trans-uralice. Elementele decorative ale dălţii
în negativ sunt identice cu cele ale ornamentului de sub
buza vaselor din locuinţă. În afară de aceasta, elementele decorative ale acestei dălţi sunt identificate cu cele
ale topoarelor-celt de tip Derbeden’ din bazinul mijociu
al r. Volga şi regiunea pre-uralică. Datele radiocarbon
obţinute în baza cărbunelui din locuinţă plasează existenţa acesteia în sec. XVII – XVI a.Chr. (Хлобыстина,
Хлобыстин 1967, 236-240, рис. 1-2; Хлобыстин
1968, 76-83, рис. 38). Acestea concordă şi cu alte date
radiocarbon obţinute pentru această cultură (Koryakova, Epimakhov 2007, тab. о.4).
Subtipul A.I.2.2. În partea superioară dalta este prevazută cu decor în formă de triunghiuri haşurate sub o
linie orizontală (fig. 1,17; harta 1,13).
Astfel de dălţi au fost descoperite în depresiunea
Minusinsk, din partea de sud a ţinutului Krasnojarsk,
Federaţia Rusă (Гришин 1971, 62, таб. 11,10).
Subtipul A.I.2.3. Cu decor sub bordură compus din
nervuri orizontale şi trei linii longitudinale pe partea cu
lama faţetată (fig. 1,18; harta 1,14).
Dalta face parte din componenţa depozitului Derbeden’, din bazinul inferior al r. Kama (Кузьминых 1981,
рис. 8,5; Дергачев, Бочкарев 2002, таб. 104,В7). Acest
depozit este sincronizat cu etapa Sabatinovka timpurie
din nordul Mării Negre (Бочкарев, Лесков 1978, 25).
Subtipul A.I.2.4. Cu decor sub bordură în formă de triunghiuri cu vârful în jos suprapuse (fig. 1,19; harta 1,15).
Descoperirea ce stă la baza delimitării acestui subtip provine din duna Anan’ino, localizată în bazinul inferior al r. Kama (Халиков 1980, 116, таб. 46,1). Condiţiile descoperirii nu sunt cunoscute10.
Subtipul A.I.2.5. Marginile care conturează faţetarea lamei pornesc de sub bordură (fig. 1,20-22; harta
1,16-18).
Condiţiile descoperirii formei de turnat (fig. 1,20)
nu sunt cunoscute. Aceasta face parte din colecţiile muzeului din or. Volgograd de pe cursul inferior al r. Volga
(Мамонтов 1971, 221, рис. 1,2). Dar, în afară de dalta
în negativ cu toc de înmănuşare longitudinal, tiparul mai
include pe partea dorsală o daltă plată, iar pe cea laterală
un topor-celt în negativ cu două urechiuşe, având secţiunea ovală (Мамонтов 1971, 221, рис. 1,1.3). Forme
de turnat ale unor topoare-celt similare şi piese finite,
sunt atribuite în nordul Mării Negre preponderent etapei
Sabatinovka timpurie (Bočkarev, Leskov 1980, 13,27,
Taf. 3,38a; 12,101; Дергачев, Бочкарев 2002, таб.

106,С1; Leskov 1981, 7,8, Taf. 1,C11; 2,1.2; Ушурелу
2010, 24,28,50, рис. 1,1-9). Alte două astfel de dălţi (fig.
1,21-22) provin din duna Anan’ino (Халиков 1980, 116,
таб. 46,4), localizată în bazinul inferior al r. Kama, şi de
la Radensk, din bazinul inferior al r. Nipru (Былкова,
Василенко 1999, 76, рис. 1,6).
Subtipul A.I.2.6. Fără decor (fig. 1,23; 2,1-20; harta
1,19-31.40).
O formă de turnat astfel de dălţi (fig. 1,23) provine de la Mynčunkur din estul Kazahstanului (Черников
1960, 80,162, таб. LXVI,3.4). Acest tipar mai include şi un pumnal în negativ cu garda romboidală, lama
foliformă şi nervură mediană pe toată lungimea piesei
(Черников 1960, 80, таб. LXVI,2). Pumnale similare
provin din mediul culturii Fedorovskaja (necropola Putilovskaja Zaimka II), din stepele de la sud de Munţii
Urali şi din Kazahstan (Зданович 1988, табл. 10,В14).
Pentru teritoriul Kazahstanului, E.Е. Kuz’mina
menţionează o serie de descoperiri de dălţi similare: o
piesă în cadrul depozitului Alekseevsk, descoperirile
de la Stepnjak şi Čerdojak, două de la zăcămintele de
minereu Stalinsk şi câte trei din împrejurimile oraşului Alma-Ata şi dunele Semipalatinsk (Кузьмина 1966,
26). Alte două piese provin din zona zăcămintelor de
metale preţioase de lângă lacul Sebinsk, în apropiere de
or. Ust’-Kamenogorsk (Кузьмина 1966, 26, nota 264;
Aspelin 1877, 61, fig. 244.245).
În alte regiuni ale Asiei Centrale, în Kyrgyzstan,
dălţi similare includ depozitele Sadovoe (fig. 2,10) şi
Sukuluk (fig. 2,11.12), dar sunt descoperite şi izolat (fig.
2,13) (Кузьмина 1966, 26, 102, таб. 3а; рис. III,3-6).
S.S. Černikov indică astfel de piese provenind de
la Kulunda, Zmeinogorsk (Черников 1960, 163) şi
din regiunea crestei muntoase Kalbin din ţinutul Altaj
(Кузьмина 1966, 26).
Piese similare se află în colecţiile muzeului din Novosibirsk, colecţia Tovostin şi câteva zeci de exemplare
provin din depresiunea Minusinsk din partea de sud a
ţinutului Krasnojarsk11 (Кузьмина 1966, 26).
Şi depozitul de bronzuri Balandino (Мошинская
1957, 145, рис. 61,3.4), din colecţiile muzeului din
Omsk, cuprinde două astfel de dălţi (fig. 2,6.7).
Depozitele de pe teritoriul Kyrgyzstanului şi din
regiunile sudice ale Kazahstanului, ce includ astfel de
dălţi, în baza corelării asocierilor de piese din cadrul
acestora cu asocierile de piese ale depozitelor din regiunile limitrofe şi cele din bazinul r. Volga şi din nordul
Mării Negre, E.E. Kuz’mina le plasează în perioada
târzie a epocii bronzului şi le datează în sec. XII–VIII
a.Chr. (Кузьмина 1965, 108)12.

10 Această piesă, probabil, se află în legătură cu aşezarea Anan’ino (Збруева 1952, 193-194).
11 S.S. Černikov indică un număr de 56 de dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal şi lama faţetată provenind din ţinutul Krasnojarsk şi din Chakasija (Черников 1960, 163).
12 E.E. Kuz’mina constată dificultatea atribuirii culturale a majorităţii depozitelor din această regiune, determinată de lipsa
investigaţiilor de teren a aşezărilor aparţinând perioadei târzii a epocii bronzului (Кузьмина 1965, 109). În acest context,
se impune observaţia, că dălţi plate cu suport median, identice cu cele din depozitele Sadovoe şi Sukuluk (Кузьмина 1966,

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

9

Fig. 1. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal din Europa de Est, Siberia de Vest, Asia Centrală şi Caucazul de Nord.
Tipul A.I.1. Subtipul A.I.1.1. 1-3 – Rostovka (Черных, Кузьминых 1989, 129-130, рис. 23,3-5);
Subtipul A.I.1.2. 4 – Kamyšnoe (Потемкина 1985, 144, рис. 55,4); 5 – Petrovka II (Зданович 1988, табл. 10,Г.17); 6 –
Kazimirovka (Тереножкин 1961, 147. Рис. 97,4); 7.11 – fost. uezd Čerkassy (Тереножкин 1961, 147, рис. 97,5; 97,10); 8
– Dudari (Тереножкин 1961, 147, рис. 97,7); 9 – Malyj Bukrin (Тереножкин 1961, 147, рис. 97,8); 10 – Locul descoperirii
necunoscut (Тереножкин 1961, 147, рис. 97,9); 12 – Pekari (Черных 1976, 110, табл. XXXI,6); 13 – necropola Seržen’-jurt
(Козенкова 1982, 8, табл. III,44);
Subtipul A.I.1.3. 14 – necropola Seržen’-jurt (Козенкова 1982, 8, табл. III,43);
Subtipul A.I.1.4. 15 – Rădeni (Dergačev 2002, 203, Taf. 68,A415);
Tipul A.I.2. Subtipul A.I.2.1. 16 – Lipovaja Kur’ja (Хлобыстина, Хлобыстин 1967, рис. 1,в.г.е; 2,б.в.д);
Subtipul A.I.2.2. 17 – depresiunea Minusinsk (Гришин 1971, 62. Таб. 11,10);
Subtipul A.I.2.3. 18 – Derbeden’ (Дергачев, Бочкарев 2002, таб. 104,В7);
Subtipul A.I.2.4. 19 – duna Anan’ino (Халиков 1980, 116, таб. 46,1);
Subtipul A.I.2.5. 20 – „Volgograd” (Мамонтов 1971, рис. 1,2); 21 – duna Anan’ino (Халиков 1980, 116, таб. 46,4); 22 –
Radensk (Былкова, Василенко 1999, 76, рис. 1,6);
Subtipul A.I.2.6. 23 – Mynčunkur (Черников 1960, таб. LXVI,3.4).
15 – scara sursei iniţiale este modificată.
таб. III,14-16) din Kyrgyzstan, Karakol, Kamenskoe, Alekseevsk, Predgornoe, din aşezarea Stepnjak (Кузьмина 1965, табл.
1) şi mormântul Sary-Ozek din nordul şi estul Kazahstanului, din depozitul Balandino (Мошинская 1957, 145, рис. 61,5) se
întâlnesc în cadrul aşezărilor (Petrovka II) culturii Sargarinsko-Alekseevskaja (Зданович 1988, табл. 10,Г18). În conformitate
cu datările radiocarbon actuale, limitele cronologice ale acestei culturi sunt plasate între sf. sec. XV- începutul sec. X a.Chr
(Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005, 100, рис. 3; Koryakova, Epimakhov 2007, тab. о.3; о.4). În acest interval de timp s-ar încadra şi datarea reală a depozitelor în discuţie.

10

Eugen UŞURELU

În bazinul mijlociu al r. Volga dălţi aparţinând acestui subtip provin din aşezările Stepnoe Ozero II, Lugovskaja II, atribuite etapei atabaevsk a culturii Prikazanskaja (Халиков 1980, 45-46, таб. 46,3.6). O descoperire
izolată provine de la Novoe Mordovo (Халиков 1980,
45, таб. 46,5), iar o altă daltă face parte din componenţa
depozitului Sosnovaja Maza (Черных 1970, 134, рис.
52,23; Chernykh 1992, fig. 85,1).
B.G. Tichonov menţionează şi alte descoperiri din
această regiune, printre care şi o formă de turnat astfel de dălţi, descoperită în umplutura unui mormânt din
staţiunea de lângă lacul Ajatv (Тихонов 1960, 79).
Din bazinul inferior al r. Don (fig. 2,18-19) provin
două descoperiri izolate de astfel de dălţi (Каталог...
1979, 33, таб. 16,3.7).
În nordul Mării Negre dălţi similare în negativ includ formele de turnat din complexul de tipare Malye
Kopani (fig. 2,1-2) şi tiparul din regiunea or. Dnepropetrovsk (fig. 2,3). Complexul de tipare Malye Kopani este
atribuit etapei Sabatinovka timpurie, iar forma de turnat
din regiunea or. Dnepropetrovsk etapei Sabatinovka
(Bočkarev, Leskov 1980, 13,14, Taf. 3,36; 4,39d.40).
O piesă similară cuprinde şi depozitul Trechizbennoje
(fig. 2,20), atribuit etapei Sabatinovka timpurie (Leskov
1981, 13, Taf. 4,A2).
Subtipul A.I.2.7. Cu orificiu în partea superioară a
lamei faţetate (fig. 2,21-24; harta 1,32-33;42-43).
Una din piese provine din aşezarea „Dealul Cetăţuia”, Sărata Monteoru, jud. Buzău (Balan 2009, 35, pl.
V,53). Altă daltă a fost descoperită la Pâhneşti, comuna
Arsura, jud. Vaslui (Coman 1980, fig. 115,2)14. Două
piese fac parte din componenţa depozitelor Ghermăneşti şi Râşeşti, încadrate în conformitate cu datările
tradiţionale în faza BzD (Petrescu-Dîmboviţa 1978,
110, Taf. 59,B5; 63,C3).
Subtipul A.I.2.8. Faţetarea lamei ocupă mai mult de
jumătate din lungimea piesei, până aproape sub bordură
(fig. 3,1-2; harta 1,34-35).
O formă de turnat astfel de dălţi include complexul de tipare Majaki (Krasnyj Majak) (fig. 3,1), atribuit
etapei Sabatinovka târzie (Bočkarev, Leskov 1980, 17,
Taf. 7,51a). O daltă similară (fig. 3,2) face parte din depozitul de bronzuri Socoleni, atribuit orizontului Kišinev-Belozerka (Dergačev 2002, 46, Taf. 47,B4).
Subtipul A.I.2.9. Cu decor în formă de litera „v”
suprapusă vertical în trei rânduri, amplasat în spaţiul
dintre bordură şi muchia în forma arcoidală din partea
superioară a lamei (fig. 3,3; harta 1,41).

Piesa în baza căreia este evidenţiat acest subtip reprezintă o descoperire izolată din bazinul mijlociu al r.
Nipru (Березанская 1972, таб. XXI,7).
Subtipul A.I.2.10. Cu decor pe ambele părţi late
în partea superioară, în formă de nervuri longitudinale. Sub muchia arcoidală din partea superioară a lamei
faţetate este prevăzut un orificiu (fig. 3,4; harta 1,36).
Dalta face parte din depozitul Kurjačie Lozy din
nordul Mării Negre. Depozitul este datat în sec. XII
a.Chr. (Никитин, Черняков 1981, 160, рис. 4,4) şi este
pus în legătură cu cultura Sabatinovka.
Subtipul A.I.2.11. Cu nervură longitudinală pe partea dorsală (fig. 3,5; harta 1,37).
Forma de turnat provine de la Kardašinka şi este
încadrată în etapa Belozerka (Bočkarev, Leskov 1980,
23-24, Taf. 11,87a.b.).
Subtipul A.I.2.12. Cu decor reliefat în forma literei
„v” suprapusă vertical în două rânduri. Lama ocupă un
sfert din lungimea piesei (fig. 3,6; harta 1,38).
Piesa provine din stratul de cultură al aşezării
Otradnaja, ţinutul Krasnodar, Federaţia Rusă. V.I. Kozenkova datează această daltă la începutul mileniului I
a.Chr. (Козенкова 1989, 54, таб. XX,22).
Subtipul A.I.2.13. Cu o nervură orizontală sub bordură, două muchii paralele părţilor laterale pe ambele
părţi late, iar pe partea dorsală prevăzută şi cu o nervură
longitudinală (fig. 3,7; harta 1,39).
Acest subtip este reprezentat de descoperirea izolată
de la Kardašinka (Черных 1976, 110, табл. XXXI,10).
Tipul A.I.3. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, lamă faţetată pe una din părţile late, muchie în formă arcoidală în partea superioară şi marginile laterale
curbate (Tüllenhohlmeißel). Corpul este zvelt, alungit,
se îngustează spre vârf. Marginea tocului de înmănuşare este fără bordură. Sub aceasta sunt prezente una sau
două nervuri orizontale15.
Subtipul A.I.3.1. Cu o nervură orizontală sub marginea tocului de înmănuşare (fig. 3,8-10; harta 2,1-2).
Două dintre piesele atribuite acestui subtip fac
parte din componenţa depozitelor Avraamovka (fig.
3,9) şi Starosel’e (fig. 3,8). Primul depozit aparţine
etapei Sabatinovka târzie (Кривцова-Гракова 1955,
рис. 32,17; Шарафутдинова 1982, рис. 43,11), iar
cel de-al doilea poate fi încadrat în perioada de trecere de la etapa Sabatinovka târzie la etapa Belozerka
timpurie (Телегин 1982, 223-224, рис. 1,3). Cea de-a
treia piesă, de la Krivoj Kut (fig. 3,10), reprezintă o
descoperire izolată.

14 În textul lucrării informaţia cu privire la locul şi condiţiile descoperirii dălţii lipseşte.
15 Din perspectiva criteriilor formale, tipul în cauză ar reprezenta două subtipuri ale tipului A.I.1, la care marginea tocului de
înmănuşare de asemenea este fără bordură. Dar, după cum s-a menţionat mai sus, la baza delimitării tipurilor stau nu criteriile
formale, ci relevanţa spaţial-cronologică, cultural-arheologică etc. ale indiciilor artefactelor. În cazul dat, se poate afirma cu
certitudine că marginea tocului de înmănuşare fără bordură, supraînălţată deasupra unei sau a două nervuri orizontale este
rezultatul influenţelor est-europene. Şi din punct de vedere tipologic, probabil că tipul în discuţie este rezultatul îmbinării
indiciilor definitorii ale subtipului A.I.2.6 şi ale subtipului A.I.1.2, şi reprezintă unul din tipurile caracteristice perioadei de
trecere de la etapa Sabatinovka târzie la etapa Belozerka şi fazelor timpurii ale acesteia din urmă.

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

11

Fig. 2. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal din Europa de Est, Siberia de Vest, Asia Centrală şi Caucazul de Nord.
Tipul A.I.2. Subtipul A.I.2.6. 1.2 – Malye Kopani (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 4,39d.40); 3 – „Dnepropetrovsk” (Bočkarev,
Leskov 1980, Taf. 3,36); 4 – Kokpekty (Ust’-Kamenogorsk ?); 5 – Altaj (Ust’-Kamenogorsk ?) (Aspelin 1877, 61. Fig. 244.245;
Кузьмина 1966, 26. Nota 264); 6.7 – Balandino (Мошинская 1957, 145, рис. 61,3.4); 8 – regiunea Semipalatinsk (Черников
1960, таб. LXIII,3); 9 – dunele Semipalatinsk (Черников 1960, таб. LXIII,2); 10 – Sadovoe (Кузьмина 1966, таб. III,5); 11.12
– Sukuluk (Кузьмина 1966, таб. III,3.4); 13 – Frunze (actual Biškek) (Кузьмина 1966, таб. III,6); 14 – II Stepnoe (Халиков
1980, 121, таб. 46,3); 15 – Novoe Mordovo (Халиков 1980, таб. 46,5); 16 – II Lugovskaja (Халиков 1980, таб. 46,6); 17 –
Sosnovaja Maza (Черных 1970, 134, рис. 52,23); 18 – Nižnekundrjučenskaja (Каталог... 1979, 33, таб. 16,7); 19 – Argadinskaja (Каталог... 1979, 33, таб. 16,3); 20 – Trechizbennoje (Черных 1976, 109-110, табл. XXXI,8);
Subtipul A.I.2.7. 21 – Sărata Monteoru (Balan 2009, 35, рl. V,53); 22 – Pâhneşti (Coman 1980, fig. 115,2); 23 – Ghermăneşti;
24 – Râşeşti (Petrescu-Dîmboviţa 1978, 110, Taf. 59,B5; 63,C3).
1-7.21.23.24 – scara sursei iniţiale este modificată.

Subtipul A.I.3.2. Cu două nervuri orizontale sub marginea tocului de înmănuşare (fig. 3,11-14; harta 2,3-4).
O daltă în negativ a acestui subtip prezintă forma
de turnat fragmentară din complexul de tipare NovoAleksandrovka, atribuit perioadei de trecere de la etapa Sabatinovka la etapa Belozerka (Bočkarev, Leskov
1980, 21-22, Taf. 9,77).

Altă daltă provine dintr-un mormânt al necropolei
Seržen-jurt, din Caucazul de Nord, datat în intervalul de
timp cuprins între sfârşitul sec. IX – începutul sec. VIII
a.Chr. (Козенкова 1982, 8, табл. III,45).
Două piese sunt descoperite izolat (Тереножкин
1961, 147, рис. 97,6; Черных 1976, 109, табл.
XXXI,9).

12

Eugen UŞURELU

Harta 1. Localizarea dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal din Europa de Est, Siberia de Vest, Asia Centrală şi Caucazul
de Nord (Semne convenţionale: simbol gol=formă de turnat; plin=depozit bronzuri; semiplin=descoperire daltă).
1 – Rostovka, r-nul Omskij, reg. Omsk, Federaţia Rusă; 2 – Kamyšnoe (sat. Romanovskoe), reg. Kurgan, Federaţia Rusă; 3 –
Petrovka, Kazahstan; 4 – Kazimirovka, r-nul Kagarlykskij, reg. Kiev, Ukraina; 5 – fost. uezd Čerkassy, Ukraina; 6 – Dudari,
r-nul Ržiščevskij, reg. Kiev, Ukraina; 7 – Malyj Bukrin, r-nul Ržiščevskij, reg. Kiev, Ukraina; 8 – Pekari, r-nul Kanevskij, reg.
Čerkassy, Ukraina; 9 – Seržen’-jurt, r-nul Šalinskij, Rep. Cecenă, Federaţia Rusă; 10 – Seržen’-jurt, r-nul Šalinskij, Rep. Cecenă, Federaţia Rusă; 11 – Rădeni, jud. Jaşi, România; 12 – Lipovaja Kur’ja, reg. Čeljabinsk, Federaţia Rusă; 13 – depresiunea
Minusinsk, Rep. Chakasija, Federaţia Rusă; 14 – Derbeden’, r-nul Al’met’evskij, Rep. Tatarstan, Federaţia Rusă; 15 – duna
Anan’ino, or. Elabuga, Rep. Tatarstan, Federaţia Rusă; 16 – „Volgograd” reg. Volgograd, Federaţia Rusă; 17 – dunele Anan’ino
or. Elabuga, Rep. Tatarstan, Federaţia Rusă; 18 – Radensk, r-nul Cjurupinskij, reg. Cherson, Ukraina; 19 – Mynčunkur,
Kazahstan; 20 – Malye Kopani, r-nul Golopristanskij, reg. Cherson, Ukraina; 21 – „Dnepropetrovsk”, reg. Dnepropetrovsk, Ukraina; 22 – Balandino, r-nul Tavričeskij, reg. Omsk, Federaţia Rusă; 23 – „Semipalatinsk”, Kazahstan; 24 – Sadovoe,
Kyrgyzstan; 25 – Sukuluk, Kyrgyzstan; 26 – „Stepnoe”, r-nul Spaskij, Rep. Tatarstan, Federaţia Rusă; 27 – Novoe Mordovo,
r-nul Spaskij, Rep. Tatarstan, Federaţia Rusă; 28 – Lugovskaja, r-nul Elabužskij, Rep. Tatarstan, Federaţia Rusă; 29 – Sosnovaja Maza, r-nul Chvalynskij, reg. Saratov, Federaţia Rusă; 30 – Nižnekundrjučenskaja, r-nul Ust’-Doneckij, reg. Rostov, Federaţia Rusă; 31 – Trechizbennoje, r-nul Starobel’skij, reg. Lugansk, Ukraina; 32 – Sărata Monteoru, com. Merei, jud. Buzău,
România; 33 – Pâhneşti, jud. Vaslui, România; 34 – Majaki (Krasnyj Majak), r-nul Krasnooknjanskij, reg. Odesa, Ukraina; 35
– Socoleni, r-nul Anenii Noi, Rep. Moldova; 36 – Kurjačie Lozy, r-nul Krivoozerskij, reg. Nikolaev, Ukraina; 37 – Kardašinka,
r-nul Golopristanskij, reg. Cherson, Ukraina; 38 – Otradnaja, r-nul Otradnenskij, ţinutul Krasnodar, Federaţia Rusă; 39 –
Kardašinka, r-nul Golopristanskij, reg. Cherson, Ukraina; 40 – Frunze (actual Biškek), Kyrgyzstan; 41 – Bortniči, reg. Kiev,
Ukraina; 42 – Ghermăneşti, jud. Vaslui, România; 43 – Râşeşti; com. Drânceni, jud. Vaslui, România.

Tipul A.II.1. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, lamă faţetată pe ambele părţi late, muchii arcoidale
în partea superioară, marginile laterale necurbate. Marginea tocului de înmănuşare nu are bordură. Secţiunea
lamei este dreptunghiulară.
Subtipul A.II.1.1. Fără decor (fig. 3,15.16; harta 2,5).
Ambele piese sunt localizate în nordul Mării Ne-

gre. Una dintre ele reprezintă o descoperire izolată din
bazinul inferior al r. Nipru (Былкова, Василенко 1999,
76, рис. 1,5), iar a doua face parte din componenţa depozitului Blagoveščenka (Kaiser, Popandopulo 2004,
20, Abb. 9,4). Acesta din urmă este atribuit grupei de
depozite sincronizate cu etapa Sabatinovka timpurie
(Leskov 1981, 15, Taf. 4,B3).

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

Tipul A.II.2. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal, lamă faţetată pe ambele părţi late, muchii arcoidale
în partea superioară, marginile laterale necurbate. Marginea tocului de înmănuşare este prevăzută cu bordură.
Secţiunea lamei este dreptunghiulară.
Subtipul A.II.2.1. Fără decor (fig. 3,17; harta 2,6).
Piesa atribuită acestui subtip face parte din componenţa depozitului Achmetovskaja, Caucazul de Nord
(Дергачев, Бочкарев 2002, таб. 111,В7). Acest depozit
şi grupa cu acelaşi nume de depozite de bronzuri sunt
datate în sec. XV – XIII a.Chr., iar sub aspect cronologic relativ, sunt sincronizate cu grupa de depozite de
bronzuri Lobojkovka (Бочкарев 1996, 96-97), din etapa Sabatinovka timpurie din nordul Mării Negre.
Tipul A.III.1. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal cu lamă dreaptă (Tüllengerademeißel). Marginea tocului de înmănuşare este fără bordură. Secţiunea lamei
este oval-hexagonală.
Subtipul A.III.1.1. Cu corp zvelt ce se îngustează
spre vârf. (fig. 3,18; harta 2,7).
Unica piesă a acestui subtip face parte din componenţa depozitului Dremajlovka, sincronizat cu etapa Sabatinovka (Leskov 1981, 17. Taf. 4,E3).
Subtipul A.III.1.2. Cu corpul ce se lărgeşte spre
vârf (fig. 3,19-20; harta 2,8).
Una din piese provine din aşezarea Alekseevka,
atribuită comunităţii cultural-istorice Andronovo (Черных 1970, 136, рис. 52,22). A doua piesă reprezintă
o descoperire izolată din bazinul inferior al r. Nipru
(Черных 1976, 109, табл. XXXI,4).
Tipul A.III.2. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal cu lamă dreaptă (Tüllengerademeißel), corp zvelt,
alungit. Marginea tocului de înmănuşare este prevăzută
cu bordură. Secţiunea lamei este oval-hexagonală.
Subtipul A.III.2.1. Cu corp zvelt, alungit (fig. 3,21;
harta 2,9).
Această piesă face parte din componenţa depozitului Ruginoasa, de la est de Carpaţi, atribuit fazei BzD
(Petrescu-Dîmboviţa 1978, 111, Taf. 64,3).
Subtipul A.III.2.2. Cu corpul ce se lărgeşte spre
vârf (fig. 3,22; harta 2,10).
Piesa provine din aşezarea pluristratificată Kozincy,
din bazinul mijlociu al r. Nipru. S. Березанская pune
în legătură această daltă cu ceramica culturii Trzčinec
de Est din această aşezare (Березанская 1972, 81, рис.
27,1).
Subtipul A.III.2.3. Cu părţile late prevăzute cu două
nervuri paralele muchiilor laterale şi cu o nervură longitudinală mediană (fig. 4,1-2; harta 2,11).
Formele de turnat în baza cărora este evidenţiat
acest subtip aparţin complexului de tipare Zavadovka.
Acesta este încadrat etapei Belozerka târzie (Bočkarev,
Leskov 1980, 22, Taf. 9,78a.b.).
Tipul A.IV.1. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal cu lamă lanceolată. Marginea tocului de înmănuşare este fără bordură. Secţiunea lamei este dreptunghiulară.

13

Subtipul A.IV.1.1. Fără decor (fig. 4,3).
Piesa provine din aşezarea pluristratificată LukaRajkoveckaja, regiunea Žitomir, Ukraina, în straturile
inferioare ale căreia a fost descoperită şi ceramică de
tip Trzčinec-Komarov (Березанская 1972, 80-81, рис.
27,2).
Subtipul A.IV.1.2. Cu partea superioară a tocului de
înmănuşare îngroşată (fig. 4,5; harta 2,12).
Această daltă provine din stratul de cultură a aşezării Dal’verzin, ce aparţine culturii Čustkaja, din valea Fergana (Кузьмина 1966, 27, таб. III,1). În conformitate cu datările arheologice, cultura Čustkaja este
încadrată în intervalul de timp cuprins între sfârşitul
mileniului II – începutul mileniului I a.Chr. (Кузьмина
1965, 110).
Subtipul A.IV.1.3. Cu lama mai lată decât tocul de
înmănuşare (fig. 4,4; harta 2,13).
Piesa face parte probabil din componenţa unui
depozit descoperit pe malul r. Issyk-Kul’, la Karakol
(Кузьмина 1965, 106; Кузьмина 1966, 27, таб. III,2),
atribuit grupei de depozite caracteristice perioadei târzii a epocii bronzului (Кузьмина 1965, 106-108, таб.
1).
Tipul A.IV.2. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal cu lamă lanceolată. Marginea tocului de înmănuşare
este prevăzută cu bordură. Secţiunea lamei este dreptunghiulară.
Subtipul A.IV.2.1. Fără decor (fig. 4,6-11; harta
2,14-17).
Trei astfel de dălţi provin din regiunea Omsk, partea de sud a Siberiei de Vest. O piesă include depozitul Balandino (Мошинская 1957, 144, рис. 61,2), alte
două fiind descoperite în secţiunea С-16 a necropolei
Rostovka, care constituie cu alte piese un depozit de
bronzuri, datat la sfârşitul mileniului II sau începutul
mileniului I a.Chr. (Матющенко, Синицына 1988,
99, рис. 89,1-2; Черных, Кузьминых 1989, 240, рис.
108,1-2).
La Nižnjaja Pavlovka, lângă or. Orenburg, la sud
de munţii Urali, o daltă similară a fost descoperită împreună cu un topor-celt cu două urechiuşe (Сальников
1965, 160, рис. 1,5), atribuit etapei finale a epocii bronzului (Бочкарев 2010, 147).
În Kyrgyzstan, o astfel de daltă conţine depozitul
Sadovoe (Кузьмина 1966, 27, таб. III,7), atribuit grupei de depozite din perioada târzie a epocii bronzului
(Кузьмина 1965, 108, таб. 1).
De pe teritoriul Kazahstanului dălţi similare provin de la r. Kurčum, r. Nura, de la Bes-Tjube, Stepnjak,
Ust’-Kamenogorsk, Čerdojak (Черников 1960, 163,
таб. LXIII,1; Кузьмина 1966, 27).
Un număr semnificativ de dălţi cu lama lanceolată provin din Siberia de Vest şi partea de sud a ţinutului Krasnojarsk, în special din depresiunea Minusinsk
(Кузьмина 1966, 27; Черников 1960, 80).
O bună parte a dălţilor cu lama lanceolată, precum
şi a celor cu lama faţetată şi marginile laterale curba-

14

Eugen UŞURELU

Fig. 3. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal din Europa de Est, Siberia de Vest, Asia Centrală şi Caucazul de Nord.
Tipul A.I.2. Subtipul A.I.2.8. 1 – Majaki (Krasnyj Majak) (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 7,51a); 2 – Socoleni (Dergačev 2002,
46. Taf. 47,B4);
Subtipul A.I.2.9. 3 – Bortniči (Березанская 1972, таб. XXI,7);
Subtipul A.I.2.10. 4 – Kurjačie Lozy (Никитин, Черняков 1981, рис. 4,4);
Subtipul A.I.2.11. 5 – Kardašinka I (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 11,87a.b.);
Subtipul A.I.2.12. 6 – Otradnaja (Козенкова 1989, 54, таб. XX,22);
Subtipul A.I.2.13. 7 – Kardašinka (Черных 1976, 110, табл. XXXI,10);
Tipul A.I.3. Subtipul A.I.3.1. 8 – Starosel’e (Телегин 1982, рис. 1,3); 9 – Avraamovka; 10 – Krivoj Kut (Кривцова-Гракова
1955, рис. 32,17.36);
Subtipul A.I.3.2. 11 – Novo-Aleksandrovka (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 9,77); 12 – necropola Seržen’-jurt (Козенкова
1982, 8, табл. III, 45); 13 – Južnaja čast’ lesostepnogo Pravoberež’ja (Тереножкин 1961, 147, рис. 97,6); 14 – Krivoj Kut
(Черных 1976, 109, табл. XXXI,9);
Tipul A.II.1. Subtipul A.II.1.1. 15 – Blagoveščenka (Kaiser, Popandopulo 2004, Abb. 9,4); 16 – „Nižnedneprovskoje
Levoberež’e” (Былкова, Василенко 1999, 76, рис. 1,5);
Tipul A.II.2. Subtipul A.II.2.1. 17 – Achmetovskaja (Дергачев, Бочкарев 2002, таб. 111,В7);
Tipul A.III.1. Subtipul A.III.1.1. 18 – Dremajlovka (Leskov 1981, Taf. 4,E3);
Tipul A.III.1. Subtipul A.III.1.2. 19 – Alekseevka (Черных 1970, 136, рис. 52,22); 20 – Nižnee Podneprov’e (Черных 1976,
109, табл. XXXI,4);
Tipul A.III.2. Subtipul A.III.2.1. 21 – Ruginoasa (Petrescu-Dîmboviţa 1978, 111, Taf. 64,3);
Tipul A.III.2. Subtipul A.III.2.2. 22 – Kozincy (Березанская 1972, 81, рис. 27,1).
1-2.5.9-11.15.18.21 – scara sursei iniţiale este modificată.

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

15

Fig. 4. Dălţi cu toc de înmănuşare longitudinal din Europa de Est, Siberia de Vest, Asia Centrală şi Caucazul de Nord.
Tipul A.III.2. Subtipul A.III.2.3. 1.2 – Zavadovka (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 9,78a.b.);
Tipul A.IV.1. Subtipul A.IV.1.1. 3 – Luka-Rajkoveckaja (Березанская 1972, 80-81. Рис. 27,2);
Subtipul A.IV.1.2. 5 – Dal’verzin (Кузьмина 1966, таб. III,1);
Subtipul A.IV.1.3. 4 – Karakol (Кузьмина 1966, таб. III,2);
Tipul A.IV.2. Subtipul A.IV.2.1. 6 – Balandino (Мошинская 1957, 144. Рис. 61,2); 7 – Nižnjaja Pavlovka (Сальников 1965,
160. Рис. 1,5); 8 – r. Kurčum (Черников 1960, таб. LXIII,1); 9 – Sadovoe (Кузьмина 1966, таб. III,7); 10.11 – Rostovka
(Черных, Кузьминых 1989, 240. Рис. 108,1-2);
Subtipul A.IV.2.2. 12 - Inja, Minusinsk (Гришин 1971, 62. Табл. 11,12);
Tipuri incerte. Tipul I. 13 – Kapulovka (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 12,102a); Tipul II. 14 – Vološskoje I (Bočkarev, Leskov
1980, Taf. 3,29); 15 – Gegend von Dnjepropetrovsk (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 3,38c); Tipul III. 16 – Zazimje (Bočkarev,
Leskov 1980, Taf. 13,117c); Tipurile IV-V. 17.18 – Soloha (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 8,71.72a); Tipurile VI-VII. 19 – Zavadovka (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 10,83a); Tipul VIII. 20 – Majaki (Krasnyj Majak) (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 7,52c).
1-2.4.6.10.12-20 – scara sursei iniţiale este modificată.

te din depresiunea Minusinsk Ju.S. Grišin le atribuie
perioadei Tagarskaja. În susţinerea acestei opinii sunt
aduse următoarele argumente: particularităţile specifice ale tehnicii de turnare a acestor dălţi, care, cu unele
excepţii întâlnite şi la topoarele-celt de tip Karasuk,

sunt caracteristice topoarelor-celt ale perioadei Tagarskaja; asocierea acestor dălţi în cadrul depozitului
de la Bragino, din bazinul r. Enisei, cu piese aparţinând culturii Tagarskaja; de asemenea, existenţa dălţilor de fier cu lama lanceolată (Гришин 1960, 154).

16

Eugen UŞURELU

Harta 2. Localizarea dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal din Europa de Est, Siberia de Vest, Asia Centrală şi Caucazul
de Nord (Semne convenţionale: simbol gol=formă de turnat; plin=depozit bronzuri; semiplin=descoperire daltă).
1 – Starosel’e, r-nul Gorodiščenskij, reg. Čerkassy, Ukraina; 2 – Avraamovka, reg. Dnepropetrovsk, Ukraina; 3 – NovoAleksandrovka, r-nul Novovoroncovka, reg. Cherson, Ukraina; 4 – Seržen’-jurt, r-nul Šalinskij, Rep. Cecenă, Federaţia
Rusă; 5 – Blagoveščenka, r-nul Kamensko-Dneprovskij, reg. Zaporož’e, Ukraina; 6 – Achmetovskaja, r-nul Labinskij, ţinutul Krasnodar, Federaţia Rusă; 7 – Dremajlovka, r-nul Golopristanskij, reg. Cherson, Ukraina; 8 – Alekseevka, reg. Orenburg, Federaţia Rusă; 9 – Ruginoasa, com. Dulceşti, jud. Neamţ, România; 10 – Kozincy, r-nul Perejaslav-Chmelnickij, reg.
Kiev, Ukraina; 11 – Zavadovka, r-nul Bolšaja Lepeticha, reg. Cherson, Ukraina; 12 – Dal’verzin, Uzbekistan; 13 – Karakol,
Kyrgyzstan; 14 – Balandino, r-nul Tavričeskij, reg. Omsk, Federaţia Rusă; 15 – Nižnjaja Pavlovka, r-nul Orenburgskij, reg.
Orenburg, Federaţia Rusă; 16 – Sadovoe, Kyrgyzstan; 17 – Rostovka, r-nul Omskij, reg. Omsk, Federaţia Rusă; 18 – Kapulovka, r-nul Nikopol’skij, reg. Dnepropetrovsk, Ukraina; 19 – Vološskoje, r-nul Dnepropetrovskij, reg. Dnepropetrovsk,
Ukraina; 20 – „Dnepropetrovsk”, Ukraina; 21 – Zazimje, r-nul Brovarskij, reg. Kiev, Ukraina; 22 – Soloha, r-nul KamenskoDneprovskij, reg. Zaporož’e, Ukraina; 23 – Zavadovka, r-nul Bol’šaja Lepeticha, reg. Cherson, Ukraina; 24 – Majaki (Krasnyj
Majak), r-nul Krasnooknjanskij, reg. Odesa, Ukraina.

Astfel, dălţile cu lamă faţetată şi cele cu lamă lanceolată se întâlnesc atât în depozitele etapei finale a
epocii bronzului din partea de sud a Siberiei de Vest şi
din Asia Centrală, cât şi în cele ale perioadei Tagarskaja din partea de sud a ţinutului Krasnojarsk (Кузьмина
1966, 27; Черников 1960, 80).
Subtipul A.IV.2.2. Cu decor sub bordură (fig. 4,12).
Piesa atribuită acestui subtip provine de la Inja, rajonul Minusinsk, partea de sud a ţinutului Krasnojarsk,
Federaţia Rusă (Гришин 1971, 62, табл. 11,12).
Tipuri incerte. În această grupă sunt incluse o serie
de forme de turnat din nordul Mării Negre, fragmentare
sau reprezentate numai de o valvă, respectiv, având numai o parte lată a pieselor în negativ, fapt ce face dificilă
atribuirea tipologică univocă a acestora.
Tipul I. Partea superioară în negativ a unei dălţi cu
marginea tocului de înmănuşare cu bordură. Sub bordu-

ră, piesa în negativ este prevăzută cu o nervură orizontală, sub care este decorată cu două unghiuri reliefate,
cu vârful în jos. Corpul piesei în negativ se îngustează
spre vârf (fig. 4,13; harta 2,18). Această valvă face parte din colecţia de forme de turnat din aşezarea culturii
Sabatinovka de la Kapulovka, care este atribuită etapei
Sabatinovka timpurie (Bočkarev, Leskov 1980, 27, Taf.
12,102a). În afară de caracteristicile morfologico-tipologice ale altor categorii funcţionale de piese în negativ
ale acestei colecţii, în susţinerea încadrării cronologice
a acesteia vin şi particularităţile morfologice ale dălţii
în negativ. Sub aspect morfologico-tipologic, aceasta
prezintă similitudini cu forma de turnat din aşezarea de
la Lipovaja Kur’ja (fig. 1,16), ce aparţine fazei timpurii
a culturii Čerkaskul’skaja (Хлобыстина, Хлобыстин
1967, 236-240, рис. 1-2; Хлобыстин 1968, 76-83,
рис. 38) şi dalta din depozitul de la Derbeden’, din ba-

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

zinul inferior al r. Kama (Кузьминых 1981, рис. 8,5;
Дергачев, Бочкарев 2002, таб. 104,В7). Respectiv, şi
valva fragmentară în discuţie era probabil prevăzută
pentru turnarea dălţilor cu lamă faţetată (marginile laterale curbate).
Tipul II. Dălţi cu bordură pe marginea exterioară
a tocului de înmănuşare. Corpul pieselor în negativ se
îngustează spre vârf (fig. 4,14-15; harta 2,19-20). Complexele de forme de turnat din care fac parte aceste valve sunt datate în etapa Sabatinovka târzie (Bočkarev,
Leskov 1980, 12-13, Taf. 3,29; 3,38c). Ambele valve,
probabil, reprezintă părţile dorsale ale dălţilor cu lamă
faţetată (marginile laterale curbate).
Tipul III. Daltă cu bordură pe marginea exterioară
a tocului de înmănuşare. Corpul piesei se lăţeşte spre
vârf (fig. 4,16; harta 2,21). Forma de turnat de la Zazimje provine din cadrul unei aşezări aparţinând culturii
Trzčinec de Est. Tiparul este datat în etapa Sabatinovka
timpurie (Bočkarev, Leskov 1980, 29, Taf. 13,117c).
Tipul IV. Daltă cu marginea tocului de înmănuşare
prevăzută cu două nervuri orizontale suprapuse. Partea
lată include două nervuri paralele muchiilor laterale şi o
nervură longitudinală mediană. Secţiunea piesei în negativ este hexagonală (fig. 4,17; harta 2,22). Valva face
parte din complexul de tipare de la Soloha, încadrat etapei Belozerka târzie (Bočkarev, Leskov 1980, 20, Taf.
8,72a). Valva era prevăzută mai degrabă pentru turnarea
unor dălţi asemănătoare celor din complexul de forme
de turnat de la Zavadovka (fig. 4,1-2).
Tipul V. Daltă cu marginea tocului de înmănuşare cu bordură şi cu o nervură orizontală sub aceasta.
Sub nervura orizontală, pe partea lată sunt prevăzute
două nervuri paralele muchiilor laterale şi o nervură
longitudinală mediană. Secţiunea piesei în negativ este
hexagonală (fig. 4,18; harta 2,22). Valva face parte din
complexul de forme de turnat de la Soloha, încadrat etapei Belozerka târzie (Bočkarev, Leskov 1980, 20, Taf.
8,71). Valva era destinată mai degrabă pentru turnarea
unor dălţi asemănătoare celor din complexul de forme
de turnat de la Zavadovka (fig. 4,1.2).
Tipul VI. Daltă cu marginea tocului de înmănuşare cu
bordură. Partea lată are două muchii paralele părţilor laterale şi o nervură longitudinală mediană. Secţiunea piesei
în negativ este hexagonală (fig. 4,19a; harta 2,23). Valva
aparţine complexului de forme de turnat de la Zavadovka,
datat în etapa Belozerka târzie (Bočkarev, Leskov 1980,
22, Taf. 10,83a). Valva era prevăzută mai degrabă pentru
turnarea unor dălţi similare altor piese în negativ ale formelor de turnat ale aceluiaşi complex (fig. 4,1.2).
Tipul VII. Daltă cu marginea tocului de înmănuşare cu bordură (fig. 4,19.b; harta 2,23). Valva aparţine
complexului de forme de turnat de la Zavadovka, datat
în etapa Belozerka târzie (Bočkarev, Leskov 1980, 22,
Taf. 10,83a).

17

Tipul VIII. Daltă cu marginea tocului de înmănuşare cu bordură (fig. 4,20; harta 2,24). Piesa în negativ
are pe partea lată muchii în formă trapezoidală. Valva
aparţine complexului de forme de turnat de la Majaki
(Krasnyj Majak), atribuit etapei Sabatinovka târzie
(Bočkarev, Leskov 1980, 17, Taf. 7,52c).
II. Apariţia şi evoluţia tipologico-cronologică
a dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în
Europa de Est.
În conformitate cu rezultatele determinării cadrului cultural-cronologic al dălţilor cu toc de înmănuşare
longitudinal din regiunile abordate, cele mai timpurii
piese de acest gen din acest spaţiu sunt dălţile în negativ cu lama faţetată (Tüllenhohlmeißel) şi marginea
exterioară a tocului de înmănuşare fără bordură (fig.
1,1-3), reprezentate de formele de turnat din necropola
aparţinând monumentelor de tip Sejma-Turbino de la
Rostovka, localizată în partea de sud a Siberiei de Vest
(Матющенко, Синицына 1988, 30-31, 41-43, рис.
38,3; 52,1; Черных, Кузьминых 1989, 129-130, рис.
23,3-5).
Apariţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în cuprinsul monumentelor de tip Sejma-Turbino
nu este întâmplătoare, deoarece procedeul tehnologic
al turnării pieselor cu toc de înmănuşare longitudinal
(vârfuri de lance şi topoare-celt fără urechiuşă, cu una
şi cu două urechiuşe) în spaţiul în discuţie constituie
o inovaţie a purtătorilor acestui fenomen cultural. Apariţia acestei tehnologii noi de turnat este localizată în
zonele montane şi premontane din Altaj, unul din epicentrele constituirii complexului cultural Sejma-Turbino (Черных, Кузьминых 1989, 247-253).
În afară de aceasta, trebuie subliniat şi faptul că, sub
aspect morfologic, forma marginii tocului de înmănuşare şi elementele ornamentale ale dălţilor în negativ de
la Rostovka (fig. 1,1-3) sunt identice cu cele ale topoarelor-celt caracteristice monumentelor Sejma-Turbino.
În corespundere cu seriile de date radiocarbon
existente în cazul monumentelor de tip Sejma-Turbino
(Трифонов 1996; Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005,
100, рис. 3; Koryakova, Epimakhov 2007, tab. о.3.),
apariţia tehnologiei noi de turnat şi răspândirea acesteia
odată cu purtătorii ei în Europa de Est şi Asia Centrală16 (Черных, Кузьминых 1989, 269-277) a avut loc în
intervalul de timp cuprins între sfârşitul mileniului III
– primul sfert al mileniului II a.Chr.
În mediile culturale post Sejma-Turbino apar alte
variaţii morfologice ale dălţilor cu toc de înmănuşare
longitudinal şi lama faţetată.
Dintre dălţile timpurii, care au un context sau un
cadru cronologic mai mult sau mai puţin definit, pot fi
menţionate piesele atribuite subtipurilor A.I.2.1 (fig.
1,16) şi A.I.2.3 (fig. 1,18).

16 În literatura de specialitate apariţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în Asia Centrală este pusă în legătură cu Europa de Est şi Caucazul (Черников 1960, 80; Кузьмина 1966, 27).

18

Eugen UŞURELU

În primul caz, forma de turnat bivalvă ce reprezintă o daltă în negativ (fig. 1,16) provine din locuinţa unei aşezări aparţinând fazei timpurii a culturii
Čerkaskul’skaja, din partea de sud a regiunii transuralice. Datele radiocarbon plasează existenţa acestei aşezări în sec. XVII – XVI a.Chr. (Хлобыстина,
Хлобыстин 1967, 236-240, рис. 1-2; Хлобыстин
1968, 76-83, рис. 38), ceea ce se află în deplină concordanţă şi cu alte date radiocarbon obţinute pentru cultura respectivă (Koryakova, Epimakhov 2007, tab. о.4).
În afară de aceasta, bordura îngroşată a marginii exterioare a tocului de înmănuşare şi elementele decorative
ale dălţii în negativ sunt identice cu caracteristicile similare ale topoarelor-celt cu o urechiuşă din cadrul depozitului de la Derbeden’ şi ale tipului de topoare-celt
cu acelaşi nume (Хлобыстин 1967, 236-240, рис. 1-2;
1968, 76-83, рис. 38), răspândit în bazinul mijociu al
r. Volga şi regiunea pre-uralică (Тихонов 1960, 44-45;
Халиков 1968, 35; 1980, 45; Бочкарев 1994, 72-73;
2002, 117; 2004, 399).
În cel de-al doilea caz, dalta cu bordură şi nervuri
orizontale paralele şi trei linii longitudinale pe partea
cu lama faţetată (fig. 1,18), face parte din componenţa depozitului de la Derbeden’, din bazinul inferior
al r. Kama (Кузьминых 1981, рис. 8,5; Дергачев,
Бочкарев 2002, таб. 104,В7).
Atribuirea culturală şi poziţia cronologică absolută ale acestui depozit şi ale tipului de topoare-celt cu
acelaşi nume sunt controversate (Тихонов 1960, 44-45;
Черных 1976, 84,192-193; Халиков 1968, 35; 1980,
45; Кузьминых 1981, 64-65; Бочкарев 1994, 73;
История Самарского Поволжья ... 2000, 248-249)17.
Din punctul de vedere al cronologiei relative, acest
depozit şi tipul de topoare-celt cu acelaşi nume sunt
sincronizate cu etapa Sabatinovka timpurie din nordul
Mării Negre (Бочкарев, Лесков 1978, 24-26; Бочкарев
1994, 72-73; 2002, 117; 2004, 399)18.

Şi în cazul dălţii din cadrul depozitului de la Derbeden’ (fig. 1,18) se constată prezenţa bordurii şi a decorului compus din nervuri orizontale paralele sub aceasta, similare cu cele ale unor topoare-celt cu o urechiuşă de tip Derbeden’ (Збруева 1952, таб. XXXVI,18;
Халиков 1980, рис. 44,3.9; Гуренко 1990, рис. 1,5;
Kaiser, Popandopulo 2004, 19, Abb. 9,3). În ceea ce
priveşte decorul compus din nervuri orizontale paralele, acesta se întâlneşte şi la tipul de topoare-celt Turbino (Бочкарев 1986, 89) sau K-4, K-6 şi K-8 (după
Черных, Кузьминых 1989, 39-46, рис. 4.6-8), din mediul cultural Sejma-Turbino19.
În afară de aceste subtipuri, trebuie menţionată şi
forma de turnat de la Mynčunkur din estul Kazahstanului (Черников 1960, 162, таб. LXVI,3.4), prevăzută pentru turnarea dălţilor cu bordură, lamă faţetată cu
marginile laterale ale lamei curbate, încadrată în subtipul A.I.2.6 (fig. 1,23).
Această formă mai include şi un pumnal în negativ (Черников 1960, 80, таб. LXVI,2), cu analogii în
mediul culturii Fedorovskaja (necropola Putilovskaja Zaimka II), din stepele de la sud de munţii Urali şi
din Kazahstan (Зданович 1988, табл. 10,В14). Poziţia
cronologică a culturii Fedorovskaja din aceste regiuni,
conform datelor radiocarbon actuale, se plasează în sec.
XVIII - XVI a.Chr. (Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005,
100, рис. 3; Koryakova, Epimakhov 2007, тab. о.4).
Dălţile acestui din urmă subtip cunosc o răspândire
teritorială vastă şi un cadru cronologic larg.
În ţinutul Krasnojarsk şi Chakasija, îndeosebi în
depresiunea Minusinsk, au fost descoperite un număr
semnificativ de dălţi cu bordură, lamă faţetată, marginile laterale ale lamei curbate (Черников 1960, 163),
dar şi cu decor (Гришин 1971, 62, таб. 11,10), ultimele
atribuite subtipului A.I.2.2. (fig. 1,17). Acestea sunt sincronizate atât cu perioada Karasukskaja, cât şi Tagarskaja (Гришин 1960, 154)20.

17 Depozitul Derbeden’ şi tipul de topoare-celt cu acelaşi nume a fost datat diferit: în sec. XI - VIII a.Chr. (Тихонов 1960, 45), în
ultimul sfert al mileniului II a.Chr. (Халиков 1980, 45) sau sec. XIII a.Chr. (Кузьминых 1981, 65). În ceea ce priveşte atribuirea culturală, a fost admisă apartenenţa la culturile Srubnaja târzie (Кузьминых 1981, 64), Prikazanskaja (Халиков 1968, 35;
1980, 45), Mežovskaja (Бочкарев 1994, 73) şi Suskanskaja (История Самарского Поволжья ...2000, 248-249).
18 Luându-se în consideraţie sincronismul acestora cu etapa Sabatinovka timpurie din nordul Mării Negre (Бочкарев, Лесков
1978, 24-26; Бочкарев 1994, 72-73; 2002, 117; 2004, 399) şi datările relative şi absolute actuale ale culturii Sabatinovka
(Gerškovič 1999; Sava 2002), poziţia cronologică reală a depozitului Derbeden’ şi a tipului de topoare-celt cu acelaşi nume se
plasează în sec. XVI - XV a.Chr.
19 Topoarele-celt cu o urechiuşă de tip Derbeden’ din bazinul mijlociu al r. Volga şi regiunea pre-uralică sunt considerate derivate
ale topoarelor-celt de tip Sejma-Turbino (Тихонов 1960, 44-45; Халиков 1968, 35; 1980, 45; Бочкарев 1994, 72-73; 2002,
117; 2004, 399). Dar, este susţinută şi opinia conform căreia topoarele-celt de tip Derbeden’ ar constitui rezultatul influenţelor
nord-pontice (Черных 1976, 84,192-193; Кузьминых 1981, 64-65).
20 Perioada sau cultura Karasukskaja precede perioadei sau culturii Tagarskaja. Prima este delimitată în mai multe etape şi urmează în bazinul mijlociu al r. Enisei culturii Andronovo. Datarea arheologică a culturii Karasukskaja cuprinde sec. XIII
(XII) - IX a.Chr., iar cea radiocarbon sec. XIV - IX a.Chr. Perioada sau cultura Tagarskaja este subîmpărţită în patru etape. În
plan cronologic relativ, în bazinul mijlociu al r. Enisei, aceasta este substituită de cultura Taštykskaja. Datarea arheologică a
culturii Tagarskaja cuprinde intervalul dintre sec. VIII - I a.Chr., în timp ce datele radiocarbon obţinute în baza probelor din
cadrul monumentelor acesteia din bazinul mijlociu al r. Enisei indică întervalul cuprins între începutul sec. X şi mijlocul sec.
III a.Chr. (Поляков, Святко 2009, 35-41).

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

Sunt răspândite dălţile subtipului A.I.2.6 (fig. 2,47) şi în partea de sud a Siberiei de Vest (Мошинская
1957, 145, рис. 61,3.4) şi în ţinutul Altaj (Черников
1960, 163; Кузьмина 1966, 26).
În Asia Mijlocie dălţi similare au fost descoperite
izolat (fig. 2,8-9.13) şi în cadrul depozitelor (fig. 2,1012), ultimele atribuite perioadei târzii a epocii bronzului
(Кузьмина 1965, 108).
În bazinul mijlociu al r. Volga dălţi aparţinând acestui subtip provin din descoperiri izolate şi din cadrul aşezărilor atribuite etapei atabaevsk a culturii Prikazanskaja
(Халиков 1980, 45-46,121, таб. 46,3.5.6). O piesă similară conţine şi depozitul de la Sosnovaja Maza (Черных
1970, 134, рис. 52,23; Chernykh 1992, fig. 85,1).21
Etapa atabaevsk a culturii Prikazanskaja este datată
în ultimul sfert al mileniului II a.Chr. (Халиков 1968,
35; 1980, 53), iar depozitul Sosnovaja Maza — în sec.
XIII – XII a.Chr. (Мерперт 1962, 21).
Din bazinul inferior al r. Don (Каталог...1979, 33.
Таб. 16,3.7) provin două descoperiri izolate de astfel de
dălţi (fig. 2,18-19).
În nordul Mării Negre dălţi similare în negativ şi
piese finite din cadrul depozitelor sunt atribuite etapei
Sabatinovka timpurie (fig. 2,1-2.20) şi etapei Sabatinovka (fig. 2,3). În toate aceste cazuri dălţile acestui subtip
se asociază în complexe cu topoare-celt cu bordură pe
marginea exterioară a tocului de înmănuşare (Bočkarev,
Leskov 1980, 13,14, Taf. 3, 38a; 4,39a; Leskov 1981,
13, Taf. 4,A2).
Astfel, în cazul evoluţiei dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal cu lamă faţetată cu marginile laterale
ale lamei curbate, se poate observa că începând cu veriga iniţială a lanţului evolutiv al acestei subcategorii
funcţionale, subtipul A.I.1.1 (fig. 1,1-3), urmate de subtipurile A.I.2.1 (fig. 1,16), A.I.2.3 (fig. 1,18) şi A.I.2.6
(fig. 1,23; 2,1-2.20), acestea au evoluat paralel cu trei
grupe consecutive de topoare-celt: Sejma-Turbino din
Siberia şi Europa de Est, Derbeden’ din bazinul mijlociu al r. Volga şi regiunea pre-uralică şi Lobojkovka
din nordul Mării Negre, din etapa Sabatinovka timpurie
(Бочкарев 2002, 116), fapt demonstrat atât de similitudinile elementelor morfologice şi ornamentale, cât şi de
asocierile pieselor acestor două categorii funcţionale în
complexe.
Evoluţia paralelă a dălţilor cu bordură şi lama faţetată (marginile laterale ale lamei curbate) şi a topoarelor-celt, anterioritatea cronologică a acestor dălţi în Est
(fig. 1,16.18.23), faţă de cele din nordul Mării Negre
(fig. 2,1-2.20) şi în general dinamica spaţială şi cronologică a acestora în Europa de Est, Asia Mijlocie şi nordul
Mării Negre, în etapele post Sejma-Turbino, îşi găsesc
explicaţia în procesele culturale din acest spaţiu.
Conform opiniei lui V.S. Bočkarev, apariţia topoarelor-celt ale grupelor Derbeden’ şi Lobojkovka

19

este legată de transformările cultural-istorice de amploare ce au avut loc în o parte însemnată a Eurasiei
de Nord. Generatorul de bază al acestor transformări
a fost centrul cultural-genetic volgo-uralic. În rezultatul acestor procese, către mijlocul mileniului II a.Chr.,
în regiuni de stepă şi silvostepă ale Europei de Est, în
Siberia de Sud şi Kazahstan, s-a format o serie de culturi noi (Čerkaskul’skaja, Fedorovskaja, Prikazanskaja,
Suskanskaja ş.a.). În afară de aceasta, o parte a populaţiei sau grupe nu mari ale purtătorilor acestor culturi
au migrat în direcţiile sud-estică, estică şi sud-vestică.
Confirmare a răspândirii acestor populaţii în direcţia
sud-vestică le reprezintă descoperirile numeroase ale
ceramicii de tip Andronovo (Čerkaskul’-Fedorovo)
din bazinul Donului, din Ukraina de Est şi din bazinul
Niprului. Odată cu aceste populaţii, în aceste din urmă
regiuni pătrund şi unele elemente ale culturii materiale
volgo-uralice, printre acestea fiind topoarele-celt şi dălţile-celt (Бочкарев 2002,116).
Evoluţia tipologică paralelă a dălţilor cu lama faţetată şi a topoarelor-celt din nordul Mării Negre şi spaţiul
carpato-nistrean poate fi constatată şi în etapele Sabatinovka târzie şi Belozerka.
Astfel, arcada muchiilor lamei faţetate este prevăzută aproape până sub bordură (fig. 3,1-2) sau dălţile
au şi orificiu în partea superioară a părţii late faţetate
(fig. 2,21-24; 3,4), similar muchiilor în formă arcoidală
până aproape sub bordură a părţilor late şi a orificiului topoarelor-celt cu o urechiuşă, caracteristice etapei
Sabatinovka târzie şi culturii Noua (Bočkarev, Leskov
1980, Taf. 6, 48a.50).
Către sfârşitul acestei etape şi pe parcursul celei
următoare – Belozerka, dălţile cu lama faţetată fie au
bordură şi decor longitudinal pe partea dorsală (fig.
3,5), fie au deja marginea tocului de înmănuşare fără
bordură, supraînălţată deasupra unei sau a două nervuri
orizontale (fig. 3,8-14), similar în primul caz cu decorul
în formă de nervură longitudinală a topoarelor-celt cu o
urechiuşă sau cu două, la care părţile late sunt prevăzute
cu muchii în formă trapezoidală, iar în cel de-al doilea,
cu marginea tocului de înmănuşare fără bordură, supraînălţată deasupra unei sau a două nervuri orizontale
(Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 8, 66a.b; 10,86b; 10,83a;
13,115a.b).
Şi în acest caz, evoluţia tipologică paralelă a dălţilor cu lama faţetată şi a topoarelor-celt este confirmată nu numai de similitudinile elementelor morfologice
şi ornamentale ale acestor două categorii funcţionale,
dar şi de asocierile pieselor acestora în cadrul complexelor (Bočkarev, Leskov 1980, Taf. 6,48a.50.51a;
9,74b.77; Никитин, Черняков 1981, рис. 1-2, 1-4.1;
4,4; Телегин 1982, рис. 1,1.3).
O daltă cu marginea tocului de înmănuşare longitudinal fără bordură, supraînălţată deasupra a două

21 Acest depozit este sincronizat cu etapa Sabatinovka târzie din nordul Mării Negre (Бочкарев, Лесков 1978, 25).

20

Eugen UŞURELU

nervuri orizontale (fig. 3,12), provine şi din grupul de
morminte al necropolei de la Seržen’-jurt, Caucazul de
Nord, încadrat conform datărilor tradiţionale în intervalul de timp cuprins între sfârşitul sec. IX – începutul
sec. VIII a.Chr. (Козенкова 1982, 8, табл. III,45).
Etapei răspândirii dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal din estul Europei în zona nord-pontică (sau o
variantă locală), aparţin probabil şi piesele la care marginile care conturează faţetarea lamei pornesc de sub
bordură, atribuite subtipului A.I.2.5 (fig. 1,20-22). În
susţinerea acestei poziţii cronologice vin atât localizarea acestor descoperiri, cât mai ales analogiile toporului-celt în negativ de pe partea laterală a formei de turnat de la Volgograd (Мамонтов 1971, 221, рис. 1,1.3),
caracteristice preponderent etapei Sabatinovka timpurie
din nordul Mării Negre (Bočkarev, Leskov 1980, 13,
27, Taf. 3,38a; 12,101; Дергачев, Бочкарев 2002, таб.
106,С1; Leskov 1981, 7.8, Taf. 1,C11; 2,1.2).
Decorul pe ambele părţi late, în formă de nervuri
longitudinale al daltei cu orificiu sub muchia arcoidală
din partea superioară a lamei faţetate, atribuită subtipului A.I.2.10 (fig. 3,4), indică influenţe din partea focarului de prelucrare a metalelor Vyrbica, din Bulgaria
(Черных 1978, 253-254). Confirmare în acest sens reprezintă şi toporul-celt component al aceluiaşi depozit,
care, în afară de nervuri longitudinale, mai este prevăzut şi cu decor în formă de buclă (Никитин, Черняков
1981, рис. 2,1; 4,4).
Etapei Belozerka din nordul Mării Negre poate fi
atribuită dalta descoperită izolat la Kardašinka (Черных
1976, 110, табл. XXXI,10), subtipul A.I.2.13 (fig. 3,7).
Caracteristicile morfologice şi decorative ale acestei
piese: nervura orizontală sub bordură, două muchii paralele părţilor laterale pe ambele părţi late, iar pe partea
dorsală şi cu o nervură longitudinală, sunt similare cu
cele ale dălţilor definitorii acestei etape (fig. 4,1-2.1718).
O daltă cu decor în formă de litera „v” suprapusă
vertical în trei rânduri, amplasat în spaţiul dintre bordură şi muchia în forma arcoidală a părţii superioare a
lamei (fig. 3,3), subtipul A.I.2.9, a fost descoperită izolat în bazinul mijlociu al r. Nipru (Березанская 1972,
таб. XXI,7).
Dălţilor de la începutul mileniului I a.Chr.
(Козенкова 1989, 54, таб. XX,22) este atribuită piesa
din stratul de cultură al aşezării de la Otradnaja, ţinutul
Krasnodar, Caucazul de Nord (fig. 3,6).
În intervalul de timp cuprins între sfârşitul sec. XV
- începutul sec. X a.Chr. (Епимахов, Хэнкс, Ренфрю
2005, 100, рис. 3; Koryakova, Epimakhov 2007, tab.
о.3; о.4), în care este datată cultura Sargarinsko-Alekse-

evskaja, se plasează limitele cronologice ale dălţilor cu
lama faţetată, la care marginea tocului de înmănuşare
este fără bordură (fig. 1,4-5), descoperite în cadrul aşezărilor acestei culturi din zonele de silvostepă şi stepă
ale părţii de sud a Siberiei de Vest (Потемкина 1985,
144, 267, рис. 55,4; 108,241; Зданович 1988, табл.
10,Г17),
Rămâne incertă poziţia cronologică a dălţilor aceluiaşi subtip A.I.1.2 (fig. 1,6-12), descoperite izolat în
bazinul mijlociu al r. Nipru (Тереножкин 1961, 147,
рис. 97,4-5.7-10). Probabil, de la o anumită etapă dălţile acestui subtip au evoluat paralel cu cele având marginea tocului de înmănuşare cu bordură şi lama faţetată
şi, ţinând cont de similitudinile tipologice ale primelor
cu cele din mediul culturii Sargarinsko-Alekseevskaja,
ar fi în legătură cu blocul de culturi cu ceramică cu brâie
(Chernykh 1992, 235-263)22.
Câte o piesă a acestui subtip (fig. 1,13) şi al subtipului A.I.1.3 (fig. 1,14) provin din grupul de morminte al necropolei de la Seržen-jurt, Caucazul de Nord,
încadrat conform datărilor arheologice în intervalul de
timp cuprins între sfârşitul sec. IX – începutul sec. VIII
a.Chr. (Козенкова 1982, 8, табл. III, 43.44).
Din depozitul Rădeni din zona est-carpatică (Dergačev 2002, 203, Taf. 68,A415), sincronizat cu etapa Sabatinovka timpurie din nordul Mării Negre (Бочкарев,
Лесков 1978, 24-26), provine dalta la care marginea
tocului de înmănuşare este fără bordură, prevăzută cu
orificiu în partea superioară a lamei faţetate, subtipul
A.I.1.4 (fig. 1,15).
Lame cu muchii arcoidale în partea superioară pe
ambele părţi late, cu secţiunea dreptunghiulară, în primul caz, marginea fiind fără bordură, în cel de-al doilea
— prevăzută cu bordură, au dălţile atribuite subtipurilor
A.II.1.1 (fig. 3,15.16) şi A.II.2.1 (fig. 3,17).
În primul caz, ambele piese sunt localizate în nordul Mării Negre. Una din ele reprezintă o descoperire izolată din bazinul inferior al r. Nipru (Былкова,
Василенко 1999, 76, рис. 1,5), iar a doua face parte din
componenţa depozitului de la Blagoveščenka (Kaiser,
Popandopulo 2004, Abb. 9,4), atribuit grupei de depozite încadrate de A.M. Leskov etapei Sabatinovka timpurie (Leskov 1981, 96; Kaiser, Popandopulo 2004, 21).
În cel de-al doilea caz, piesa face parte din componenţa depozitului de la Achmetovskaja, din Caucazul de Nord (Дергачев, Бочкарев 2002, таб. 111,В7).
Acest depozit şi grupa cu acelaşi nume de depozite de
bronzuri sunt datate în sec. XV – XIII a.Chr., fiind sincronizate cu grupa de depozite de bronzuri Lobojkovka,
din etapa Sabatinovka timpurie din nordul Mării Negre
(Бочкарев 1996, 97).

22 Trebuie de menţionat că în această lucrare E.N. Černych utilizează schema defectuoasă (Черных 1976) a ordonării grupelor de
complexe legate de prelucrarea metalelor în perioada târzie a epocii bronzului din nordul Mării Negre (vezi Бочкарев 2006,
57-58). Respectiv, ambele lucrări enumerate ale lui E.N. Černych nu includ delimitarea grupelor de complexe ce semnifică
debutul perioadei târzii a epocii bronzului în această regiune, atribuite etapei Sabatinovka timpurie (Bočkarev, Leskov 1980;
Leskov 1981).

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

O daltă cu corpul zvelt, ce se îngustează spre vârf,
lama dreaptă (Tüllengerademeißel), marginea exterioară a tocului fără bordură, atribuită subtipului A.III.1.1.
(fig. 3,18), face parte din componenţa depozitului Dremajlovka încadrat în etapa Sabatinovka (Leskov 1981,
17, Taf. 4,E3)23.
Dălţi similare cu lama dreaptă (Tüllengerademeißel), însă, cu corpul ce se lărgeşte spre vârf, marginea tocului de înmănuşare fără bordură, încadrate subtipului A.III.1.2. (fig. 3,19-20), provin atât din Europa de
Est cât şi din nordul Mării Negre. În primul caz, o piesă
a fost descoperită într-o aşezare atribuită comunităţii
cultural istorice Andronovo (Черных 1970, 136, рис.
52,22), iar alta reprezintă o descoperire izolată din bazinul inferior al r. Nipru (Черных 1976, табл. XXXI,4).
O daltă cu lama dreaptă (Tüllengerademeißel),
marginea tocului de înmănuşare prevăzută cu bordură,
subtipul A.III.2.1. (fig. 3,21), face parte din componenţa
depozitului Ruginoasa, din zona est-carpatică, atribuit
fazei BzD (Petrescu-Dîmboviţa 1978, 111, Taf. 64,3).
Altă piesă, încadrată în subtipul A.III.2.2 (fig.
3,22), provine din cadrul unei aşezări pluristratigrafice
din bazinul mijlociu al r. Nipru, şi este pusă în legătură
cu ceramica culturii Trzčinec de Est din această aşezare
(Березанская 1972, таб. XXI,7).
Două piese în negativ, subtipul A.III.2.3 (fig. 4,12), sunt reprezentate de formele de turnat din cadrul
complexului de tipare de la Zavadovka din etapa Belozerka târzie (Bočkarev, Leskov 1980, 22, Taf. 9,78a.b.).
Dălţile cu toc de înmănuşare longitudinal şi lama
lanceolată, secţiunea dreptunghiulară, manifestă o răspândire teritorială şi un cadru cronologic larg, de asemenea şi particularităţi tipologice specifice.
O daltă cu marginea tocului de înmănuşare fără
bordură (fig. 4,3) provine din aşezarea pluristratificată
de la Luka-Rajkoveckaja, regiunea Žitomir, Ukraina,
în straturile inferioare ale căreia a fost descoperită şi
ceramică de tip Trzčinec-Komarov (Березанская 1972,
80-81, рис. 27,2).
Particularităţi tipologice specifice manifestă dălţile
cu lama lanceolată ale subtipurilor A.IV.1.2 (fig. 4,5) şi
A.IV.1.3 (fig. 4,4).
În primul caz, piesa cu marginea tocului de înmănuşare cu bordură, provine din stratul cultural al unei
aşezări ce aparţine culturii Čustkaja, din valea Fergana
(Кузьмина 1966, 27, таб. III,1). Această cultură este
datată în intervalul de timp cuprins între sfârşitul mileniului II – începutul mileniului I a.Chr. (Кузьмина
1965, 110).

21

În cel de-al doilea caz, piesa cu lama mai lată decât
tocul de înmănuşare face parte probabil din componenţa unui depozit descoperit pe malul r. Issyk-Kul’, la Karakol (Кузьмина 1965, 106; Кузьмина 1966, 27, таб.
III,2). Acesta ar aparţine grupei de depozite caracteristice perioadei târzii a epocii bronzului (Кузьмина 1965,
106-108), care include piese cu analogii în mediul culturii Sargary-Alekseevskaja (Зданович 1988, табл.
10,Г18), datată în conformitate su seriile de date radiocarbon în intervalul de timp cuprins între sf. sec. XV
– începutul sec. X a.Chr (Епимахов, Хэнкс, Ренфрю
2005, 100, рис. 3; Koryakova, Epimakhov 2007, tab.
о.3; о.4).
Dălţi cu lama lanceolată şi marginea tocului de
înmănuşare cu bordură se întâlnesc în partea de sud a
ţinutului Krasnojarsk şi în partea de sud a Siberiei de
Vest, în Asia Mijlocie.
Din partea de sud a ţinutului Krasnojarsk, în special din depresiunea Minusinsk (Кузьмина 1966, 27;
Черников 1960, 80), provine un număr semnificativ
de dălţi cu lama lanceolată, inclusiv cu decor sub bordură (fig. 4,12), majoritatea atribuite etapei Tagarskaja
(Гришин 1960, 154).
În partea de sud a Siberiei de Vest (fig. 4,6-8.10-11)
şi în Asia Mijlocie (fig. 4,9) dălţi cu lama lanceolată,
atribuite subtipului A.IV.2.1, includ depozitele ce aparţin grupei de depozite atribuite perioadei târzii a epocii
bronzului (Кузьмина 1965, 106-108).
Pe teritoriul Kazahstanului dălţi cu lama lanceolată
au fost descoperite şi izolat (Черников 1960, 163, таб.
LXIII,1; Кузьмина 1966, 27).
O daltă similară a fost descoperită la sud de munţii Urali, împreună cu un topor-celt cu două urechiuşe
(Сальников 1965, 160, рис. 1,5).
Astfel, dălţile cu lama lanceolată se întâlnesc în
aceste regiuni, atât în depozitele atribuite perioadei târzii a epocii bronzului, cât şi în cele ale etapei Tagarskaja
(Кузьмина 1966, 27; Черников 1960, 80).
Rezultatele cercetării efectuate scot în evidenţă
faptul că, spre deosebire de Europa Centrală, unde este
constatat un decalaj cronologic semnificativ între apariţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal şi a topoarelor-celt24, în spaţiul abordat aceste categorii funcţionale evoluează paralel, începând cu sfârşitul mileniului
III – primul sfert al mileniului II a.Chr. până la sfârşitul
mileniului II – începutul mileniului I a.Chr., ceea ce
constituie încă o dovadă în susţinerea conceptului enunţat, cu privire la răspândirea în etape a topoarelor-celt,
de la est spre vestul Europei (Бочкарев 2002, 118).

23 Acest depozit este sincronizat cu focarul de prelucrare a metalelor Kardašinka-Novo-Aleksandrovka din etapa Belozerka timpurie (Бочкарев 2010, 146).
24 Apariţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în Europa Centrală este datată începând din fazele BzA2/FD III (Schalk
2005, 99-100), iar a topoarelor-celt din faza BzC2, sau sec. XIV a.Chr. (Novotna 1970, Taf. 27,467; 40,711; Mozsolics 1973, 80,
Taf. 109,1; Hansen 1994, 177-185; 2005, 211-230).

22

Eugen UŞURELU

Bibliografie

Aner 1962: E. Aner, Die frühen Tüllenbeile des nordischen Kreises. Acta Archaeologica XXXIII, 1962, 165-219.
Aspelin 1877: J.R. Aspelin, Antiquités du Nord Finno-Ougrien I. Ages de la pierre et du bronze (Helsingfors 1877).
Balan 2009: G. Bălan, Cronologia şi tipologia dălţilor de bronz cu toc de înmănuşare din România. Apulum XLVI, 2009, 1-40.
Bočkarev, Leskov 1980: V.S. Bočkarev, A.M. Leskov, Jung- und spätbronzezeitliche Gußformen im nördlichen Schwarzmeergebiet. PBF XX, 1 (München 1980).
Chernykh 1992: E.N. Chernykh, Ancient metallurgy in the USSR (Cambridge 1992).
Dergačev 2002: V. Dergačev, Die äneolithischen und bronzezeitlichen Metallfunde aus Moldavien. PBF XX, 9 (Stuttgart 2002).
Coman 1980: G. Coman, Statornicie, continuitate. Repertoriul arheologic al judeţului Vaslui (Bucureşti 1980).
Gerškovič 1999: J.P. Gerškovič, Studien zur Spätbronzezeitlichen Sabatinovka-Kultur am unteren Dnepr und an der Westküste
des Azov`schen Meeres. Archäologie in Eurasien, Band 7, Deutsches Archäologisches Institut, Eurasien-Abteilung (Rahden/
Westf. 1999).
Hansen 1994: S. Hansen, Studien zu den Metalldeponierungen während der älteren Urnenfelderzeit zwischen Rhônetal und
Karpatenbecken. Universitätsforschungen zur prähistorischen Archäologie Band 21, Teil 1 (Bonn 1994).
Hansen 2005: S. Hansen, Über brozezeitliche Horte in Ungarn – Horte als soziale Praxis. B. Horejs, R. Jung, E. Kaiser, B. Teržan
(Hrsg.), Interpretationsraum Bronzezeit (Bonn 2005), 211-230.
Kaiser, Popandopulo 2004: E. Kaiser, Z. Popandopulo, Drei bronzezeitliche Hortfunde aus dem unteren Dneprraum. PZ 79,
2004, 5-35.
Koryakova, Epimakhov 2007: L. Koryakova, A.V. Epimakhov, The Urals and Western Siberia in the Bronze and Iron Ages
(Cambridge 2007).
Leskov 1981: A.M. Leskov, Jung- und spätbronzezeitliche Depotfunde im nördlichen Schwarzmeergebiet I. PBF XX, 5, (München 1981).
Mozsolics 1973: A. Mozsolics, Bronze- und Goldfunde des Karpatenbeckens. Depotfundhorizonte von Forró und Ópaláyi.
Akadémiai Kiadó (Budapest 1973).
Novotna 1970: M. Novotna, Die Äxte und Beile in der Slowakei. PBF IX, 3 (München 1970).
Petrescu-Dîmboviţa 1977: M. Petrescu-Dîmboviţa, Depozitele de bronzuri din România (Bucureşti 1977).
Petrescu-Dîmboviţa 1978: M. Petrescu-Dîmboviţa, Die Sicheln in Rumänien, PBF XVIII, 1 (München 1978).
Rusu 1966: M. Rusu, Depozitul de bronzuri de la Balşa. Sargetia IV, 1966, 17-40.
Sava 2002: E. Sava, Die Besstattungen der Noua-Kultur. Ein Beitrag zur Erforschung spätbonzezeitlicher Bestattungsriten zwischen Dnestr und Westkarpaten. (Hrsg. B. Hänsel). PAS. Band 19 (Kiel 2002).
Schalk 2005: E. Schalk, Ein Tüllenmeißel aus Olynth/Agios Mamas, Griechenland. B. Horejs, R. Jung, E. Kaiser, B. Teržan
(Hrsg.), Interpretationsraum Bronzezeit (Bonn 2005), 95-107.
Tallgren 1926: A.M. Tallgren, La Pontide préscythique après l´introduction des métaux. ESA, II, (Helsinki 1926).
Wanzek 1989: B. Wanzek, Die Gußmodel für Tüllenbeile in Südöstlichen Europa (Bonn 1989).
Березанская 1972: С.С. Березанская, Средний период бронзового века в Северной Украине (Киев 1972).
Бочкарев, Лесков 1978: В.С. Бочкарев, А.М. Лесков, О хронологическом соотношении памятников эпохи поздней бронзы Северного Причерноморья с Подоньем, Поволжьем и Северным Кавказом. В сб.: Древние культуры Поволжья и
Приуралья. Научные труды, т. 221 (Куйбышев 1978), 23-26.
Бочкарев 1986: B.С. Бочкарев, К вопросу о хронологическом соотношении сейминского и турбинского могильников. В
сб.: Проблемы археологии Поднепровья (Днепропетровск 1986), 78-111.
Бочкарев 1994: B.С. Бочкарев, Культурогенез и развитие металлопроизводства в эпоху поздней бронзы (по материалам южной половины Восточной Европы). В сб.: Культурные трансляции и историческиий процесс. (Санкт-Петербург
1994), 66-75.
Бочкарев 1996: B.С. Бочкарев, Новые данные о прикубанском очаге металлургии и металлообработки эпохи поздней
бронзы. Между Азией и Европой. Кавказ в IV–I тыс. до н.э. Материалы конференции посвященной 100-летию со дня
рождения А.А. Иессена (Санкт-Петербург 1996), 96-97.
Бочкарев 2002: B.С. Бочкарев, Металлические топоры-кельты Европы эпохи поздней бронзы. В сб.: Степи Евразии в
древности и средневековье (Санкт-Петербург 2002), 115-118.
Бочкарев 2004: B.С. Бочкарев, О функциональном назначении петель-ушек у наконечников копий эпохи поздней бронзы
Восточной Европы и Сибири. В сб.: Археолог: детектив и мыслитель. (Санкт-Петербург 2004), 385-408.
Бочкарев 2010: B.С. Бочкарев, Культурогенез и древнее металлопроизводство Восточной Европы (Санкт-Петербург
2010).
Былкова, Василенко 1999: В.П. Былкова, М.В. Василенко, Экспонаты Херсонского музея, вазвращенные из Берлина.
Краткие сообщения Одесского археологического общества, 1999, 76-80.
Ванчугов 1990: В.П. Ванчугов, Белозерские памятники в Северо-Западном Причерноморье (Киев1990).
Гришин 1960: Ю.С. Гришин, Производство в тагарскую эпоху. МИА 90 (Москва 1960), 116-206.
Гришин 1971: Ю.С. Гришин, Металлические изделия Сибири эпохи энеолита и бронзы. Археология СССР. САИ, вып.
В3-12 (Москва 1971).
Гуренко 1990: Л.В. Гуренко, Случайные находки эпохи бронзы левобережья Волги. Древности Волго-Донских степей
I, 1990,74-75.
Дергачев, Бочкарев 2002: В.А. Дергачев, В.С. Бочкарев, Металлические серпы поздней бронзы Восточной Европы (Кишинев 2002).
Епимахов, Хэнкс, Ренфрю 2005: А.В. Епимахов, Б. Хэнкс, К. Ренфрю, Радиоуглеродная хронология памятников бронзового века Зауралья. РА 4, 2005, 92-102.
Зданович 1988: Г.Б. Зданович, Бронзовый век Урало-Казахстанских степей (основы периодизации) (Свердловск 1988).
Збруева 1952: А.В. Збруева, Материалы и исследования по археологии Урала и Приуралья. МИА СССР 30 (Москва 1952).

Apariţia şi evoluţia dălţilor cu toc de înmănuşare longitudinal în epoca bronzului din Europa de Est

23

Каталог... 1979: Каталог археологических коллекций. Музей истории Донского Казачества (Новочеркасск 1979).
Колпаков 1991: Е.М. Колпаков, Теория археологической классификации (Санкт-Петербург 1991).
Козенкова 1982: В.И. Козенкова, Типология и хронологическая классификация предметов Кобанской культуры (Восточный вариант) (Москва 1982).
Козенкова 1989: В.И. Козенкова, Кобанская культура. Западный вариант. Археология СССР. САИ, вып. В2-5, Москва
1989.
Кривцова-Гракова 1955: О.А. Кривцова-Гракова, Степное Поволжье и Причерноморье в эпоху поздней бронзы. МИА
СССР 46, (Москва 1955).
Кузьмина 1965: Е.Е. Кузьмина, Хронология некоторых кладов Семиречья. МИА 130 (Москва 1965), 106-110.
Кузьмина 1966: Е.Е. Кузьмина, Металлические изделия энеолита и бронзоного века в Средней Азии (Москва 1966).
Кузьминых 1981: С.В. Кузьминых, Металлообработка срубных племен Закамья. В сб.: Об исторических памятниках по
долинам Камы и Белой. (Казань 1981), 41-70.
Мамонтов 1971: В.И. Мамонтов, Литейная форма срубной культуры из фондов Волгоградского областного краеведческогомузея. СА 2,1971, 221-223.
Матющенко, Синицына 1988: В.И. Матющенко, Г.В. Синицына, Могильник у деревни Ростовка вблизи Омска (Томск
1988).
Мерперт 1962: Н.Я. Мерперт, Срубная культура Южной Чувашии. МИА 111 (Москва 1962).
Мошинская 1957: В.И. Мошинская, Баландинский клад бронзовых инструментов. КСИИМК 67,1957, 144-146.
Никитин, Черняков 1981: В.И. Никитин, И.Т. Черняков, Курлозовский клад эпохи поздней бронзы. СА 2, 1981, 151-160.
История Самарского Поволжья ...2000: История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Бронзовый
век (Самара 2000).
Отрощенко 1986: В.В. Отрощенко, Белозерская культура. В кн.: Культуры эпохи бронзы на территории Украины (Киев
1986), 117-152.
Погребова 1960: Н.Н. Погребова, Пересадовское поселение на Ингуле. СА 4, 1960, 76-90.
Поляков, Святко 2009:А.В. Поляков, С.В. Святко, Радиоуглеродное датирование археологических памятников неолитаначала железного века Среднего Енисея: обзор результатов и новые данные. В сб.: Теория и практика археологических
исследований, вып. 5 (Барнаул 2009), 20-47.
Потемкина 1985: Т.М. Потемкина, Бронзовый век лесостепного Притоболья (Москва 1985).
Рыбалова 1961: В.Д. Рыбалова, О связях Правобережной лесостепной Украины с Центральной Европой в эпоху бронзы
и раннего железа. В кн.: Исследования по археологии СССР (Ленинград 1961), 80-95.
Сальников 1965: К.В. Сальников, Кельты Зауралья и Южного Урала. МИА 130 (Москва 1965), 160-164.
Телегин 1982: Д.Я. Телегин, Старосельский клад поздней бронзы из Черкасской области. СА 1, 1982, 222-224.
Тихонов 1960: Б.Г. Тихонов, Металлические изделия эпохи бронзы на Среднем Урале и в Приуралье. МИА 90 (Москва
1960), 5-115.
Тереножкин 1961: А.И. Тереножкин, Предскифский период на днепровском Правобережье (Киев 1961).
Трифонов 1996: B.А. Трифонов, К абсолютному датированию «микенского» орнамента эпохи развитой бронзы Евразии.
Радиоуглерод и Археология 1 (Санкт-Петербург 1996), 60-64.
Ушурелу 2010: Е.И. Ушурелу, Генезис и эволюция двуушковых топоров-кельтов Восточной Европы эпохи поздней бронзы. RA V, 1, 2010, 22-67.
Халиков 1968: А.Х. Халиков, Приказанская культура. СА 2, 1968, 23-40.
Халиков 1980: А.Х. Халиков, Приказанская культура. САИ, вып. В1-24, (Москва 1980).
Хлобыстина, Хлобыстин 1967: М.Д. Хлобыстина, Л.П. Хлобыстин, Литейная форма из Южного Зауралья. СА 2, 1967,
236-240.
Хлобыстин 1968: Л.П. Хлобыстин, Липовая Курья – поселение «андроноидной» культуры Южного Зауралья. КСИА
СССР, вып. 114, 1968, 76-83.
Черников 1960: С.С. Черников, Восточный Казахстан в эпоху бронзы. МИА 88 (Москва-Ленинград 1960).
Черных 1970: E.Н. Черных, Древнейшая металлургия Урала и Поволжья (Москва 1970).
Черных 1976: E.Н. Черных, Древняя металлообработка на Юго-Западе СССР (Москва 1976).
Черных, Кузьминых 1989: E.Н. Черных, С.В. Кузьминых, Древняя металлургия Северной Евразии (Москва 1989).
Шарафутдинова 1968: И.Н. Шарафутдинова, К вопросу о сабатиновской культуре. СА 3, 1968, 16-34.
Шарафутдинова 1982: И.Н. Шарафутдинова, Степное Поднепровье в эпоху поздней бронзы (Киев 1982).
Eugen Uşurelu, doctor în istorie, Centrul de Arheologie, Institutul Patrimoniului Cultural al AŞM,
bd. Ştefan cel Mare 1, MD-2001, Chişinău, Republica Moldova; e-mail: eugen_usurelu@mail.ru

UN SECOL DE LA ÎNCEPUTUL INVESTIGAŢIILOR ARHEOLOGICE
LA CETATEA NEMIROV DE PE BUGUL DE SUD
(SCURTE BILANŢURI ŞI NOI OBIECTIVE)
Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA, Sankt-Petersburg/Chişinău

Prezentul studiu are drept subiect materialele obţinute în rezultatul săpăturilor cetăţii de la Nemirov, care au deja
o istorie de 100 de ani. Cetatea (suprafaţa totală – 145 ha) se află la 4 km SE de or. Nemirov, fiind situată pe malul
stâng al Bugului de Sud, pe cursul mijlociu al acestuia. Obiectivul se înscrie în importantul număr de monumente ale
epocii scitice timpurii din zona de silvostepă a arealului nord-pontic. S.S. Gamčenko (anul 1909), A.A. Spicyn (anul
1910), precum şi M.I. Artamonov şi O.A. Artamonova (anii 1946-1948) au investigat prin săpături în total peste 3700
m.p., în rezultatul cărora au fost recoltate materiale şi cercetate construcţii locative, gospodăreşti şi de producere din trei
orizonturi culturale: tripolian, scitic şi slav. Dintre cele mai relevante şi cunoscute s-au dovedit a fi materialele epocii
fierului timpuriu, la prima analiză a cărora A.A. Spicyn, încă la începutul sec. XX, a înaintat problema de cercetare
„Sciţii şi Hallstattul”, care continuă să rămână actuală şi în prezent. Materialele prescitice şi scitice timpurii din cetatea
de la Nemirov, conform cronoindicatorilor şi schimbărilor în complexul ceramic, au fost încadrate în limitele cronologice
ale celei de-a doua jumătăţi a sec. VIII – sec. VI î.e.n., în condiţiile lipsei totale a vestigiilor aparţinând sec. V î.e.n. La
Nemirov s-a dovedit a fi cea mai importantă colecţie de import grecesc timpuriu de pe litoralul de nord al Mării Negre
– peste 100 de fragmente. Datarea unor exemplare de ceramică grecească orientală timpurie revine primului sfert –
mijlocului sec. VII î.e.n. (contactele de până la colonizare dintre eleni şi populaţia locală din spaţiul nord-pontic), iar
legăturile locuitorilor băştinaşi cu centrele greceşti s-au stabilit nu mai târziu de începutul ultimei treimi a sec. VII î.e.n.
Noile sarcini de cercetare presupun elaborarea unei periodizări regionale a epocii scitice timpurii de pe Bugul Mijlociu
(sau Podolia de Sud) cu utilizarea în calitate de monument regional de reper a cetăţii Nemirov. De asemenea se enunţă
evidenţierea aparte a „etapei Nemirov” în perioada scitică timpurie din arealul litoralului de nord al Mării Negre, care
urmează să marcheze impulsul hallstattian din sec. VII î.e.n. în spaţiul nord-pontic şi să reliefeze specificul dezvoltării
regiunii Bugului în epoca scitică timpurie.
К 100-летию археологических раскопок Немировского городища на Южном Буге (краткие итоги и
новые задачи). Настоящая статья посвящена материалам, полученным при раскопках Немировского городища, имеющих уже 100-летнюю историю. Немировское городище (общая площадь 145 га) находится в
4 км к юго-востоку от г. Немиров и расположено на левобережье Южного Буга, в его среднем течении. Оно
принадлежит к числу значительных памятников раннескифской эпохи на территории лесостепи Северного
Причерноморья. С. Гамченко (1909 г.), А.А. Спицын (1910 г.), М.И. Артамонов и О.А. Артамонова (1946–1948
гг.) всего раскопали более 3700 кв.м, в результате чего были получены материалы и исследованы жилые, хозяйственные и производственные сооружения трех культурных горизонтов — трипольской, скифской и славянской культур. Наиболее информативными и известными оказались материалы раннего железного века,
при первом анализе которых А.А. Спицын еще в начале ХХ в. поставил исследовательскую проблему «Скифы
и Гальштатт», которая продолжает оставаться актуальной и в настоящее время. Предскифские и раннескифские материалы Немировского городища по хроноиндикаторам и изменениям в керамическом комплексе
были помещены в хронологические рамки второй половины VIII–VI в. до н.э., при полном отсутствии находок, относящихся к V в. до н.э. В Немирове оказалось самое значительное в Северном Причерноморье собрание раннего греческого импорта — более 100 фрагментов. Датировка отдельных образцов ранней восточногреческой керамики приходится на первую треть — середину VII в. до н.э. (доколонизацонные контакты
эллинов и местного населения Северного Причерноморья), а контакты его жителей с греческими центрами
установились не позднее начала последней трети VII в. до н.э. Новые задачи исследований предполагают
создание региональной периодизации раннескифского времени Среднего Побужья (или Южной Подолии) с
использванием в качестве опорного регионального памятника материалов Немировского городища. Также
делается заявка на выделение особого «немировского этапа» в раннескифском периоде в Северном Причерноморье, который будет маркировать галлштаттский импульс в VII в. до н.э. в Северном Причерноморье и
обозначит специфику развития Побужского региона в раннескифское время.
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 24–43

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

25

A contribution to the 100th anniversary of excavations on the Nemirov settlement on Southern Bug (a brief
account of results and new challenges). The article presents an overview of materials discovered in the Nemirovo
settlement during the centenary history of excavation. The settlement (total surface ca. 145 ha) situated 4 km South-East
from Nemirov town on the left bank of Southern Bug River, in the middle part of the river stream. This is an important
monument of Early Scythian Age from the forest-steppe region of Northern Black Sea Land. S. Gamchenko (1909), A.A.
Spitzyn (1910), M.I. Artamonov and O.A. Artamonova (1946-1948) have excavated more than 3700 m2 that yielded
artifacts, residential and other kind of constructions that belong to three cultural levels: Tripolian, Scythian and Slavic.
The materials of Early Iron Age are most informative and famous. By the beginning of 20th century, A.A. Spitzyn performed the first analysis of that material and established the scientific problem of “Scythians and Hallstatt”, which is still
hotly debated. According to chrono-indices and changes in the ceramic complex, the Ante-Scythian and Early Scythian
materials from the Nemirov settlement are placed in the chronological frame of the second half of VIII century – VI
century BC; however, the findings attributable to V-th century BC are completely missing. Nemirov has yielded the most
numerous in Northern Black Sea Land Greek import that counts up to 100 pieces. Some specimens of Eastern Greek
pottery are dated back to the first third – the middle of VII century BC (the contacts of Greeks and local populations of
Northern Black Sea Lands before colonization), while contacts of local population with the Greek centers established not
later than the last third of VII century BC. The new research aims include the creation of regional periodization of Early
Scythian Age of the Middle Bug Land (of Southern Podolia) using the Nemirov settlement as a regional reference monument. The allocation of special “Nemirov phase” in the Early Scythian Age of Northern Black Sea Land is also considered.
This phase might indicate the Hallstatt influence in Northern Black Sea Land during VII-th century BC and the specific
development of Bug Region during the Early Scythian time.
Key words: Northern Pontic region, South Bug river’s basin, Early Scythian Period, Nemirov hillfort, local handmade pottery, East Greek pottery, research prospects, “Nemirov stage”
Introducere
Cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud, situată la 4
km SE de oraşul Nemirov şi la 10 km de râu, se include
în numărul monumentelor arheologice cunoscute din
nordul Mării Negre şi a atras atenţia arheologilor din
Rusia încă de la mijlocul secolului XIX (Заседания…
1863, 477; Сецинский 1901, 236.329.349; Гульдман
1901, 104-108).
Într-un mod foarte minuţios aspectul general al
acestei construcţii grandioase în legătură cu topografia
locului (fig. 1-3) a fost descris de către M.I. Artamonov (Артамонов 1974, 94-95; Idem 1998, 59-76, fig.
1). Situl este amplasat pe panta abruptă a unui platou,
ocupând şi o porţiune de şes adiacentă. Valul şi şanţul
formează o incintă îngrădită închisă cu întinderea valului extern de la 4,5 până la 5,5 km. Înălţimea lui atinge
9 m, iar lăţimea este de 32 m. Conform precizărilor din
ultimele lucrări ale M.N. Daragan (Дараган 2010), suprafaţa totală a fortificaţiei constituie 145 ha (fig. 3).
Valul şi şanţul ce circumscriu cetatea se întretaie în
câteva locuri de un râuleţ numit Mirka (alte denumiri
– Gorodnica, Ust’ja) şi pârâuri care curg prin teritoriul
acesteia. Cele mai largi întreruperi ale valului (în partea
de sud şi cea de nord) reprezintă intrările în cetate. Fortificaţiile externe formau un oval neregulat (E-V, până
la 1,5 km), şi râuleţul ce curge de la vest spre est împarte suprafaţa cetăţii în două părţi inegale – de nord (⅔ din
suprafaţă) şi de sud.
Aproximativ în centrul suprafeţei îngrădite de valurile mari, pe malul înalt de nord se afla fortificaţia internă numită „Zamčistko”. Această acropolă de asemenea
este înconjurată de val şi şanţ, numai că de dimensiuni
mai mici. Suprafaţa ei este apreciată diferit: de la 6,9 la

12,5 ha (fig. 3). Doar această parte fortificată a cetăţii era
locuită în vechime şi avea un strat de cultură destul de
gros. În restul spaţiului, încadrat de îngrădirea externă,
resturile culturale se întâlnesc în cantităţi neînsemnate.
Lângă intrarea de nord în acropolă se afla un mamelon
în formă de tumul (cu diametrul de cca 20 m şi înălţimea
de 3,5 m), vârful căruia reprezenta cel mai înalt punct
din interiorul cetăţii. De aici se vedea nu numai întreaga
suprafaţă circumscrisă de îngrădirea mare externă, dar şi
căile de acces spre cetate din toate părţile.
Conform informaţiilor lui S.S. Gamčenko (1909),
suprafaţa cetăţii a început să fie arată doar începând
din anii 40 ai sec. XIX. Până atunci ea era acoperită
de păduri seculare. În partea de sud a sitului, relativ nu
demult se afla o aşezare nu prea mare, urmele căreia
sunt vizibile până acum pe porţiunea de mijloc a acestei
suprafeţe a incintei. În prezent cetatea nu este locuită,
fiind arată în întregime. Cu toate că suprafaţa ei a fost
arată timp îndelungat, valurile şi şanţurile, mai ales cele
externe, s-au păstrat foarte bine şi impresionează prin
dimensiunile lor (fig. 1-3).
Investigaţiile arheologice la cetatea Nemirov
În vara anului 1909 Comisia Arheologică Imperială
a delegat pe S.S. Gamčenko la sudul Rusiei, în gubernia
Podol’sk, în scopul studierii platformelor de lut tripoliene. Dar sarcina iniţială a fost curând schimbată prin
dispoziţia urgentă de a inspecta cetatea din apropierea
orăşelului Nemirov, pentru a se încredinţa de oportunitatea măsurilor întreprinse împotriva săpăturilor clandestine ale căutătorilor de comori din rândul populaţiei
din împrejurimi, dar şi de a efectua aici unele investigaţii perieghetice (Гамченко 1911, 20). Deşi în 1909

26

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Fig. 1. Cetatea Nemirov, vedere dinspre sud (apud M.I. Artamonov, anul 1947; din arhiva Ermitajului de Stat).

nu s-a reuşit iniţierea unor săpături metodice la cetate,
S.S. Gamčenko a realizat hărţi ale raionului Nemirov,
harta de teren a obiectivului, precum şi primele fotografii ale monumentului. El a „adus în ordine” ceramica
modelată cu mâna recoltată aici (cca 500 de fragmente)
şi a adunat de la localnici 7 piese din bronz. În acelaşi timp, descoperirea în cetate a câtorva „morminteplatformă” (terminologia lui S.S. Gamčenko) a permis
punerea problemei despre posibilitatea existenţei unui
tumul în locul fortificaţiei centrale – cetăţuia Ščerbatov
sau „Zamčistko”. A fost necesară o altă deplasare de documentare în anul 1910, întreprinsă de profesorul A.A.
Spicyn însoţit de un grup de studenţi. Investigaţiile din
acel an au stabilit definitiv faptul că sistemul diferitelor
valuri şi şanţuri mari şi mici, inclusiv „Zamčistko”, aflate în apropierea oraşului Nemirov, constituie o cetate de
proporţii (Спицын 1910; 1911, 155-168). Săpăturile lui
A.A. Spicyn au oferit cele mai consistente din punct de
vedere cantitativ vestigii: peste 2 500 fragmente ceramice şi în jur de 500 de piese din lut, os, corn, piatră,
silex, bronz şi fier (se păstrează în fondurile Ermitajului
de Stat, Sankt-Petersburg, Rusia).
Investigaţiile la cetatea Nemirov au fost reluate la
mijlocul sec. XX. În vara anului 1941 construcţiile de
apărare ale sitului au fost cercetate de B.N. Grakov şi
G.D. Smirnov (vezi: Артамонов 1998, 59 şi urm.; Pelivan 2010, 214). Mai târziu, A.A. Moruženko secţionează valul liniei defensive externe a fortificaţiilor de aici în
partea lor de sud-est (Моруженко 1966, 201), în rezultat constatându-se două perioade de construcţie (Eadem
1975, 67-68, рис. 3). Săpături mai de amploare au fost

întreprinse în anii 1946-1948 de expediţia Podoliană de
Sud, condusă de M.I. Artamonov (fig. 1-3), când s-au
efectuat nu numai săpături în cetate, dar şi prospectări
ale monumentelor arheologice din bazinul Bugului
(Артамонов 1946a, 236-237; 1946b; 1947a, 134-135;
1947b, 74-75; 1948, 177-181; 1949, 257-262; 1952,
193-195; 1955a, 100-117; 1955b, 84-87; 1998, 59-76).
Spre deosebire de campania 1946, săpăturile din
1947-1948 au fost cele mai vaste şi eficiente, fapt subliniat de M.I. Artamonov în scurtele sale comunicări
despre rezultatele cercetărilor de teren din Podolia de
Sud în acei ani (Артамонов 1947a, 134-135; 1948,
178). Cercetările de amploare la cetate din acel interval de timp au confirmat observaţiile lui A.A. Spicyn
referitoare la structura movilei cu umplutură de cenuşă
(cenuşar) având straturi sterile de lut viu (Артамонов
1947a, 134). Se studia şi structura construcţiilor de apărare – erau secţionate valurile externe şi interne. Perioada edificării acestora era determinată prin descoperirea
în umplutura valurilor a ceramicii arhaice evoluate de
tip scitic (Артамонов 1947a, 134; 1948, 179).
În rezultatul săpăturilor întreprinse de M.I. Artamonov şi O.A. Artamonova au fost depistate diferite construcţii locative şi gospodăreşti. În afară de construcţiile
de suprafaţă cu vatră, au fost descoperite trei bordeie
circulare în plan, cu diametrul de 5,5-6 m (nr.1), 5,8
m (nr.2) şi 4,4-4,8 m (nr.3), înălţimea pereţilor fiind de
1,2-1,3 m. Podeaua iniţial dreaptă a bordeielor a fost
unsă cu un strat subţire de lut de culoare verzuie-deschisă. Partea de la suprafaţa solului a pereţilor acestor
locuinţe era constituită din pari verticali, unşi cu lut din

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

Fig. 2. Cetatea Nemirov, Valurile Mari.
1 – partea de est, 2 – partea de sud-vest (fotografii din anii 1947-1948; din arhiva Ermitajului de Stat).

27

28

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

interior. Stâlpii centrali din locuinţele nr. 1 şi nr. 2 susţineau acoperişul de formă conică, amenajat din paie sau
stuf. În interiorul locuinţei, pe podeaua de lut era o vatră
clădită din pietre şi unsă cu lut. În două bordeie (nr.2 şi
nr.3) se evidenţiau clar urme de refacere: aici s-au depistat câte două podele cu vetre aparte şi stâlp pe centru
în a doua locuinţă.
Principalele descoperiri de artefacte la cetatea Nemirov le constituie fragmentele de vase ceramice, care
se deosebesc prin varietatea de tipuri şi forme, prin măiestria înaltă de executare a lor. Dintre piesele descoperite aici au fost publicate vasul de culoare neagră cu
suprafaţa lustruită de tip Villanova, pe peretele căruia
B.N. Grakov a observat şi a citit o inscripţie grecească
(Граков 1959, 259, рис. 1)1, precum şi agrafe din bronz
şi fier, incluse în clasificarea de bază a podoabelor scitice (Петренко 1978, табл. 1,1.7; 4,3; 7,11; 10,36; 12,10;
13,10). În sfârşit, chiar de la începutul săpăturilor în cetatea Nemirov atenţia deosebită a specialiştilor în antichităţi au atras-o fragmentele de veselă grecească pictată, unele dintre cele mai interesante exemplare ale cărora au fost publicate (Фармаковский 1914, табл. 11,3;
Онайко 1966, 15-16.56.59-61, табл. III,1-8.10.11; V,1;
XXV,2; Копейкина 1986, 27-28, табл. 1,2a-b).
Cifra generală a suprafeţei dezvelite în toţi anii de
investigaţie nu poate fi calculată. Dificultatea constă în
starea documentaţiei de câmp din anii 1909-1910: lipsa planurilor de săpătură, a scărilor, a legăturii dintre
suprafeţele cercetate în ani diferiţi cu planul general al
săpăturilor din anii 1946-1948. Din datele furnizate de
către S.S. Gamčenko şi A.A. Spicyn, cu o mare doză de
convenţionalitate, se poate determina suprafaţa totală
decopertată în zona acropolei, fără cenuşar – 3694 m.p.
(în acest metraj general este inclusă şi suprafaţa cercetată pe parcursul a trei campanii de săpături de M.I. Artamonov şi O.A. Artamonova – aproximativ 1076 m.p.).
În a doua jumătate a sec. XX săpăturile arheologice
la cetatea Nemirov încetează, situl fiind doar vizitat periodic de către colaboratorii Muzeului Ţinutului Natal
din Vinica şi a Inspecţiei Arheologice a Direcţiei pentru
Cultură a administraţiei regionale. În rezultat, la suprafaţă au mai fost găsite o serie de piese mai rare, spre
exemplu, încă un pieptene din os (al treilea) cu capătul
mânerului zoomorf (Смирнова 2005, 93) sau un manşon de la un vas de tip kernos (Бойко 1993, 26, рис.
39,4).
Investigaţiile de teren la Nemirov au fost reluate
doar de curând. Începând din anul 2009, M.N. Daragan, utilizând metode noi de analiză geoinformaţională a structurilor de habitat, a început studierea spaţială
a sitului (fig. 4) şi lucrări de refacere a paleoreliefului

terenului, precum şi ridicarea tahimetrică a topografiei
construcţiilor defensive de aici (Дараган 2010, рис. 2329; Дараган et al. 2010, 93, рис. 2,3; Kašuba, Daragan
2009, 44-46).
Totalurile succinte ale studierii culturii materiale a primei epoci a fierului din cetatea Nemirov
Cu toate că primele investigaţii arheologice la cetatea Nemirov au dus la evidenţierea a trei orizonturi
culturale (Tripolie, scitic şi slav), deosebit de relevante
s-au dovedit a fi materialele primei epoci a fierului (fig.
5,1-7; 6,6-16; 7-13). Toţi cercetătorii susţineau o singură opinie, după care construcţiile de apărare ale acestui
sit au fost edificate în perioada scitică.
Încă acum 100 de ani, analizând descoperirile expresive de ceramică de la Nemirov, A.A. Spicyn ridică
problema despre legăturile sciţilor cu Hallstattul2, care
până în prezent nu si-a pierdut actualitatea şi importanţa. Autorul sublinia că „Rusia nu este lipsită de vestigii
ale aşa-zisei culturi hallstattiene şi că arealul răspândirii acestei culturi aici este considerabil <…> cultura
hallstattiană <…> de acum s-a extins cu certitudine în
Volynija şi în Podolija”, „legătura dintre sciţi şi Hallstatt s-a evidenţiat în cadrul săpăturilor de la cetatea Nemirov”, „vesela „scitică” este în strânsă legătură cu cea
hallstattiană” (Спицын 1911, 155 şi urm.).
Având în vedere faptul „prezenţei hallstattiene” în
complexele ceramice de la Nemirov şi ţinând cont de
rezultatele săpăturilor din anii 1946-1953 din bazinul
Bugului, M.I. Artamonov şi G.I. Smirnova au evidenţiat
grupul Podolian de monumente, pe care îl deosebeau
de monumentele scitice sincronice din bazinul Niprului şi al Nistrului (Артамонов 1955a, 100 şi urm; Idem
1955b, 84-87; Смирнова 1954, 7 şi urm.). Originalitatea monumentelor din silvostepa Bugului a fost consolidată prin evidenţierea variantei Bugului Superior a
culturii scitice (Фабрицiус 1948, 207-208; Idem 1951,
52 şi urm.) sau a grupului de monumente de pe Bug
(Граков, Мелюкова 1954, 82-86, рис. 9), fapt care, în
ultima instanţă, a condus la evidenţierea grupului local
Podolian de Est (de pe Bug), sau a variantei locale a
culturii de silvostepă din perioada scitică (Iллiнська,
Тереножкiн 1971, 94-97; Ильинская, Тереножкин
1983, 282-286; Бессонова 1994, 3-34).
Caracterizând grupul Podolian de Est/de pe Bug,
cercetătorii au atras atenţia la faptul că acesta este sărac
în materiale ale perioadei scitice timpurii, mai ales în
complexe funerare, de asemenea – şi la poziţia intermediară, periferică a acestuia în zona de contact cu purtătorii culturilor învecinate Milograd şi Tracice de Nord,
fapt confirmat şi de specificul procesului de „scitizare”

1 „Istoria cu inscripţia grecească” necesită o abordare aparte, care depăşeşte cadrul studiului de faţă.
2 Aici şi în continuare se are în vedere cultura materială reprezentată prin materialele necropolei eponime Hallstatt şi a culturilor Hallstattului de Est – perioadele HaC-HaD. În acelaşi timp nu sunt analizate culturile hallstattiene timpurii, mijlocii şi
târzii, răspândite în sec. XII-VII(VI) î.e.n. în bazinele Carpaţilor, a Dunării şi în Subcarpaţii Răsăriteni, inclusiv zona Nistrului
Mijlociu.

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

29

Fig. 3. Cetatea Nemirov, planul anului 1948 (după materialele expediţiei Podoliene de Sud, Artamonov 1998, fig. 1).
Semne convenţionale: a – valuri; b – limitele cenuşarului; c – porţiuni înmlăştinite.

a regiunii respective şi o mai slabă reflectare a „sciticului” în ritul funerar din timpurile Sciţiei lui Herodot
(Бессонова 1994, 29-31).
Este evident faptul că lipsa unei publicaţii desfăşurate a materialelor de la cetatea Nemirov, ca şi a altor
monumente cercetate de expediţia Podoliană de Sud,
a condus la aprecierea grupului Podolian de Est/de pe
Bug ca intermediar şi „scitizat” într-o măsură sau alta,
cu o prezenţă masivă a tradiţiilor culturale Milograd.
Şi aceasta fără a se ţine cont de faptul că la Nemirov
s-a dovedit a fi cea mai importantă colecţie de import
grecesc timpuriu din zona de la nord de Marea Neagră –
peste 100 de fragmente (Фармаковский 1914, 30, табл.
II,3; Онайко 1966, 56, табл. III,1-8.10-11; Вахтина
1996; Eadem 1998a, 122-139; Kerschner 2006, 236237, Abb. 12; 13; Vachtina 2007, fig. 4-10).

Între timp, problema legăturilor dintre sciţi şi Hallstatt a fost dezvoltată în continuare. Încă A.A. Spicyn,
pe lângă paralelele dintre ceramica scitică şi cea hallstattiană, desemna în calitate de „câteva piese mici
apropiate de Hallstatt” „cunoscutele aplice din aur de
formă triunghiulară, ornamentate cu cercuri concentrice
având un punct în centru (piese asemănătoare au fost
găsite în Italia de Sud)”, descoperite la începutul sec.
XX de E.A. Znosko-Borovskij şi A.A. Bobrinskij în tumulii de pe Niprul Mijlociu (Спицин 1911, 161.166).
Ulterior acestora li s-a adăugat şi chiupul de la Glevaha,
decorat cu panglici din aur orizontale, verticale, de asemenea şi cu aplice având ornament din câte trei cercuri
concentrice (fig. 6,23.24), originea vestică (hallstattiană) a căruia nu a trezit suspiciuni (Тереножкiн 1954,
рис. 12-13; табл. 1,4). Au mai apărut şi alte piese, ti-

30

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Fig. 4. Cetatea Nemirov. Porţiune de val, modelare 3D (apud Дараган 2010; Дараган и др. 2010).

pice pentru arealul Hallstattului clasic, mai ales pentru
regiunile Alpilor Răsăriteni, precum şi pentru necropola
eponimă Hallstatt (topoare plate cu aripioare din fier,
vergele de metal „pentru a frige carnea” etc.). Cercul de
importuri vestice, hallstattiene în monumentele scitice
timpurii de pe ţărmul de nord al Mării Negre treptat se
măreşte (Дараган, Снытко 2008, 303-306; Кашуба и
др. 2010, 34-42.48, рис. 9).
În anii ’90 ai sec. XX G.I. Smirnova, în calitatea
sa de participant la săpăturile din cetatea de la Nemirov
şi de custode al colecţiei respective de la Ermitajul de
Stat, a început prelucrarea materialelor scitice ale acestui monument (Смирнова 1992, 90-91; Eadem 1996a,
183-198; Eadem 1996b, 67-84), iar descoperirile de
vestigii greceşti erau studiate de M.Ju. Vachtina (1996,
85-93). În pofida circumstanţelor obiective, legate de
păstrarea şi starea documentaţiei de teren (jurnale de săpătură, notiţe, planuri şi schiţe), au fost nu doar corelate
între ele şantierele lui S.S. Gamčenko, A.A. Spicyn şi
M.I. Artamonov, dar parţial şi separate materialele după
complexe, iar acolo unde a fost posibil, au fost precizate condiţiile de descoperire a obiectelor-indicatori
cronologici (în continuare – cronoindicatori), în primul
rând, a fragmentelor de vase greceşti orientale timpurii
(Смирнова 1998b, 77-121; Вахтина 1998a, 122-139;
Eadem 1998b, 39-41; Eadem 2000, 209-217).
În rezultat, materialele prescitice şi scitice timpurii
din cetatea Nemirov, evidenţiate în baza cronoindicatorilor, precum şi a schimbărilor în complexul ceramic
(fig. 5,1-7; 6,6-16; 7-10), au fost plasate în limitele cronologice ale celei de-a doua jumătăţi a sec. VII – sec. VI
î.e.n., în condiţiile lipsei cu desăvârşire a materialelor
cu datare în sec. V î.e.n. Argumentarea datărilor a fost
făcută într-un şir întreg de articole, care sunt citate pe
larg în studiul de faţă.
Periodizarea culturii materiale din prima epocă a
fierului din situl de la Nemirov include trei etape: 1)

prescitică (sau finalul culturii Černyj Les târzie = Žabotin timpurie, conform terminologiei G.I. Smirnova),
a doua jumătate a sec. VIII – începutul sec. VII î.e.n.
(vestigiile unei construcţii de suprafaţă şi câteva gropi);
2) scitică timpurie, de până la colonizare, al doilea sfert
– mijlocul sec. VII î.e.n., respectiv CST-2 (I perioadă de
funcţionare a bordeiului nr. 2, gropi şi vetre deschise);
3) scitică timpurie, a colonizării, al treilea sfert al sec.
VII – sec. VI î.e.n., respectiv CST-3 (bordeiul nr. 1, perioada a II-a de funcţionare a bordeiului nr. 2 şi gropi)
(fig. 5 – Смирнова 2001a, 12-16; Eadem 2001b, 33-44;
Eadem 2002, 217-233).
Dezvoltând tema legăturilor cu Hallstattul, G.I.
Smirnova ajunge la concluzia despre lipsa unei vetrefocar unitare între culturile Hallstattului de Est şi periferia răsăriteană a acestuia în bazinul Carpato-Dunărean,
de unde era posibil să provină formele şi ornamentaţia
veselei de la Nemirov (Smirnova 1997, 627; Смирнова
1998a, 36-39; Eadem 1999, 241; Eadem 2001b, 33-44;
Eadem 2004, 64-65). Şi cu toate că cercetătoarea a găsit
analogii chiupurilor în culturile Hallstatului de Est (fig.
6,1-16; 8 – Смирнова 2001b, 38.42, рис. 3,1-5; 6-16),
ea totuşi înclină spre părerea despre predominarea influenţelor din partea periferiei hallstattiene, în particular, a
grupului Ferigile-Bârseşti din Subcarpaţii de Sud asupra ceramicii din cetatea Nemirov (fig. 7 – Смирнова
2001b, 41-43, рис. 6,II). În opinia G.I. Smirnova, în
complexul ceramic al culturilor scitice timpurii din silvostepă, în sec VII – VI î.e.n. pot fi urmărite influenţele
câtorva comunităţi culturale ale cercului hallstattian.
Dintre piesele-cronoindicatori de tip scitic, merită atenţie vârfurile de săgeată din os (fig. 10,1-5) şi
din bronz (fig. 10,10-24), bagheta-încuietoare din os
şi două psalii din corn, rupte la unul dintre capete (fig.
10,6-8). Un anumit interes îl prezintă mânerul oglinzii
din bronz şi pieptenele din os cu mâner vertical (fig.
10,9.25). Cele mai vechi vârfuri de săgeată din bronz

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

31

Fig. 5. Cetatea Nemirov. Vasele de bucătărie în schema cronologică a culturii scitice timpurii (CST). 1-7 – Cetatea Nemirov;
8 – Žurovka, tumulul 406; 9-10 – Repjahatovaja Moghila, m. 2; 11 - Jasnozor’e, tumulul 6; 12 – Malaja Ofirna; 13 – Perepjatiha; 14-15 – Ositnjajka, tumulii 8, 9; 16 – Konstantinovka, tumulul 15 (apud Смирнова 2001b, 2002 cu bibl.).

(fig. 10,10-13) se atribuie celei de a doua jumătăţi a sec.
VIII – începutului sec. VII î.e.n. (Эрлих 1994, 74, табл.
19,14.15; Медведская 1992, 86-89; Клочко, Скорий
1993, 80.81, рис. 3,9-13; 6,1-6; Полiн 1987, 21.22).
Vârfurile de săgeată cu trei aripioare (fig. 10,15.19-21)
şi cu trei muchii (fig. 10,16-18.22) îşi găsesc analogii
depline în primul grup cronologic, conform clasificării
realizate de A.I. Meljukova (Мелюкова 1964, 18.19,
табл. 6,А/4.5,Ж/1.3, Л/5.6), care după redatarea grupului de monumente Kelermes şi Staršežurovka, în
direcţia coborârii limitei cronologice inferioare, orientativ corespunde perioadei celui de-al doilea sfert al
sec. VII – primul sfert sau chiar mijlocul sec. VI î.e.n.
(Полiн 1987, 18-23, рис. 1,4-24; Петренко 1990,
61-76, рис. 2, Д-Л; Медведская 1992, 87.88.94.95;
Галанина 1995, рис. 2,4-9.19.20.25.33.34; 3). Ambele
psalii din Nemirov conţin imitaţia a trei laţuri de forma unui manşon lărgit pe una dintre părţi (fig. 10,7.8),
ceea ce constituie o caracteristică a etapei a II-a a CST
(al doilea sfert al sec. VII î.e.n.) (Медведская 1992,
95). O trăsătură specifică a psaliilor acestei etape este
şi modelarea capătului lor în formă de grifon-berbec
(Kossack 1980, 91-97, Abb. 1,3.4.13b; Медведская
1992, 95). Bagheta-încuietoare din os cu excavaţie pe

centru (fig. 10,6) se include printre detaliile tolbei de
săgeţi. Asemenea piese prezintă o componentă inseparabilă a complexelor tumulare din etapele II şi III ale
CST (Черненко 1981, 32, рис. 24; Мелюкова 1989,
92.93, табл. 31,10-16). În sfârşit, mânerul masiv al unei
oglinzi din bronz, având discul prevăzut cu o bordură pe
margine şi trunchiul mânerului cu trei nervuri longitudinale, care se îngustează uşor spre capăt în forma unei
plăcuţe ovale (fig. 10,25), se atribuie cronoindicatorilor
CST-3 (a doua jumătate a sec. VII – începutul sec. VI
î.e.n.) (Полiн 1987, 23-25; Медведская 1992, 90.91).
Piesa repetă oglinzile cu mâner lateral, ornamentate în
stil animalier. În acelaşi timp, problema atribuirii oglinzii de la Nemirov aşa-ziselor oglinzi de tip scito-olbian
(Скуднова 1962, 5-27; Eadem 1988, 26) sau „mixte”,
de tip peloponesiano-scitic (Кузнецова 2002, 2007209, рис. 28; Билимович 1976, 39, рис. 2-3), rămâne
deocamdată deschisă.
În ceea ce priveşte colecţia importului grecesc timpuriu din Nemirov (fig. 11-13), aceste materiale sunt interesante în mai multe privinţe – şi în calitate de mostre ale
ceramicii artistice antice, şi ca materiale, studierea cărora
ne ajută să precizăm cronologia straturilor şi complexelor
în care ele au fost depistate, dar şi pentru înţelegerea dife-

32

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Fig. 6. Cetatea Nemirov. Tabelul comparativ al vaselor de tipul Villanova. Hallstattul de Răsărit: 1 – Bad Fišau, 2 – Wildon,
3,4 – Štatzendorf, 5 – Brezie. Cetatea Nemirov: 6-16; Grupul Podolian de Vest al CST: 17 – Ivahnovcy, 18 – Dolinjany, 19
– Loevcy, 20 – Ocna Bucovinei. Mormintele scitice timpurii din zona Niprului Mijlociu: 21 – Žurovka, tumulul 406, 22 –
Žurovka, tumulul 407, 23-24 a.b. – Glevaha (scări diferite) (apud Смирнова 2001a cu bibl.).

ritelor aspecte ale interacţiunilor greco-barbare în spaţiul
nord-pontic pe parcursul perioadei iniţiale de colonizare
grecească a regiunii. Mostrele de ceramică pictată păstrate în colecţiile de la Ermitaj proveneau de la vase greceşti
orientale; amforele utilizate drept ambalaj sunt reprezentate de centrele ioniene din nord – Eolia, Chios şi Klazomene (Вахтина 1998, 123.130, рис. 1; 4,8).
Doar trei fragmente de ceramică pictată proveneau
de la vase de forme deschise – cupe, restul se referă la
vase închise – amfore de lux folosite la servirea mesei şi oenochoe. Anumite cioburi de ceramică pictată
aparţineau unor tipuri de vase descoperite foarte rar în
arealul ţărmului de nord al Mării Negre, iar unele exemplare singulare sunt cunoscute doar în obiectivul de la
Nemirov (şi, prin urmare, sunt de unicat pentru întreg
teritoriul în general).
În cadrul prezentului studiu nominalizăm doar câteva dintre cele mai interesante şi semnificative piese.
Acest număr limitat include fragmentul unei cupe de
tip sub-geometric (bird-bowl) (fig. 11,2 – Онайко 1966,
табл. III,11; Вахтина 1998, 126, рис. 2,1; Vachtina
2007, Taf. 63,1,1) cu pictură în forma unor romburi ha-

şurate şi triunghiuri de culoare întunecată, care poate fi
datată în al treilea sfert al sec. VII î.e.n. Cupele atribuite
acestui grup se produceau în atelierele din nordul Ioniei.
Unei alte cupe, executată în Milet, aparţineau fragmente desprinse din buză, pereţi şi o toartă rotunjită în
secţiune, care au permis reconstituirea formei ei (Vachtina 2007, Taf. 63,2; Вахтина 2004, 207, рис. 1; Eadem
2007, 51, рис. 1; Kerschner 2006, 236, Abb. 12). Analogii exacte acestui vas nu s-a reuşit să se găsească, dar este
cunoscută o serie de cupe destul de apropiate după formă
(Kerschner 1997, 149, Taf. XI,79.80; Schlotzhauer 2000,
410.411, fig. 297-298), care permit datarea exemplarului
de la Nemirov în intervalul anilor 650-620 î.e.n.
Printre formele de vase închise din spaţiul nordpontic, de unicat este un fragment de perete de vas (fig.
11,1) cu corp globular, pe suprafaţa căruia s-a păstrat
imaginea unei embleme ornamentale (Онайко 1966,
табл. III,10). Posibil, acesta se atribuie mijlocului sec.
VII î.e.n. sau, eventual, începutului sfertului trei al
acestui secol. Nu este exclusă nici datarea într-o perioadă şi mai timpurie – între anii 670-650 î.e.n. (Kerschner,
Schlotzhauer 2005, 12.15, fig. 3,4; 9).

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

Fig. 7. Cetatea Nemirov. Tabelul comparativ a străchinilor din Nemirov (A) şi necropola Ferigile (B) (scări diferite)
(apud Смирнова 2001a cu bibl.).

33

34

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Fig. 8. Cetatea Nemirov. Vase de tipul Villanova (chiupuri)
(scări diferite).

Majoritatea fragmentelor de ceramică antică din săpăturile cetăţii Nemirov sunt reprezentate de fragmente
de oenochoe şi amfore lucrate în stil oriental, decorate
cu frize având imagini de animale şi ornament vegetal,
care pot fi încadrate în perioada anilor 630-610 î.e.n.
(Vachtina 2007, Taf. 63,3-5; 64,1-4; 65,1). Toate aceste
exemplare se atribuie producţiei atelierelor ioniene de
sud. Unele dintre ele demonstrează o apropiere stilistică
cu materialele din Milet (Käufler 1999, 204, Kat.nr. IA;
IB). Printre ele sunt destule fragmente, pictura cărora
se deosebeşte prin calităţi artistice înalte. Se poate de
presupus că fragmentele din Ermitaj pot proveni atât de
la recipiente de tip oenochoe „plate” (round-mouthed),
cât şi de la vase cu buza treflată (trefoli).
Deşi din cauza uniformităţii şi fragmentării materialelor estimarea acestora în vase întregi este dificilă, pot
fi totuşi evidenţiate fragmente, care aparţineau cândva
unor recipiente aparte. Aşa, spre exemplu, proveneau de
la acelaşi vas fragmentele (Вахтина 2000, 128, рис. 1113; Vachtina 2007, Taf. 64,1,1-3) ornamentate cu imagini ale unor antilope care pasc şi ale unor câini (fig. 12).

Încă L.V. Kopejkina sublinia că pictura de pe un şir
de fragmente ceramice greceşti descoperite în cetatea
Nemirov este apropiată stilistic decorului cunoscutei
oenochoe din mormântul principal al tumulului TemirGora în apropiere de Kerč’, datată între 640-630 î.e.n.,
expunând presupunerea că vasele de la Nemirov şi cel
din tumulul de lângă Kerč’ au fost executate în acelaşi
atelier (Копейкина 1972, 158). Deosebit de distinct
această asemănare este vizibilă în scena pictată pe un
fragment de proporţii cu friză decorativă, având ca imagine ţapi-egagri alergând în galop spre dreapta (fig. 13).
În opinia L.V. Kopejkina, acest fragment de la Nemirovo este cu 10-20 de ani „mai tânăr” decât oenochoea
de la Temir-Gora, însă, după părerea noastră, această
impresie apare în virtutea faptului că în cazul respectiv
noi avem de a face cu fragmente, dar nu cu vase întregi.
Doar câteva fragmente de ceramică grecească pictată, descoperită în cadrul săpăturilor cetăţii Nemirov,
aparţin sec. VI î.e.n. Cu certitudine, acestei perioade pot
fi atribuite numai două fragmente: un ciob nu prea mare
desprins din zona umărului unei amfore mici cu o friză
(Вахтина 1998, 128, рис. 3,9; Eadem 2000, 213, табл.
1,6; Vachtina 2007, Taf. 65,3,1) reprezentând un ţapegagru (din imaginea acestuia s-a păstrat doar o parte
a piciorului din faţă) şi o rozetă cu patru petale, la care
se adaugă un fragment dintr-o oenochoe de dimensiuni
reduse cu corpul globular, ornamentată cu benzi de firnis roşu (Вахтина 1998, 134, рис. 5; Eadem 2000, 214,
табл. II,3; Vachtina 2007, Taf. 65,4).
Colecţia de ceramică grecească de import provenită
din săpăturile cetăţii Nemirov, conţinând un şir întreg
de mostre, ce se deosebesc prin calităţi artistice incontestabile, desigur că reprezintă un fenomen remarcabil,
care îşi aşteaptă descifrarea. Trebuie să recunoaştem
că constituind un izvor foarte valoros pentru studierea
contactelor timpurii dintre greci şi barbari din teritoriul
ţărmului de nord al Mării Negre, colecţia în discuţie mai
mult incită întrebări, decât propune răspunsuri. Fără îndoială, ceramica antică descoperită în cetatea Nemirov
mărturiseşte în favoarea unor contacte destul de timpurii dintre locuitorii ei cu centrele greceşti, stabilite nu
mai târziu de începutul ultimului sfert al sec. VII î.e.n.
Bilanţul acestor cercetări a fost exprimat prin concluzia despre unicitatea (chiar fenomenul) culturii materiale a perioadei scitice timpurii din cetatea Nemirov.
Dar aceasta nu se lega nici într-un fel cu reprezentările despre situaţia intermediară şi periferică a grupului
cultural de silvostepă din perioada scitică – Podolian
de Est/de pe Bug. Au mai apărut şi alte circumstanţe importante (vezi: Кашуба 2008, 51-61; Дараган,
Снытко, 303 şi urm.), legate atât de studierea în continuare şi precizarea datărilor culturilor prescitice şi scitice timpurii din spaţiul nord-pontic, cât şi de noua clasificare şi redatare a unor categorii aparte de ceramică
grecească orientală, de asemenea, de coborârea limitei
cronologice inferioare pentru sistemul cronologic european al perioadelor HaB şi HaC. Este semnificativ

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

35

Fig. 9. Cetatea Nemirov. 1-5 – ceşti „de tip Nemirov”.

faptul că în ultimul timp mai mulţi cercetători revin din
nou la descoperirile celor mai vechi mostre de ceramică grecească din monumentele populaţiei locale de pe
litoralul de nord al Pontului Euxin. Probabil, aceasta
reprezintă o dovadă a necesităţii iminente de reevaluare a materialelor, determinată, în primul rând, de introducerea în circuitul ştiinţific de noi şi noi mostre, dar şi
de schimbările esenţiale din reprezentările noastre referitoare la datarea unor categorii concrete de vestigii,
de tendinţa generală care s-a conturat în ultimul deceniu de coborâre a limitei cronologice inferioare. Printre lucrările editate în ultimul timp amintim monografia
semnată de I. Brujako, în care este prezentat catalogul
descoperirilor asemănătoare (Бруяко 2005, 229-237),
lucrările lui M. Kerschner (Kerschner 2006, 227-250)
şi G. Tsetshladze (Tsetshladze 2007, 37-70). Relativ nu
demult a apărut şi noua clasificare a ceramicii greceşti
orientale arhaice, menţionată deja (Kerschner, Schlotzauer 2005, 1-56), în care au fost incluse şi materiale
din siturile barbare din zona de silvostepă. De aceste
materiale este legată rezolvarea unor aşa probleme importante cum ar fi perioada stabilirii contactelor regulate dintre lumea antică şi populaţia barbară din zona

nord-pontică, direcţia şi intensitatea acestor contacte,
despre izvoarele impulsurilor, căile de difuzare şi altele. Pentru formularea şi posibila soluţionare a tuturor
acestor chestiuni, în opinia noastră, colecţia ceramicii
greceşti din săpăturile de la Nemirov constituie o sursă
de o importanţă deosebit de mare, la care este necesar
de revenit din nou, ţinându-se cont de datele actuale
despre aspectul culturii materiale din regiunea de silvostepă în prima epocă a fierului.
Sarcini şi obiective noi în studierea cetăţii Nemirov („etapa Nemirov” în perioada scitică timpurie din spaţiul de la nord de Marea Neagră)
Cele mai recente cercetări de teren la cetatea Nemirov sunt importante nu numai prin faptul că pentru
prima dată în regiunea Bugului se utilizează tehnologiile geoinformaţionale, care de la sine sunt noi şi performante în practica investigaţiilor arheologice contemporane. Studierea structurii spaţiale a sitului cu asemenea
tehnologii va permite, în perspectivă, apropierea de soluţionarea problemei referitoare la coraportul dintre liniile de apărare exterioară şi interioară, precum şi multe
alte probleme, legate nu doar de fortificaţiile sitului, dar

36

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Fig. 10. Cetatea Nemirov. Vestigii-cronoindicatori de tip scitic (selectiv). 1-9 – os, 10-25 – bronz (apud Смирнова 1998b,
2001b, 2002).

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

37

Fig. 11. Cetatea Nemirov, fragmente de ceramică grecească. 1 – vas cu emblemă ornamentală; 2 – Bird-bowl.

şi cele care vizează „transformarea structurilor aşezărilor din prima epocă a fierului în zona de stepă din dreapta Niprului” şi căutarea originii tradiţiilor de construcţie
noi, care apar aici (Дараган 2010).
Pe de altă parte, rezultatele studierii materialelor
complexului Nemirov, expuse mai sus, şi analiza actuală a materialelor din săpăturile mai vechi, colecţia cărora include aproape 4000 de unităţi, permit înaintarea
unor noi sarcini de cercetare. Este vorba despre posibilitatea de a evidenţia pentru perioada scitică timpurie o
„etapă Nemirov” aparte, care, pe de o parte, va marca
impulsul hallstattian în sec. VII î.e.n în zona nord-pontică, iar pe de altă parte, va sublinia specificul dezvoltării regiunii de pe Bug din această perioadă (fig. 14).
În calitate de monument regional de referinţă, desigur,
trebuie să apară cetatea Nemirov. Argumentele, pe care
se bazează un asemenea reviriment în cercetare, vor fi
prezentate de autori într-o lucrare-publicaţie a materialelor din săpăturile efectuate la cetatea Nemirov în secolul trecut, acum în curs de pregătire.
În legătură cu aceasta este necesar de a atrage
atenţie la următoarele realităţi. Spaţiul nord-pontic în
prima epocă a fierului reprezenta arena interacţiunilor şi contactelor directe a trei lumi culturale diferite: sciţii nomazi, populaţia locală sedentară şi grecii
(Виноградов, Марченко 1991, 145-155; Iidem 2005,
32-34; Марченко 2005, 50-52). Diversele niveluri de
dezvoltare social-economică nu constituiau un obstacol
serios pentru interacţiunea acestor comunităţi între ele,
în rezultatul cărora apăreau formaţiuni culturale noi.
Pentru perioada scitică arhaică şi a primelor contacte cu
grecii, o asemenea formaţiune culturală durabilă, fără
îndoială, era Sciţia Arhaică sau Veche (Алексеев 2003,
153-193.278-280; Скорый 2003, 25-42.73.86).

În sec. VII î.e.n., în regiune apare un grup provenit din regiunile culturale europene mijlocii ale Hallstattului de Răsărit, interacţiunea cărora cu diferitele
comunităţi din nordul Mării Negre a dus la apariţia
unei formaţiuni culturale de scurtă durată. O asemenea
interacţiune, în care au fost antrenate minimum patru
părţi, reprezenta un fenomen complex, care trebuia să
aibă o expresie corespunzătoare proprie în terminologia
arheologică. În fenomenele complexe, de regulă, este
prezentă o forţă activă de bază. Anume ea determină
specificul fenomenelor în discuţie, care, la rândul lor,
se reliefează prin această componentă. În aşa fel, de
exemplu, a fost evidenţiată etapa Žabotin (după cea mai
semnificativă aşezare, care a devenit eponimă) sau perioade mai mari – hallstattiană, scitică etc. De aceea, sarcina evidenţierii formaţiunii culturale de scurtă durată,
existentă în sec. VII î.e.n. în spaţiul nord-pontic, despre
care stăruiam ceva mai sus, poate fi rezolvată în cadrul
delimitării întemeiate a unei etape deosebite. Componenta de bază a unei asemenea formaţiuni culturale noi
de durată scurtă a fost elementul hallstattian. Astfel,
caracterul şi statutul materialelor hallstattiene din cetatea Nemirov permit interpretarea ei drept monument
eponim, care ilustrează prezenţa în regiunea discutată
a unei „etape Nemirov” distincte (fig. 14). Sarcina de
perspectivă a cercetării constă în extinderea acestui termen asupra unui număr cât mai mare de monumente
şi materiale, precum şi argumentarea corectitudinii evidenţierii acesteia.
Graţie evidenţierii „etapei Nemirov”, grupul local
Podolian de Est/de pe Bug al culturii de stepă din perioada scitică îşi va căpăta specificul său regional, ceea
ce înseamnă că dezvoltarea cultural-istorică a acestui
teritoriu în perioada scitică timpurie era determinată de

38

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Fig. 12. Cetatea Nemirov. 1-3 – fragmente de frize de oenochoe Wild-Goat Style.

legăturile îndepărtate cu purtătorii tradiţiilor hallstattiene europene, de locuirea nemijlocită aici a unui grup
provenit din regiunile culturilor hallstattiene estice, precum şi de primele contacte cu grecii.
În perioada prescitică târzie, în regiunea Bugului
de asemenea poate fi urmărită linia distinctă a evoluţiei
culturale, condiţionată de influenţa masivă a grupurilor
estice ale culturii Gava-Holihrady târzie şi lipsa influenţelor dunărene a culturilor hallstattiene timpurii şi

mijlocii Cozia-Saharna şi Basarabi. Pe de altă parte,
cercetările din ultimii ani demonstrează că termenul
„etapa Žabotin” este îndreptăţit de a fi utilizat doar
pentru monumentele din partea de sud a silvostepei din
dreapta Niprului, îndeosebi pentru bazinul r. Tjasmin
(Дараган 2006). Dezvoltarea cultural-istorică a regiunilor de silvostepă mai nordice din dreapta Niprului,
precum şi a monumentelor sincronice din alte regiuni,
de exemplu, din partea superioară a bazinului Nistrului de Mijloc (Ларина, Кашуба 2005, 212-239), avea
particularităţile sale, mult deosebite de caracteristicile
de bază ale „etapei Žabotin”. Respectiv, materialele
prescitice de la Nemirov, având un specific local bine
pronunţat, nu pot fi atribuite etapei Žabotin timpurie
(după cum propunea anterior G.I. Smirnova), dat fiind faptul că acestea nu conţin nimic tipic „Žabotin”.
Datele noi, acceptate pentru aşezarea Žabotin, în general, precum şi pentru fondarea acesteia aproximativ
în anul 800 î.e.n. (Daragan 2004, 55 şi urm.; Дараган,
Кашуба 2008, рис. 1), permit ca în perspectivă să fie
sincronizate fazele evoluţiei aşezării şi a etapei, în general, cu fazele dezvoltării cetăţii Nemirov şi a „etapei
Nemirov” (fig. 14).
Referitor la problema mecanismului de apariţie în
regiunea din nordul Mării Negre a ceramicii hallstattiene şi deja a unei serii de importuri hallstattiene relativ
mari, este necesar să se ţină cont nu numai de multdiscutatul subiect al „raidurilor scitice” în Europa Centrală
(vezi, spre exemplu: Хохоровски 1994, 49-64), dar şi
datările actuale ale pieselor scitice timpurii, în particular ale vârfurilor de săgeată, în bazinul carpatic şi zona
Alpilor de Sud-Est. Astfel, binecunoscuta cetate Smolenice-Molpir a fost distrusă aproximativ la mijlocul sec.
VII î.e.n. (Hellmuth 2006, 137-153). În aceeaşi perioadă (HaC2) au fost datate şi bogatele morminte de femei
din zona alpină de sud-est, în inventarul cărora au fost
găsite şi piese de aspect scitic timpuriu (Guštin, Preložnik 2005, 113-130).
S-au dovedit a fi destul de importante şi precizările cronologice propuse de M.N. Daragan şi N. Snytko
pentru plăcile-aplice de aur din complexele din nordul
Mării Negre: conform analogiilor din culturile hallstattiene de răsărit, acestea au fost împărţite în două
grupuri cronologice în limitele anilor 670-620 î.e.n.
(Дараган, Снытко 2008, 303-306). În diapazonul de
timp încadrat aproximativ la mijlocul sec. VII î.e.n. nimeresc şi mormintele, în inventarul cărora, de rând cu
plăcile-aplicaţii (dintre cele mai cunoscute – Sinjavka
100), se conţin şi mărgele-rozete conice de tip transcaucazian, care marchează întoarcerea contingentului
militar din Transcaucazia (din regiunile de nord ale Urartului) în Caucazul de Nord şi mai departe în bazinul
Niprului (Рябкова 2010, 178 şi urm.). Cu aceste datări
se corelează foarte bine şi tendinţa, apărută în ultimul
timp, de a coborî datările unor categorii de ceramică
grecească orientală, care vizează cronologia atât a recipientelor pictate (Kerschner, Schlotzauer 2005, 1 şi

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

Fig. 13. Cetatea Nemirov, fragment de friză de oenochoe
Wild-Goat Style.

urm.), cât şi a amforelor pentru transportul mărfurilor
(Sezgin 2004, 169-183), – fapt care solicită revederea
datărilor şi a unei serii de exemplare din colecţia de la
Nemirov, atribuindu-le unei perioade ceva mai timpurii, diferită de cea reflectată în publicaţiile precedente
(Вахтина 2007, 49-51).
Se poate presupune că, începând din a doua treime – mijlocul sec. VII î.e.n., întorcându-se din campaniile îndepărtate din vest, războinicii-călăreţi sciţi,
iar împreună cu aceştia negustorii şi meşteşugarii,
aduceau în spaţiul nord-pontic „lucruri” hallstattiene
(piese metalice, podoabe şi ceramică). Spre deosebire
de mormintele scitice timpurii „ale primului val”, în
care s-au găsit cu prioritate piese de aspect oriental, fiind prezente şi obiecte cu puternice elemente prescitice târzii (spre exemplu, tumulii de lângă satul Medvin

39

– Ковпаненко 1981, 37-46, рис. 27-36), cele scitice
timpurii cu importuri hallstattiene marchează perioada
apariţiei în regiune a sciţilor timpurii (purtătorii complexului scitic timpuriu), întorşi din „campaniile vestice”. Asemenea complexe, evidenţierea şi cronologia
cărora este în curs de realizare, în perspectivă vor fi
sincronizate cu fazele de evoluţie ale „etapei Nemirov”.
Revenind la cetatea Nemirov, se poate de presupus
că, începând din al doilea sfert – mijlocul sec. VII î.e.n.,
ea era locul de trai de bază din spaţiul nord-pontic al
grupurilor provenite din regiunile culturilor hallstattiene de răsărit. Această staţiune a devenit centrul de
răspândire a influenţelor hallstattiene. În contextul dat,
este necesar de a aborda altfel problema apariţiei unei
cantităţi mari de ceramică grecească timpurie, fapt ce
mărturiseşte despre existenţa unei anumite categorii de
persoane, care apreciau şi preferau acest tip de veselă.
De asemenea s-a propus interpretarea celor mai timpurii vase greceşti drept cadouri aduse elitei locale pentru
instaurarea şi menţinerea unor relaţii prielnice încă din
perioada de până la colonizarea propriu-zisă (Kerschner 2006, 239) şi/sau vânzarea/dăruirea de către eleni
aristocraţiei locale şi, poate, sacerdoţilor, a vaselor pictate artistic (Мачинский, Мусбахова 2009, 345-352),
– ceea ce, în linii mari, nu contravine tabloului general
al relaţiilor greco-barbare în faza lor iniţială (Vachtina
2007, 23-37.141-149).
Dar influenţele hallstattiene asupra culturii materiale din nordul Mării Negre, care s-au manifestat cel
mai pronunţat la mijlocul – a doua jumătate a sec. VII
î.e.n., de acum spre mijlocul sec. VI î.e.n. s-au epuizat,
iar către sfârşitul acestui veac, de fapt, s-au transformat
cu totul.

Fig. 14. Locul „etapei Nemirov” şi sincronizarea acesteia cu schema cronologică europeană renovată a perioadei clasice a
culturii Hallstattiene, a periodizării aşezării Žabotin şi etapele CST din nordul Mării Negre (apud Kossack 1987; Henning
1995; Pare 1999; Metzner-Nebelsick 2002; Alexeev ş.a. 2002; Медведская 1992; Махортых 2005; Дараган, Кашуба 2008,
precum şi autorii studiului de faţă).

40

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Bibliografie

Alekseev ş.a. 2002: A.Yu. Alekseev, N.A. Bokovenko, Yu. Boltrik, K.A. Chugunov, G. Cook, V.A. Dergacev, N. Kovaliukh, G.
Possnert, J. van der Plicht, E.M. Scott, A. Sementsov, V. Skripkin, S. Vasiliev, G. Zaitseva, Some problems in the study of the
chronology of the ancient nomadic cultures in Eurasia (9th–3rd BC). Geochronometria. Journal on Methods and Applications of
Absolute Chronology, 21, 2002, 143–150.
Daragan 2004: M.N. Daragan, Periodisierung und Chronologie der Siedlung Žabotin. Eurasia Antiqua 10, 2004, 55–146.
Guštin, Preložnik 2005: M. Guštin, A. Preložnik, Die hallstattzeitlichen Frauen mit Goldschmuck von Dolenjsko (Slowenien).
In: Interpretierte Eisenzeit. Fallstudien, Methoden, Theorie. Studien zur Kulturgeschichte von Oberösterreich, Bd. 18 (Wien
2005), 113–130.
Hellmuth 2006: A. Hellmuth, Untersuchungen zu den sogenannten skythischen Pfeilspitzen aus der befestigten Höhensiedlung
von Smolenice-Molpír. In: Pfeilspitzen. UPA 128 (Bonn 2006), 13–169.
Hennig 1995: H. Hennig, Zur Frage der Datierung des Grabhügels 8 “Hexenbergle” von Wehringen, Lkr. Augsburg, BayerischSchwaben. In: Trans Europam. Festschrift für Margarita Primas (Bonn 1995), 129–145.
Kašuba, Daragan 2009: M. Kašuba, M. Daragan, Offener oder geschlossener Raum: die Transformation der Kulturlandschaft
infolge der Entwicklung der früheisenzeitlichen Befestigungen im Nordpontikum. In: Der Schwarzmeerraum vom Äneolithikum
bis in die Früheisenzeit (5000–500 v.Chr.): Globale Entwicklung versus Lokalgeschehen. Humboldt-Kolleg in Chişinău, Republica Moldova. 4.–8. Oktober 2009. Programm (Chişinău 2009), 44–46.
Käufler 1999: St. Käufler, Die Frühstufe des Middle Wild Goat I-Stiles. Archäologischer Anzeiger, 1999, 203–212.
Kerschner 1997: M. Kerschner, Ein stratifizierter Opferkomplex des 7. Jh.s v.Chr. aus dem Artemision von Ephesos. In: Jahreshefte des Österreichischen archäologischen Institutes in Wien; Bd. 66 (Wien 1997), 106–225.
Kerschner 2006: M. Kerschner, Zum Beginn und zu den Phasen der griechischen Kolonisation am Schwarzen Meer. Die Evidenz
der ostgriechischen Keramik. Eurasia Antiqua 12, 2006, 227–250.
Kerschner, Schlotzhauer 2005: M. Kerschner, U. Schlotzhauer, A New Classification System for East Greek Pottery. In: Ancient
West & East (Leiden, Boston 2005), 1–56.
Kossack 1980: G. Kossack, Mittelasien und skythischer Tierstil. In. Allgemeine und vergleichende Archäologie, Bd. 2 (München
1980), 91–106.
Kossaсk 1987: G. Kossack, Von den Anfängen des skytho-iranichen Tierstils. In: Skythika (München 1987), 24–86.
Metzner-Nebelsick 2002: C. Metzner-Nebelsick, Der “thrako-kimmerische” Formenkreis aus der Sicht der Urnenfelder- und
Hallstattzeit im südöstlichen Pannonien. Vorgesch. Forsch. 23 (Rahden/Westf. 2002).
Pare 1999: Ch.F.E. Pare Beiträge zum Übergang von der Bronze- zur Eisenzeit in Mitteleuropa. T. 1. Grundzüge der Chronologie
im östlichen Mitteleuropa (11.–8. Jahrhundert v.Chr.). Jahrb. RGZM, Bd. 45 (Mainz 1999), 293–433.
Pelivan 2010: A. Pelivan, Activitatea arheologului G.D. Smirnov în RSSM. RA, SN. Vol. V, nr. 1, 2010, 214–216.
Sezgin 2004: Yu. Sezgin, Clazomenian Transport Amphorae of the Seventh and Sixth Centuries. In: Klazomenai, Teos and Abdera: Metropolis and Colony (Thessaloniki 2004), 169–183.
Smirnova 1997: G. Smirnova, Skythische kannelierte Keramik im Waldsteppengebiet des nördlichen Pontus und ihre Beziehungen zum hallstattzeitlichen Donau-Karpaten Raum. In: Xpóvoς. Festschrift für Bernhard Hänsel. Internationale Archäologie
Studia honoraria 1 (Espelkamp 1997), 627–636.
Schlotzhauer 2000: U. Schlotzhauer, Die südionischen Knickrandschalen: Formen und Entwicklung der sog. Ionischen in archaischer Zeit. In: Die Ägäis und das Westliche Mittelmeer. Akten des Symposions. Archäologische Forschungen 4 (Wien 2000),
407–416.
Tsetskhladze 2007: G.R. Tsetskhladze, Pots and pandemonium: the earliest East Greek pottery from North Pontic native settlements. Pontica XL, 2007, 37–70.
Vachtina 2007: M.Ju. Vachtina, Greek Archaic Orientalising Pottery from the Barbarian Sites of the Forest-Steppe Zone of the
Northern Black Sea Coastal Region. In: The Black Sea in Antiquity. Regional and Interregional Economic Exchanges. Black Sea
Studies. Vol. 6 (Aarhus 2007), 23–37.
Vakhtina 2007: M. Vakhtina, Archaic East-Greek pottery from Nemirovo City-Site. In: Frues Ionien. Akten des Symposium am
Panionion, 29.09.–1.10.1999. Milesische Forschungen 5 (Berlin 2007), 141–149.
Алексеев 2003: А.Ю. Алексеев, Хронография Европейской Скифии VII–IV вв. до н.э. (Санкт-Петербург 2003).
Артамонов 1946a: М.И. Артамонов, Южно-Подольская археологическая экспедиция. Вестник ЛГУ, № 4–5, 1946, 236–
237.
Артамонов 1946b: М.И. Артамонов, Полевой отчет Юго-Подольской экспедиции 1946 г. «Археологические памятники
Южной Подолии». НА IА НАНУ. Д. 1946/12.
Артамонов 1947а: М.И. Артамонов, Археологические исследования в Подолии. Вестник ЛГУ 12, 1947, 134–135.
Артамонов 1947b: М.И. Артамонов, Юго-Подольская экспедиция. КСИИМК, вып. 21, 1947, 74–75.
Артамонов 1948: М.И. Артамонов, Археологические исследования в Южной Подолии (Винницкой области) в 1948 г.
Вестник ЛГУ 11, 1948, 177–181.
Артамонов 1949: М.I. Артамонов, Пiвденноподiльска експедицiя (Попереднє повiдомлення). В сб.: АП УРСР, т. 1 (Київ
1949), 257–262.
Артамонов 1952: М.I. Артамонов, Археологiчнi дослiдження на Пiвденному Подiллi в 1948 роцi. В сб.: АП УРСР, т. 4
(Київ 1952), 193–195.
Артамонов 1955а: М.И. Артамонов, Археологические исследования в Южной Подолии в 1952–53 гг. КСИИМК, вып.
59, 1955, 100–117.
Артамонов 1955b: М.И. Артамонов, Некоторые итоги пятилетних исследований Юго-Подольской археологической экспедиции. В сб.: КСИА АН УССР, вип. 4 (Киев 1955), 84–87.
Артамонов 1974: М.И. Артамонов, Киммерийцы и скифы (От появления на исторической арене до конца IV в. до н.э.)
(Ленинград 1974).

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

41

Артамонов 1998: М.И. Артамонов, Немировское городище: анализ полевой документации из раскопок 1909–1910 гг. В
сб.: МАИЭТ, вып. 6 (Симферополь 1998), 59–76.
Бессонова 1994: С.С. Бессонова, Курганы лесостепного Побужья. В сб.: Древности скифов (Киев 1994), 3–34.
Билимович 1976: З.А. Билимович. Греческие бронзовые зеркала эрмитажного собрания. В сб.: Труды ГЭ, т. XVII (Ленинград 1976), 32–66.
Бойко 1993: Ю.Н. Бойко, Отчет об охранных археологических исследованиях селища Вишенка-2 в зоне строительства
Х микрорайона жилмассива Вишенка г. Винница в 1993 г. НА ІА НАНУ (Київ 1993).
Бруяко 2005: И.В. Бруяко, Ранние кочевники в Европе (Кишинев 2005).
Вахтина 1996: М.Ю. Вахтина, Греческая расписная керамика из раскопок Немировского городища. Археологiя 4,
1996, 85–93.
Вахтина 1998а: М.Ю. Вахтина, Основные категории греческой импортной керамики из раскопок Немировского городища. В сб.: МАИЭТ, вып. 6 (Симферополь 1998), 122–139.
Вахтина 1998b: М.Ю. Вахтина, Греческая керамика из раскопок Немировского городища и некоторые проблемы грековарварских контактов на территории Северного Причерноморья. В сб.: Скифы. Хазары. Славяне. Древняя Русь. Материалы междунар. научн. конф., посвященной 100-летию со дня рождения проф. М.И. Артамонова (Санкт-Петербург
1998), 39–41.
Вахтина 2000: М.Ю. Вахтина, Греческая столовая керамика 6 в. до н. э. из раскопок Немировского городища в Побужье.
В сб.: Syssitia (Санкт-Петербург 2000), 209–217.
Вахтина 2004: М.Ю. Вахтина, О начале распространения южно-ионийского керамического импорта в варварском мире
Северного Причерноморья. В сб.: Боспорский феномен: проблемы хронологии и датировки памятников. Материалы
международной научной конференции (Санкт-Петербург 2004), 204–211.
Вахтина 2007: М.Ю. Вахтина, Греческая архаическая керамика из раскопок Немировского городища в Побужье. В сб.:
Раннiй залiзний вiк Євразiï: до 100-рiччя вiд дня нарождення Олексiя Iвановича Тереножкiна. Матерiали Мiжнародноï
науковоï конференцiï. 16–19 травня 2007 р. (Київ, Чигирин 2007), 49–51.
Виноградов, Марченко 1991: Ю.А. Виноградов, К.К. Марченко, Северное Причерноморье в скифскую эпоху. Опыт периодизации истории. СА 1, 1991, 145–155.
Виноградов, Марченко 2005: Ю.А. Виноградов, К.К. Марченко, Периодизация истории Северного Причерноморья в
скифскую эпоху. В сб.: Греки и варвары Северного Причерноморья в скифскую эпоху (Санкт-Петербург 2005), 27–41.
Галанина 1995: Л.К. Галанина. Раннескифские стрелковые наборы из Келермесских курганов. В сб.: АСГЭ, вып. 32
(Санкт-Петербург 1995), 40–52.
Гамченко 1911: С. Гамченко, Археологические исследования 1909 г. в Подолье по трипольской культуре. Библиотека
ИИМК РАН, шифр 2703 (Санкт-Петербург 1911); Папки с иллюстрациями – Архив ИИМК РАН. Фонд 1. Д. № 85ае/1909.
Граков 1959: Б.А. Граков, Греческое граффито из Немировского городища. СА 1, 1959, 259–261.
Граков, Мелюкова 1954: Б.Н. Граков, А.И. Мелюкова, Об этнических и культурных различиях в степных и лесостепных областях Европейской части СССР в скифское время. В сб.: Вопросы скифо-сарматской археологии (Москва
1954), 39–93.
Гульдман 1901: Д.К. Гульдман, Памятники старины в Подолии (Материалы для составления археологической карты
Подольской губернии) (Каменец-Подольский 1901).
Дараган 2006: М.Н. Дараган, Жаботинский этап раннего железного века Днепровской Правобережной лесостепи (по
материалам Жаботинского поселения). Дис. ... канд. іст. наук. НА ІА НАНУ. Рукопись (Київ 2006).
Дараган 2010: М.Н. Дараган, Геоинформационный анализ трансформации поселенческих структур в начале раннего
железного века в Среднем Поднепровье: cостояние проблемы и перспективы исследования. В сб.: Археология и геоинформатика, вып. 6 (Москва 2010). CD-ROM.
Дараган, Кашуба 2008: М. Дараган, М. Кашуба, Аргументы к ранней дате основания Жаботинского поселения. RA, SN.
Vol. 4, nr. 2, 2008, 40–73.
Дараган и др. 2010: М. Дараган, М. Кашуба, С. Разумов, Геоинформационный анализ чернолесской фортификации (Х–
IX вв. до н.э., Правобережье Среднего Днепра): поиск объяснительной модели. RA, SN. Vol. 5, nr. 2, 2010, 89–126.
Дараган, Снытко 2008: М.Н. Дараган, Н. Снытко, Восточно-альпийский гальштат и раннескифские (РСК-3) памятники
Среднего Поднепровья: поиск хронологических реперов. В сб.: История и практика археологических исследований. Материалы междунар. научн. конф., посвященной 150-летию проф. А.А. Спицына. 26–29 ноября 2008 г. (Санкт-Петербург
2008), 303–306.
Заседания... 1863: Заседания Отделения русской и славянской археологии: 5-го января 1863 года. В кн.: Извлечения из
протоколов заседаний. Летопись Археологического общества. Изв. ИАО, т. 4, вып. 5 (Санкт-Петербург 1863), 469–612.
Iллiнська, Тереножкiн 1971: В.А. Iллiнська, О.I. Тереножкiн, Скiфський перiод. В кн.: Археологiя Украïнськоï РСР, т. 2.
Скiфо-сарматська та антична археологiя (Київ 1971), 8–184.
Ильинская, Тереножкин 1983: В.А. Ильинская, А.И. Тереножкин, Скифия VII–IV вв. до н.э. (Киев 1983).
Кашуба 2008: М.Т. Кашуба, «Скифы и Гальштатт» А.А. Спицына в современных исследованиях по Северному Причерноморью. В сб.: История и практика археологических исследований. Материалы междунар. научн. конф., посвященной
150-летию проф. А.А. Спицына. 26–29 ноября 2008 г. (Санкт-Петербург 2008), 56–61.
Кашуба и др. 2010: М. Кашуба, М. Дараган, О. Левицкий, Технологические новшества раннего железного века: перспективы изучения ранней гончарной сероглиняной керамики Восточного Прикарпатья. RA, SN. Vol. V, nr. 2, 2010, 28–61.
Клочко, Скорий 1993: В.I. Клочко, С.А. Скорий. Курган № 15 бiля Стеблева у Пороссi. Археологiя 2, 1993, 71–84.
Ковпаненко 1981: Г.Т. Ковпаненко, Курганы раннескифского времени в бассейне р. Рось (Киев 1981).
Копейкина 1972: Л.В. Копейкина, Расписная родосско-ионийская ойнохоя из кургана Темир-Гора. ВДИ 1, 1972, 147–159.
Кузнецова 2002: Т.М. Кузнецова. Зеркала Скифии. Т. 1 (Москва 2002).

42

Maia KAŞUBA, Galina SMIRNOVA, Marina VAKHTINA

Ларина, Кашуба 2005: О.В. Ларина, М.Т. Кашуба, Позднейшие позднечернолесские материалы поселения Тэтэрэукa
Ноуэ XV в Среднем Поднестровье. RA, SN. Vol. 1, nr. 1, 2005, 212–239.
Марченко 2005: К.К. Марченко, Греки и варвары Северо-Западного Причерноморья. В сб.: Греки и варвары Северного
Причерноморья в скифскую эпоху (Санкт-Петербург 2005), 42–136.
Махортых 2005: С.В. Махортых, Киммерийцы Северного Причерноморья (Киев 2005).
Мачинский, Мусбахова 2009: Д.А. Мачинский, В.Т. Мусбахова, Остров Кирки и изображения на келермесском ритоне,
предверье Аида и древнейшая греческая расписная керамика в Северном Причерноморье (по «Одиссее» и археологическим материалам). В сб.: Боспорский феномен. Искусство на периферии античного мира. Материалы международной
научной конференции (Санкт-Петербург 2009), 319–355.
Медведская 1992: И.Н. Медведская, Периодизация скифской архаики и Древний Восток. РА 3, 1992, 86–107.
Мелюкова 1964: А.И. Мелюкова, Вооружение скифов. САИ, вып. Д 1-4 (Москва 1964).
Мелюкова 1989: А.И. Мелюкова, Культура предскифского времени в лесостепной зоне. Оружие, конское снаряжение, повозки, навершия. В сб.: Археология СССР. Степи Европейской части СССР в скифо-сарматское время (Москва
1989), 16–29.
Моруженко 1966: А.А. Моруженко, Новые данные о Немировском городище. В сб.: АО в 1966 г. (Москва 1966), 201.
Моруженко 1975: А.А. Моруженко, Оборонні споруди Немирівського городища. Археологія 15, 1975, 66–70.
Онайко 1966: Н.А. Онайко, Античный импорт в Приднепровье и Побужье в VII–V вв. до н.э. САИ, вып. Д1-27 (Москва 1966).
Петренко 1978: В.Г. Петренко, Украшения Скифии VII–III вв. до н.э. САИ, вып. Д4-5 (Москва 1978).
Петренко 1990: В.Г. Петренко, К вопросу хронологии раннескифских курганов Центрального Предкавказья. В сб.: Проблемы скифо-сарматской археологии (Москва 1990), 60–81.
Полiн 1987: С.В.Полiн. Хронологiя ранньоскiфських пам’яток. Археологiя 59, 1987, 17–35.
Рябкова 2010: Т.В. Рябкова, К вопросу о «скифских» бусах в Тейшебаини. В сб.: Изобразительное искусство в археологическом наследии. Археологический альманах, вып. 21 (Донецк 2010), 178–188.
Сецинский 1901: Е. Сецинский, Археологическая карта Подольской губернии. В сб.: Труды XI Археологического съезда
в Киеве 1899, т. 1 (Москва 1901), 197–355.
Скорый 2003: С.А. Скорый, Скифы в Днепровской Правобережной Лесостепи (Киев 2003).
Скуднова 1962: В.М. Скуднова, Скифские зеркала из архаического некрополя Ольвии. В сб.: Труды ГЭ, т. VII (Ленинград 1962), 5–27.
Скуднова 1988: В.М. Скуднова, Архаический некополь Ольвии (Ленинград 1988).
Смирнова 1954: Г.И. Смирнова, Археологические культуры лесостепной Правобережной Украины и Молдавии в VII–V
вв. до н. э. Автореф. дис. ... канд. ист. наук (Ленинград 1954).
Смирнова 1992: Г.И. Смирнова, Немировское городище — памятник чернолесской и скифской культуры на Южном
Буге. В сб.: Киммерийцы и скифы. ТД междунар. научн. конф., посвященной памяти А.И. Тереножкина (Мелитополь 1992), 90–91.
Смирнова 1996а: Г.И. Смирнова, Предварительные данные о Немировском городище (По первым результатам обработки полевой документации и коллекции находок). В сб.: Бiльське городище в контекстi вiвчення пам’яток раннього
залiзного вiку Європи (Полтава 1996), 183–198.
Смирнова 1996b: Г.И. Смирнова, Немировское городище — общая характеристика памятника VIII–VI вв. до н.э.
Археологiя 4, 1996, 67–84.
Смирнова 1998а: Г.И. Смирнова, Немировское городище и гальштатский мир. В сб.: Скифы. Хазары. Славяне. Древняя
Русь. Материалы междунар. научн. конф., посвященной 100-летию со дня рождения проф. М.И. Артамонова (СанктПетербург 1998), 36–39.
Смирнова 1998b: Г.И. Смирнова, Скифское поселение на Немировском городище: общие данные о памятнике. В сб.:
МАИЭТ, вып. 6 (Симферополь 1998), 77–121.
Смирнова 1999: Г.И. Смирнова, О гальштатских традициях в культуре лесостепной зоны Северного Понта (VII–VI вв.
до н.э.). В сб.: Проблемы скифо-сарматской археологии Северного Причерноморья (К 100-летию Б.Н. Гракова). Материалы междунар. конф. (Запорожье 1999), 241–244.
Смирнова 2001а: Г.И. Смирнова, Гальштатский компонент в раннескифской культуре лесостепи Северного Причерноморья (по материалам Немировского городища). РА 4, 2001, 33–44.
Смирнова 2001b: Г.И. Смирнова, К вопросу периодизации и хронологии Немировского городища. В сб.: Отделу археологии Восточной Европы и Сибири 70 лет. ТД научн. конф. (Санкт-Петербург 2001), 12–16.
Смирнова 2002: Г.И. Смирнова, Немировское городище в хронологической схеме скифской архаики Северного Причерноморья. В сб.: Северное Причерноморье: от энеолита к античности (Тирасполь 2002), 217–233.
Смирнова 2004: Г.И. Смирнова, О гальштатских прототипах раннескифской лощеной посуде из лесостепной зоны
Северного Понта (VII–VI вв. до н.э.). In: Congresul al IX-lea International de Tracologie. Tracii şi lumea сircumpontică.
Rezumate (Chişinău 2004), 64–65.
Смирнова 2005: Г.И. Смирнова, О редком типе костяных гребней из раннескифских памятников лесостепи. В сб.: АСГЭ,
вып. 37 (Санкт-Петербург 2005), 93–96.
Спицын 1910: А.А. Спицын, «Корочки». Архив ИИМК РАН. Фонд 1. Д. № 308/1910.
Спицын 1911: А. Спицын, Скифы и Гальштатт. В сб.: Сборник археологических статей, поднесенный графу А.А. Бобринскому (Санкт-Петербург 1911), 155–168.
Тереножкiн 1954: О.I. Тереножкiн, Кургани бiля с. Глеваха. Археологiя, т. 9, 1954, 80–97.
Фабрицiус 1948: I.В. Фабрицiус, Основні завдання вивчення скіфського та сарматського перiодiв на Украïнi. Археологія,
т. 2, 1948, 207–208.
Фабрицiус 1951: I.В. Фабрицiус, До питання про топографiзацiю племен Скiфiï. Археологія, т. 5, 1951, 50–80.

Un secol de la începutul investigaţiilor arheologice la cetatea Nemirov de pe Bugul de Sud

Фармаковский 1914: Б.В. Фармаковский, Архаический период в России. МАР, вып. 34 (Петроград 1914).
Хохоровски 1994: Я. Хохоровски, Скифские набеги на территорию Средней Европы. РА 3, 1994, 49–64.
Черненко 1981: Е.В. Черненко, Скифские лучники (Киев 1981).
Эрлих 1994: В.Р. Эрлих, У истоков раннескифского комплекса (Москва 1994).
Maia Kaşuba, канд. ист. наук, Институт истории материальной культуры, Российская Академия наук,
Дворцовая набережная, 18, 191186, Санкт-Петербург, Россия / Центр археологии,
Институт культурного наследия, Академия наук Молдовы, бул. Штефан чел Маре 1,
МД-2001, Кишинэу, Республика Молдова
Galina Smirnova, докт. ист. наук, Федеральное государственное учреждение культуры
«Государственный Эрмитаж», Дворцовая набережная, 34, 191186, Санкт-Петербург, Россия
Marina Vakhtina, канд. ист. наук, Институт истории материальной культуры,
Российская Академия наук, Дворцовая набережная, 18, 191186, Санкт-Петербург, Россия

43

НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ АРХАИЧЕСКОГО
НЕКРОПОЛЯ ОЛЬВИИ ПОНТИЙСКОЙ
Денис ГРЕЧКО, Киев

Câteva probleme privind cercetarea necropolei arhaice a Olbiei Pontice. Articolul este dedicat câtorva probleme
actuale privind cercetarea necropolei arhaice a Olbiei Pontice (mijlocul sec. VI – primul sfert al sec. V î. e.n.). În
lucrare se precizează numărul total al mormintelor şi se propune o nouă tipologie a complexelor funerare. La nivelul
cunoştinţelor de astăzi, se face o încercare de a evidenţia indicatorii etnici eleni şi barbari din cadrul inventarului
funerar. În rezultatul corelării obiceiurilor funerare practicate în necropolai arhaică a Olbiei cu cimitirele greceşti
sincrone, autorul se alătură opiniei acelor cercetători, care consideră că în perioadă arhaică nu exista un ritual funerar
grecesc unic. De asemenea, se formulează concluzia că, în stadiul actual de cercetare, caracteristicile cimitirlor nu pot
servi drept temei indiscutabil pentru punerea în legătură a coloniilor nord-pontice de anumite metropole concrete.
Статья посвящена некоторым актуальным вопросам изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской (середина VI – первая четверть V вв. до н.э.). В работе уточняется общее количество захоронений,
предлагается вариант типологии погребальных сооружений. На современном уровне знаний сделана попытка выделить эллинские и варварские этнические индикаторы среди погребального инвентаря. В результате
соотнесения погребального обряда архаического некрополя Ольвии с синхронными греческими могильниками,
автор присоединяется к мнению тех исследователей, которые считают, что в данный период не существовало единого греческого погребального обряда. Кроме того, делается вывод, что на сегодня характеристики
некрополей не могут служить безоговорочным основанием для соотнесения северопричерноморских колоний
с конкретными метрополиями.
The article is dedicated to some topical problems of the research of the archaic necropolis Pontic Olbia (mid. VI –
first quarter of V C. BC). There was specified the total amount of the burials, and we suggested a typological variant of
the burial structures. Up to modern standard of knowledge there was made an attempt to single out Hellenic and barbarian ethnic indicators among burial equipment. As a result of the correlation of mortuary rite of the archaic necropolis of
Olvia with synchronous Greek burials, the author subscribes to the opinion of those researches which believe that a single
Greek mortuary rite did not exist in that period. In addition, we draw the conclusion that to date, the characteristics of
necropolises can not warrant without reserve for the correlation of the colonies of the Northern Black Sea Littoral with
concrete parent states.
Key words: Northern Black Sea Littoral, Pontic Olvia, necropolis, archaic period, mortuary rite, the Greeks, the
barbarians.

I

Одной из крупнейших греческих колоний Северного Причерноморья была Ольвия, население
которой постепенно освоило все Нижнее Побужье.
К западу и к северу от городища находился некрополь, который функционировал в течение почти
тысячи лет и уже более века изучается археологами. Основные работы были сосредоточены на двух
основных участках - западном и северо-восточном
(Папанова 2006, 68).

Захоронения западной части могильника были
исследованы Б.В. Фармаковским в 1901-1915 гг.
(история исследования см.: Скуднова 1988, 5-6; Папанова 2006, 9-66). Погребения северо-восточной
части некрополя (раскоп „И”) впервые были изучены в 1925 году Б.В. Фармаковским (Фармаковский
1926, 171-190), но большинство захоронений были
исследованы Т.Н. Книпович в 1937-1940 гг. (Книпович 1940, 92-106; 1940а, 80-82; 1941, 112-120). В 1992
году два захоронения первой четверти V в. до н.э.1

1 В.А. Папанова датировала погребения № 7 и 9 1992 г. концoм V в. до н.э. (Папанова 1993, 35-39), хотя амфоры
относятся к началу данного столетия (Монахов 2003, 41).
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 44–57

Некоторые вопросы изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской

были раскопаны В.А. Папановой на южном склоне
Широкой Балки (Папанова 1993, 35-39)2. Хотя открытие В.И. Назарчуком захоронения второй четверти V в. до н.э. и остатков тризн конца VI в. до
н.э. к северу от города (Назарчук 1988, 194-203),
вероятно, свидетельствуют о том, что в то время некрополь уже сплошь окружал город с севера и северо-запада (рис. 1,1) (Козуб 1984, 158), а не состоял
из двух частей (Папанова 2006, 68).
Впервые к интерпретации части архаических
захоронений Ольвии обратилась С.И. Капошина в
своей диссертации и нескольких статьях (Капошина, 1941; 1956). К варварским были отнесены погребения с оружием, скорченные, с окрашенными
костяками, подбойные и с деревянными конструкциями могилы (срубами и перекрытиями) (Гайдукевич, Капошина 1951, 166). Несколько позже, В.М.
Скуднова при характеристике захоронений воинов
архаического периода из Ольвии, сделала вывод, что
эти захоронения принадлежали грекам (Скуднова
1960, 72). В целом, до последних десятилетий ХХ в.
в работах исследователей на первый план выходила
этническая интерпретация захоронений, а не комплексная характеристика погребального обряда. Это
приводило к тому, что аргументы были не конкретные, а дискуссия ограничивалась отнесением захоронений к грекам или варварам в зависимости от
концептуальной принадлежности исследователей.
Это направление в изучении некрополей, основанное М.И. Ростовцевым (Ростовцев 1918), Н.И. Сударев удачно назвал „этническим” (Сударев 2005, 3, 8).
С 60-х годов прошлого века изучение некрополя Ольвии связано с именем Ю.И. Козуб. Исследовательницей были детально разработаны вопросы
исторической топографии некрополя (Козуб 1984).
Фундаментальной является работа Ю.И. Козуб, посвященная всесторонней характеристике ольвийского некрополя классического времени (Козуб 1974).
Следует отметить, что среди проанализированных в
этой монографии захоронений есть несколько позднеархаических, о которых речь пойдет ниже.
В конце 80-х годов ХХ в. выходит первая обобщающая работа, посвященная архаическому некрополю
Ольвии - монография В.М. Скудновой, которая была
издана уже после смерти автора (Скуднова 1988).
Исследовательница рассмотрела историю изучения
некрополя, привела обобщающую характеристику
погребального обряда и инвентаря. Собственно каталог архаических захоронений и сегодня является
настольной книгой широкого круга археологов.
В это же время выходит коллективная монография посвященная культуре Ольвии и ее округи в ар-

45

хаическое время. В соответствующем разделе Ю.И.
Козуб охарактеризовала погребальные сооружения
(Козуб 1987, 27-34). В этой работе впервые сравниваются некрополи Ольвии и Березани и автор отмечает их отличие (Козуб 1987, 28). Кроме того, Ю.И.
Козуб аргументированно опровергает гипотезу относительно скифского происхождения ольвийских
подбойных могил (Козуб 1987, 33-34).
В начале XXI века свет увидела монография
В.А. Папановой (Папанова 2006). В работе приводится обобщающая характеристика всего некрополя
Ольвии. Но на базе данной работы трудно получить
целостное представление о архаической части могильника, поскольку не было сделано комплексной
характеристики каждого периода в функционировании некрополя и их сравнительной характеристики.
Отдельные вопросы изучения архаического некрополя Ольвии были разобраны в работах Н.И.
Сударева3 (Сударев 1999; Сорокина, Сударев 2000),
В.И. Денисовой (Денисова 2000, 190-202) и Р. Стоянова (Стоянов 2001, 130-131).
На сегодня, хорошо известна топография и общая характеристика архаического некрополя, но
необходимо уточнение данных и определение его
места среди синхронных греческих могильников на
современном уровне знаний.

II

Захоронения исследованы на двух основных
участках - западном и северо-восточном (участок
„И”). Они имеют свои особенности. Богатые захоронения раскопаны только к западу от города, а древнейшие захоронения известны на участке „И”. В
последнем раскопе абсолютно преобладают захоронения детей и подростков, исследовано три скорченные захоронения. Одна из могил принадлежала женщине, под головой которой была положена амфора с
детским погребением. Скорченное захоронения № 2
(рис. 3,4), которое было исследовано в 1925 году Б.В.
Фармаковским, принадлежало мужчине, который был
убит шестью стрелами (Фармаковский 1926, 191). В
погребальных обрядах греков есть аналогии одновременному захоронению женщины и ребенка в амфоре.
У эллинов также существовала традиция выделения
специального места для детских захоронений (Kurtz,
Boardman 1971, 189-190), поэтому, возможно, некрополь на территории раскопа „И” начинался именно
как место захоронения детей и подростков. Хотя детей хоронили и на западной части некрополя.
На сегодня серединой VI – началом V вв. до н.э.
можно датировать 299 захоронений, которые подразделяются на две основные хронологические группы
и серию могил, не имеющих узкой даты (табл. 1).

2 Учитывая значительное расстояние до основного массива архаических захоронений и территориальную близость к
поселению Широкая Балка, я не исключаю принадлежность данных погребений жителям данного поселения.
3 Автор благодарен к.и.н. Н.И. Судареву за полезные советы и консультации во время работы над статьей, а также за
возможность ознакомиться с рукописью его еще не опубликованной кандидатской диссертации.

46

Денис ГРЕЧКО

Рис. 1. План Ольвии и архаической части ее некрополя (1), участок некрополя Березани раскопанного Г.Л.
Скадовским, по В.В. Лапину (2).

Некоторые вопросы изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской

Табл. 1. Архаические захоронения
некрополя Ольвии.
2 пол. VІ 4
35
12%

сер.-3 четв. VІ
54
18%

4 четв. VІ – нач. V
210
70%

Погребальные сооружения предствлены несколькими типами, которые в свою очередь подразделяются на варианты (табл. 2).
Табл. 2. Основные типы
погребальных сооружений.
Тип (тип по Н.И. Судареву)
Тип 1 (1/1)
Т. 1. В.1 (1/7а)
Т.1 В.2
Т.2
Т.3 (4/1А?)
Т. 4 (6)
Т.4/1
Т.4/2
Т.4/3
Всего

Количество
259
9
2
17
1
5
2
2
2
299

%
87
3
0,6
6
0,2
2
0,6
0,6
0,6
100

Тип 1 - грунтовая яма прямоугольной в плане
формы, часто с закругленными углами (рис. 2,1).
Всего зафиксировано 270 ямных погребения (90%
от общего количества). В классический и эллинистический периоды процент подобных могил сокращается до 54 и 38% соответственно (Козуб 1974, 9).
Вариант 1 - с канавками вдоль коротких бортов
(рис. 2,3). Всего зафиксировано девять подобных захоронений (3%). Существует несколько реконструкций функционального назначения канавок. Ю.И.
Козуб считает, что они были предназначены для крепления деревянных перекрытий (Козуб 1987, 29) или
для возлияний (Козуб 1987, 34). Н.И. Сударев считает их углублениями для установки ножек саркофагов
(Сударев 2005а, 77-78). Я думаю, что данные канавки
по назначению аналогичны, так называемым, лагам,
которые известны в скифских захоронениях Лесостепи (Гречко 2009, 59-65). В канавки клали бруски, а
поверх них вдоль длинной оси ямы размещали доски. Таким образом, получался аналог погребального
ложа-клине, которое было поднято над дном могилы
не на ножках, а на поперечных брусьях. Следует подчеркнуть, что данный вариант погребального сооружения известнен в Ольвии лишь в архаический период. Прямые аналогии ямам с поперечными канавка-

47

ми нам известны в синхронном грунтовом некрополе
Нимфея. Н.Л. Грач пришла к практически аналогичному выводу о предназначении канавок, считая, что
под тело умершего ставился деревянный помост на
широких подставках (Грач 1999, 60). Планы данных
могил дают нам представление и о конструкции подобных ольвийских погребений (рис. 2, 2-3).
Вариант 2 - ямы с горизонтальной облицовкой
стен деревом (деревянные конструкции, срубы). Известно всего два таких захоронения (табл. 2). Следует заметить, что, возможно, этих захоронений было
больше, но, вследствие плохой сохранности дерева,
его остатки часто не фиксировались. Захоронения в
полусожженных срубах известны в березанском некрополе (Капошина 1956, 230) и в Аполлонии Иллирийской (http://www.gshash.org/projekte/tumulus9.
htm). Захоронения в срубах некоторые исследователи относили к варварским (Гайдукевич, Капошина
1951, 166), но вышеупомянутые захоронения отражают типично греческий погребальный обряд.
Тип 2 - захоронения младенцев в сосудах. Известно 17 могил (6%), из них 15 погребений совершено в амфорах (рис. 2,4; 3,2). Амфоры размещались в небольших ямах горлом на восток с отклонениями, обкладывались камнями по бокам, иногда
перекрывались слоем камней (Стоянов 2001, 130). В
одном случае амфора с захоронением размещалась
под головой женщины (Фармаковский 1926, 190191). Лишь два захоронения сопровождались погребальным инвентарем. Подобная традиция получила
большее распространение на Березани (Лапин 1966,
226). Судя по размерам амфор, в них могли быть похоронены только младенцы (в основном новорожденные)5. Значительно меньшее количество захоронений в амфорах в Ольвии по сравнению с Березанью, может быть объяснено, отнесением большого
числа амфор из тризн или инвентаря погребений к
детским могилам (рис. 1,2). Показательным в этом
отношении является исследование Берзанского некрополя в 1967-1987 гг. (Доманский и др. 1989, 3860). Среди исследованных на современном уровне
захоронений амфорные захоронения составляют
как раз 7%. Аналогичная картина зафиксирована на
некрополе поселения истрийские хоры Истрия Бент
(Teleaga, Zirra 2003, 118-120, 129).
По фотографиям захоронений Б.В. Фармаковского и определениям С.Ю. Монахова (Фармаковский
1913, 90, рис. 108,109; 1918, 38, рис. 47; Монахов

4 Все даты в таблицах до н.э.
5 Высота амфор с детскими захоронениями архаического некрополя Ольвии (хиосские с воронковидным горлом и
пухлогорлые раннего варианта, клазоменские амфоры пифоидного типа, варианта 4) составляет 65-71 см, из которой
на горло приходится 9,5-14 см (Монахов 2003, 184,195). Таким образом, длина тулова составляет 56-57 см, из которой
еще нужно вычесть высоту ножки (около 6 см). Для захоронения остается всего около 50 см. Рост детей до года в
среднем достигает 0,65-0,8 м. Хорошо сохранившиеся захоронения свидетельствуют, что тело ребенка размещалось в
основном в вытянутом положении (Книпович 1940, 96), поэтому места в амфоре хватало лишь для новорожденных,
рост которых в среднем составляет около 45-50 см. Хотя, известны и исключения - захоронение № 20/1978 г.
Березанского некрополя, где в амфоре был похоронен только череп ребенка 12-14 лет (Копейкина 1978, 28).

48

Денис ГРЕЧКО

2003, 15,17, табл. 3,2; табл. 4,1) удалось уточнить датировку четырех захоронений, которые ранее были
включены Ю.И. Козуб в состав некрополя классического времени (Козуб 1974, 26,148,163). Амфоры
из захоронений 1909/9, 1915/13 (рис. 2,4) и 1915/16
относятся к хиосским с воронковидным горлом и датируются третьей четвертью VI в. до н.э. (Монахов
2003, 15). Хиосская амфора раннепухлогорлого типа
из погребения 1910/10 может быть датирована последней четвертью VI в. до н.э. (Монахов 2003, 16)6.
Все это позволяет говорить о том, что традиция захоронения младенцев в амфорах в V в. до н.э. в ольвийском некрополе на сегодня достоверно неизвестна. Данный обряд возрождается на рубеже эр (Козуб
1974, 26). Важно подчеркнуть, что максимальное
распространение захоронений в амфорах во второй
половине VI в. до н.э. наблюдается и на Березани.
При анализе погребального обряда грунтовых
некрополей Боспора VI-II вв. до н.э. Н.И. Сударевым были выделены две основные традиции погребения детей (Сорокина, Сударев 2000, 193-204).
Первая из них характеризуется погребением детей
по „взрослому” образцу в тех же погребальных сооружениях с инвентарем. Эта традиция наиболее
полно представлена в некрополях ряда милетских
колоний (Аполлония Понтийская, Томы, Истрия).
Вторая погребальная традиция обусловливает
захоронение детей в сосудах, размещенных в ямах.
Н.И. Сударев считает, что она характерна для немилетских колоний (Каллатис, Херсонес, Фанагория),
хотя среди перечня некрополей, где существовали
проявления данной традиции, есть и милетские колонии (Березань7, Истрия Бент, Ольвия).
Скорее всего, по „взрослому” образцу хоронили детей, начиная с года-двух (рис. 3,1), а амфоры,
учитывая их размеры, могли использоваться для захоронений только младенцев (преимущественно новорожденных). Захоронение детей в амфорах объясняют тем, что ребенок еще существо из „другого”
мира и не является частью общества, поэтому его
обратный переход упрощен (Garland 1985, 77-103;
Сорокина, Сударєв 2000, 194-198). Поэтому можно предположить, что ребенок после года, который
уже мог ходить и адекватно реагировать на окружающих, рассматривался как часть общества и хоронился в соответствии с его обычаями.
Эта традиция была хорошо известна эллинам, а
ее разный удельный вес часто обусловлен недостаточной изученностью некрополей. Кроме того, часто
участки с детскими захоронениями были расположены отдельно. Говорить о том, что эта традиция нехарактерна для Милета8 и его колоний, мне кажется

недостаточно оснований. Этого также мало для того,
чтобы считать Березань (Борисфен) не милетской, а
родосской колонией (Сорокина, Сударев 2000, 199).
В милетских колониях Северо-Западного Причерноморья практически все захоронения младенцев совершались в амфорах, а их число составляет приблизительно 7%. Мировоззренческая основа этого обряда
неоднократно разбиралась исследователями (Лапин
1966, 221-222; Сорокина, Сударев 2000, 199).
Тип 3. Яма с каменными конструкциями. Известно лишь одно захоронение последней четверти
VI в. до н.э. перекрытое плитами, стенки которого
были обложены камнями (Скуднова 1988, 152). Захоронения в каменных ящиках хорошо известны на
Березани (Капошина 1956, 220, Копейкина 1980, 21).
Тип 4 - подбойные могилы. Всего известно 11
захоронений (4%) (Козуб 1974, 33). В могилах этого
типа было похоронено 4 ребенка и 7 взрослых. Все
захоронения небогатые. Варианты выделяются по
характеру заклада.
Вариант 1 - подбойные могилы с сырцовым закладом (1905/12, 1915/ 24).
Вариант 2 - подбойные могилы с закладом из 5
амфор (1912/32, 1912/ 75). Погребения этого варианта появляются в начале V в. до н.э.
Вариант 3 - подбойные могилы с каменным закладом (1906/22, 1909/ 37).
Вопрос происхождения подбоев в некрополе
Ольвии возник давно. Их появление связывалось
с влиянием скифов (Гайдукевич, Капошина, 1961,
с 166). Ю.И. Козуб аргументировано отнесла эту
традицию к эллинским (Козуб 1987, 33-34), хотя
следует отметить, что подбои у населения степей
Северного Причерноморья непрерывно известны с
предскифского времени (Дубовская 1997, 206, рис.
12). Скифские подбои существенно отличаются от
греческих (Ольховский 1977, 115). Несколько подбоев известно в некрополе поселения истрийской
хоры Истрия Бент. Все это позволяет согласиться с
Ю.И. Козуб, что этот тип погребального сооружения был хорошо известен ольвиополитам, а истоки
этой традиции необходимо искать в Ионии (Козуб
1974, 119), возможно, в некрополях Милета и его
хоры. Нужно заметить, что подбои в архаическое
время неизвестны на Боспоре и Березани.
Часть захоронений имела перекрытия из дерева, камня или плит. Дно могил часто покрывалось
растительной подстилкой или выкладкой из камней.
Остатки гробов (саркофагов) зафиксированы в 16
могилах, из них шесть находились в богатых захоронениях (Скуднова 1988, 9). В одном случае зафиксирована штукатурка на стенах могилы (1910/79).

6 Амфору из погребения 1915/13 (рис. 2,4) определила д.и.н. А.В. Буйских, которой я благодарен за исчерпывающие
консультации.
7 На Березани не в амфорах, по подсчетам Н.И. Сударева, погребено около 28% детей (Сорокина, Сударєв 2000, 195).
8 У нас нет конкретных данных о некрополе собственно Милета (Muller-Wiener 1988, 253 273).

Некоторые вопросы изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской

Рис. 2. Планы и фото погребений. 1 – Ольвия, участок “И”, погребение № 1940/30; 2 – Нимфей, погребение А60;
3 - Нимфей, погребение А59; 4 – Ольвия, погребение 1915/13. 1 – по Т.Н. Книпович; 2-3 – по Н.Л. Грач; 4 – по
Б.В. Фармаковскому.

49

50

Денис ГРЕЧКО

III

Ингумация абсолютно доминирует среди способов обращения с телом умерших. Преобладает
вытянутое телоположение головой на восток (рис.
2,1) с отклонениями (Скуднова 1988, 8).
На сегодня у нас есть информация о трех скорченных захоронениях (1925, 1937, 1938)9. Все они
открыты на участке „И” (рис. 3, 3-4). Их нахождение в месте размещения древнейшей части некрополя (Козуб 1974, 20) и детского кладбища второй
половины VI в. до н.э., вероятно, указывает на неординарность причины гибели этих людей. В некрополе классического времени известно пять скорченных захоронений, хотя четыре из них не имели
сопроводительного инвентраря (Козуб 1974, 21).
Скорченные захоронения раскопаны и на Березани
(Доманский и др. 1989, 38-60). Пока нет надежных
оснований считать эти захоронения варварскими.
Состояние дискуссии относительно этнической принадлежности скорченных захоронений уже неоднократно приводилось исследователями (Рогов 2002,
144). Можно только подчеркнуть, что без привлечения данных палеоантропологии и других наук, окончательно решить этот вопрос невозможно.
Достоверно архаические кремации в Ольвии
представлены амфорами с кальцинированными
костями 1915/13 и 1610. В захоронении 1909/31,
которое интерпретируется как кремация, остатков
покойника не обнаружено (Скуднова 1988, 47). Известны также площадки, на которых происходила
кремация покойников (Фармаковский 1918, 36-37).
Сделать анализ половозрастной характеристики
ольвийского архаического некрополя мешает отсутствие антропологических определений. Размеры
могилы не всегда позволяют четко определить даже
рост погребенного, поскольку иногда могилы были
рассчитаны точно под погребенного, а иногда со
значительным запасом11. Можно согласиться с В.М.
Скудновой, что захоронения в ямах длиной до 1,5
м следует относить к детским или подростковым
(Скуднова 1988, 9). Подростки четко не выделяются, поскольку нет антропологических определений,
а рост ольвиополитов был невелик (Назарова 1994,
с. 86). Прослеживается прямая связь имущественного уровня покойника и размеров могилы, потому
погребение ребенка состоятельных родителей мо-

жет быть осуществлено в яме больших размеров,
чем обычного взрослого. Удельный вес детских захоронений12 составляет около 25% (табл. 3).
Табл. 3. Детские погребения.
2 пол. VІ
11
30% 13

сер.-3 четв. VІ
14
26 %

4 четв. VІ – нач. V
48
24 %

На территории ольвийского некрополя открыты ровики, которые связаны с проведением тризн
(Папанова 2006, 201). Они хорошо известны в греческих некрополях (Kurtz, Boardman 1971, 73-74).
На сегодня, нет надежных данных для датировки
ровиков именно архаическим временем. Хотя В.М.
Скуднова отмечает, что некоторые из могил могли
быть окружены дугообразными стенами или ровиками (Скуднова 1988, 10).

IV

Обобщающая характеристика инвентаря архаических захоронений Ольвии приведена в работах В.М. Скудновой (1988, 11-32) и Т.Н. Книпович
(1940, 92-106; 1941, 100-106), поэтому остановимся
подробнее лишь на некоторых наблюдениях.
При анализе погребального инвентаря грунтовых некрополей Боспора Н.И. Сударевым была прослежена взаимосвязь „амфора - сосуд для масла и
ароматических веществ” для Европейского Боспора, а для Азиатского Боспора - „амфора - сосуд для
питья” (Сорокина, Сударев 2003, 300). Исследователь это связал с тем, что амфоры в захоронениях
европейской части были не погребальным инвентарем (были положены в могилу не для облегчения
посмертного существования души), а элементом
инвентаря, связанного с подготовкой тела умершего к погребению. В погребениях азиатской части
Боспора амфора выполняла функцию заупокойного
дара умершему. В этом усматривается различие во
взглядах населения этих регионов на посмертное
существование души. Амфоры найдены в 79 захоронениях архаического некрополя Ольвии (28%, без
учета детских захоронений в амфорах), где они размещались, как у головы, так и у ног. Шесть раз в
могилу положено две амфоры, один раз - по четыре
и шесть сосудов. Амфоры вместе с сосудами для питья встречены 7 раз, с сосудами для масел - 18 раз.
В то же время, амфоры встречены с сосудами и для

9 Погребения 1937/6 г. и 1938 г. не имели сопровождающего инвентаря.
10 Аналогичное захоронение (№ 45) было раскопано в 1979 году на Березани, хотя рядом в погребении № 40 была
расчищена амфора заполненная пеплом и углями, но сам скелет ребенка не был даже обожжен (Копейкина 1979, 2427). Таким образом, четкое отнесение подобных захоронений к кремациям возможно лишь при условии исследования
захоронения на высоком профессиональном уровне.
11 Зафиксированы погребения детей в могилах длиной около 2 м, а в некрополе Нимфея в могиле длиной 1,6 м был похоронен взрослый (Грач 1999, 60). Тело ольвийского воина было положено в могилу (1912/91) длиной 1,7 м (Скуднова
1988, 143-144).
12 Погребения, которые исследователи отмечали как детские, или длина могилы которых не превышала 1,5 м.
13 Процент от числа захоронений каждого из периодов.

Некоторые вопросы изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской

питья, и для масла 32 раза, поэтому на материалах
ольвийского некрополя эта закономерность не прослеживается.
Чаще всего среди посуды в могилах встречаются килики, которые были найдены в 94 захоронениях. В основном килики найдены вместе с лекифами
или кольцевидными сосудами.
Среди погребального инвентаря выделяются
сосуды для масла и ароматических веществ (лекифы, кольцевидные сосуды, аски, арибалы и алабастры). Подтверждается мнение ВМ. Скудновой,
что кольцевидные сосуды использовались как более дешевый эквивалент лекифы (Скуднова 1945,
139), поскольку вместе они были встречены лишь
однажды (1910/65). Лекифы найдено в 70 захоронениях, аски или кольцевидные сосуды – в 53. Арибалы и алабастры отдельно от других сосудов для
масел и благовоний найдены в 34 захоронениях (8
раз вместе). Всего сосуды для масла были найдены
в 156 захоронениях (52%). В целом, сосуды предназначенные для умащення тел покойников являются важной особенностью греческой погребальной
практики (Robinson 1942, 185-187). Часть лекифов
даже изготовлялась специально для использования
при погребении (Boulter 1963, 123; Козуб 1974, 91).
Процент их встречаемости в ольвийских захоронениях несколько ниже, чем в Пантикапее или Мирмекии (62% и 88%) и практически идентичен Нимфейскому некрополю (51%) (Сударев 2005а, 169-171).
Раньше при характеристике архаического некрополя Ольвии не обращали внимания на случаи
специального разбивания лекифов при проведении
погребальной церемонии. Следы такой церемонии
можно проследить в восьми погребениях (Скуднова
1988, 46, 60, 64, 76, 94, 108, 116, 139). Проявления
этой традиции известны в Пантикапее и Мирмекии
(Сударев 2005а, 175-176).
Терракоты найдены в 9 захоронениях, из которых 7 принадлежали детям. Эта традиция хорошо
известна среди греческих некрополей и связана,
вероятно, с погребальными культами и идеями возрождения после смерти (Сударев 2005а, 196).
Н.И. Сударев, анализируя проявления культа Аполлона Врача на Боспоре, пришел к выводу,
что одиночные находки наконечников стрел нужно
рассматривать не как элементы вооружения, а как
вотивные подношения этому божеству (Сударев
1999, 213-231). Поскольку культ Аполлона Врача
был широко распространен в милетских колониях,
исследователь полагает, что этот элемент можно
считать одним из критериев определения метрополии колоний. В архаическом некрополе Ольвии
известно 9 захоронений с 1-4 наконечниками стрел
(Сударев 1999, 220-221). Н.И. Сударев указывает
на то, что нахождение 1-4 наконечников для скифских могил было нехарактерным (Сударев 1999,
221), но это не совсем так. Положение одиночных

51

стрел в могилы в качестве апотропеев было достаточно распространено у скифов (Андрух 2001, 167;
Гречко 2009, 99; Ковпаненко 1970, 153, 156, 159,
168; Мозолевский 1973, 196 и др.). Кроме того, в
ольвийском некрополе классического (10 погребений) и эллинистического (15 комплексов) времени
(Сударев 1999, 221) этот обычай продолжает существовать в том же и даже большем объеме, хотя в
это время Аполлон Врач перестал быть главным
духовным покровителем ольвиополитов (Русяева
1986, 56-58, 63). Вероятно, мы имеем дело с надэтнической традицией, которая выражалась в использовании одиночных стрел в качестве оберегов.
Кроме того, нельзя исключать, что значительное
количество единичных наконечников стрел было
найдено при исследовании не без помощи металлодетектора, что могло бы существенно повлиять
на статистику. Поэтому, отнесение этого элемента
обрядности только в качестве подношений Аполлону Врачу, мне кажется, является не всегда однозначным.
В восьми захоронениях среди инвентаря и однажды в засыпке могилы найдены монеты-дельфины. Они найдены у ног, у руки, но в основном
место находки неизвестно. Вызывает интерес захоронение последней четверти VI в. до н.э. (1915/24),
в котором в правой руке покойника была найдена
медная монета (Скуднова 1988, 168). Находка самосской полудрахмы у левой руки ребенка в захоронении № 363 Березанского некрополя (Скуднова
1949, 17), вероятно, указывает на неслучайность
такого размещения монет. В целом, обоснованным
нам представляется тезис Н.И. Сударева, что находки монет-дельфинов в захоронениях следует
связывать не с использованием их в качестве обола
Харона, а как символов-вотивов Аполлона Дельфиния (Сударев 1999, 220). Хотя, как указывает
исследователь, в середине VI в. до н.э. уже сформировался образ Харона, как перевозчика в страну
мертвых, поэтому монеты в упомянутых захоронениях могли быть и платой этому мифическому
персонажу. Но массово эта традиция, безусловно,
распространилась в греческом мире лишь с конца
V в. до н.э. (Kurtz, Boardman 1971, 163, 166, 204,
211, 216; Garland 1985, 23; Robinson 1942, 202-206;
Сударев 1999, 220).
Анализ архаических захоронений свидетельствует в пользу слабой имущественной дифференциации населения Ольвии (Зубарь, Сон 2008, 47).
Хотя нужно отметить, что изделия из драгоценных
металлов были найдены только в женских захоронениях в больших грунтовых ямах, которые в основном датируются 530-520 гг. до н.э. Значительная
часть этих захоронений исследователями связывается с женщинами-скифянками из Лесостепи (Бессонова 1991, 92-97; Русяева 1999, 92; Зубарь, Сон
2008, 41). Аналогов погребениям такого имуще-

52

Денис ГРЕЧКО

Рис. 3. Планы и фото погребений. 1 – Ольвия, участок “И”, погребение № 1937/2; 2 – Ольвия, участок “И”,
погребение № 1938/15; 3 – Ольвия, участок “И”, погребение № 1937/6; 4 – Ольвия, могила II, 1925 г. 1-3 – по Т.Н.
Книпович; 4 – по Б.В. Фармаковскому.

Некоторые вопросы изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской

ственного уровня в синхронных греческих некрополях Северного Причерноморья нам неизвестно.
Захоронения мужчин-воинов сопровождали в основном только предметы вооружения и амуниции,
что совсем не означает их менее значительный социальный статус. Подобная „гендерная” традиция
положения инвентаря более характерна для архаических скифских захоронений Лесостепи. Для
греков в то время была свойственна относительная
гармония в возложении сопроводительных даров в
могилу.
Оружие найдено в 19 захоронениях (рис. 4, 1-6).
Часть могил отличается отсутствием столовой посуды14, в то время когда в значительной части могил
с менее полным набором вооружения были найдены
сосуды для масла (типично греческие захоронения).
Среди наборов вооружения самыми распространенными были стрелы и меч или кинжал (47-50%)
и стрелы (25-27%) (табл. 4). Это отличает архаический некрополь Ольвии от боспорских, где были
популярны меч (27-29%) и копье (17-20%) (Сударев
2005а, 236-237).
Табл. 4. Взаимосочетаемость предметов
вооружения.
Оружие

2 пол. VІ

Стрелы
Стрелы и кинжал/ меч
Кинжал
Копье и стрелы
Стрелы, кинжал, топор
Из них „сомнительных”
Количество/ % от числа
погребений данного периода

1

сер - 3 4 четв. VІ
четв. VІ – нач. V
1
4
2
7
1
2

1
1

2
8

4/ 7%

15/ 7%

Умбоновидный предмет, найденный в засыпке
могилы 1912\82 (рис. 4,7), мне кажется, более правомерным считать частью колчана, а не умбоном щита
(Скуднова 1988, 138). Находка имеет аналогию в
синхронном захоронении в Витовой Могиле на Ворскле (рис. 4,8) (Ковпаненко 1967, 103, рис. 48).

V

Взаимоотношения греческих колоний и варварских племен носили различный характер, но чаще
всего они приводили, кроме культурного влияния,
к определенному этническому смешению. Варвары
быстро воспринимали достижения античной цивилизации, включая в свой быт множество греческих
изделий. Значительные последствия имело распространение среди варваров, благодаря грекам, употребления вина. Эллины в свою очередь начинали
использовать скифское вооружение. Все это при-

53

вело к появлению в числе погребального инвентаря
многих категорий изделий, которые носили надэтнический характер. Это привело к трудностям при
этнокультурной идентификации некоторых захоронений.
Попытки выделить в архаическом и классическом некрополе Ольвии скифские захоронения делались неоднократно (Капошина 1950; Бессонова
1991, 92-95). К варварским относили погребения
с оружием скифского типа и скорченные захоронения. На сегодня данные черты погребальной обрядности не могут быть признаны исключительно
варварскими (Козуб 1987, 33; Скуднова 1960, 72;
Сударев 2004; 2005, 21). Кроме того, к неэллинским
этнокультурным индикаторам были также отнесены
каменные блюда, красная краска, кости животных,
бруски и, в меньшей степени, окрашивание костяка,
сожжение деревянных конструкций, ножи, пряслица, зеркала, шилья, иглы, несколько колец, лепная
керамика.
К сожалению, в работах не было сделано попытки выделить изделия характерные только для
погребального обряда греков. В первую очередь к
эллинским следует отнести захоронения с терракотами15. Также, характерной особенностью греческого погребального ритуала является положение в
могилу или около нее сосудов для масла или благовоний (лекифы, кольцевидные сосуды, аски и др.).
И если с конца V в. до н.э. лекифы активно используются скифами при погребении, то для второй половины VI - первой половины V вв. до н.э. кольцевидные сосуды и высокие цилиндрические лекифы
для скифских захоронений нехарактерны. Их единичные находки в Лесостепи (Онайко 1966, 59-63,
табл. VI, 4-7) можно связывать с присутствием незначительного количества греков, или с использованием их в редких случаях скифами. Кольцевидные
сосуды, как считала В.М. Скуднова, были просто
более дешевым эквивалентом лекифов (Скуднова
1945, 139). Именно данные сосуды были найдены в
большом количестве в греческих могилах Ольвии,
Березани, Истрии. В ольвийском некрополе кольцевидные сосуды найдены во многих погребениях с
оружием, что позволяет считать их греческими.
Анализ инвентаря греческих захоронений
позволяет исключить из списка исключительно
варварских индикаторов предметы вооружения,
лепную посуду, точила, бруски и плоские камни,
пряслица, красную краску, иглы, ножи, деревянные
конструкции. Собственно каменные плиты-блюда
упоминаются всего 4 раза и только одно из них сфотографировано (рис. 4,9). Некоторую связь с захоронениями, которые условно можно отнести к скиф-

14 Далее я буду называть предположительно скифские погребения «сомнительными» комплексами.
15 Хотя известно скифское захоронение конца VI – начала V вв. до н.э. в Ульском кургане № 1 в Предкавказье с терракотой в виде сидящей на троне богини (Ксенофонтова 2003, 11).

54

Денис ГРЕЧКО

Рис. 4. Некоторые материалы из архаического некрополя Ольвии и их аналогии. 1-7, 9 – по В.М. Скудновой; 8 –
по Е.В. Черненко.

Некоторые вопросы изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской

ским, обнаруживают кости животных. Они найдены
в шести «сомнительных» могилах, хотя дважды они
были встречены в типично греческих погребениях,
поэтому использовать их в качестве четкого этноиндикатора не имеется достаточно оснований. Известны они и в греческих некрополях (Kurtz, Boardman
1971, 66).
В качестве скифского этнокультурного индикатора может служить сочетание в одном захоронении
каменного блюда и зеркала, но к подобным захоронениям были отнесены и все могилы, в которых
упоминаются плиты-блюда, точила, плиты и плоские камни, камни-терочники и другие подобные
изделия из камня, Что привело к значительно завышенному количеству16 скифских могил (Бессонова
1991, 95).
Скифскими этнокультурными индикаторами,
кроме каменных блюд, следует считать ворварки,
поскольку они не характерны для греческой одежды
или амуниции. В архаическом некрополе Ольвии ворварка найдена только один раз и четырежды они зафиксированы в погребениях второй половины V в. до
н.э. (Козуб 1974, 111). Нужно отметить, что в конце V
в. до н.э. ворварки могли использоваться и греками.
В пользу этого свидетельствует находка подобного
изделия в, безусловно, греческом захоронении со
стригилем в гробу (1905/17) (Козуб 1974, 141).
Скифскими следует считать воинские захоронения с крестовидной бляхой, крестовидным предметом17 и топором (Скуднова 1988, 55,79, 138). Часть
погребений с оружием можно отнести к варварским
лишь условно, поскольку в них не найдены изделия
характерные для греческого погребального обряда,
о которых говорилось выше.
Таким образом, ревизия скифских этнических
индикаторов позволяет говорить очень осторожно
об около 13 варварских захороненях, что составляет около 4%. Важно отметить, что удельный вес
скифских захоронений практически совпадает с количеством лепной керамики в слоях второй половины VI-V вв. до н.э. Ольвии (Марченко 1988, 107).
Следует подчеркнуть, что без данных антропологических исследований, мы не сможем наверняка
определить этнокультурную принадлежность покойников в „сомнительных” комплексах. На сегодня
ситуация с выделением варварских захоронений по
характерным чертам погребального обряда и инвентаря все больше напоминает положение с определением этноса „скорченников” (Рогов 2002, 144), которое можно охарактеризовать как status quo между
сторонниками их скифской или эллинской принадлежности.

55

VI

На данный момент мы имеем представление о
большинстве некрополей греков. Сравнительная характеристика грунтовых некрополей Боспора VI-II
вв. до н.э. уже проведена Н.И. Сударевым (Сударев
2005). Но общая картина погребальных традиций
греков Северного Причерноморья является неполной, поскольку данные о погребальном обряде эллинов Северо-Западного Причерноморья не были
подготовлены для сравнительного анализа и не
были обобщены.
Важны вопросы духовной и политической близости населения Ольвии и Березани в архаический
период. В середине ХХ в. некоторые исследователи
предполагали участие родосцев в колонизации Березани (Капошина 1956, 233-234). Эти предположения были справедливо подвергнуты критике (Лапин
1966, 112). Но значительное количество детских захоронений в сосудах, часто с инвентарем и взрослых кремаций, которые находят аналогии на Родосе (Kinch 1914, 36-42, 89; Clara Rhodos VIII, 1936,
9-205), позволили вспомнить эту гипотезу Н.И. Судареву (Сорокина, Сударев 2000, 199).
Действительно, погребальный обряд ольвиополитов достаточно существенно отличается от березанского, на что уже указывали исследователи (Козуб
1987, 28). Можно лишь несколько откорректировать
список различий. Как я уже говорил выше, традиция
детских захоронений, скорее всего похожа18. А вот
среди отличий нужно вспомнить каменные ящики
(около 20 могил) Березани (Лапин 1966, 205), которые появляются в Ольвии только в IV в. до н.э. (Козуб
1987, 31). Отсутствуют на острове также подбои. Все
это позволяет говорить об определенных различиях
в погребальных традициях населения двух крупнейших греческих колоний Нижнего Побужья.
Ближайшие аналогии весь комплекс погребального обряда архаического некрополя Ольвии
находит на некрополе поселения истрийские хоры
Истрия Бент (Teleaga, Zirra 2003). Целый ряд отличительных черт зафиксирован в некрополе Пантикапея. Некоторые элементы погребального обряда
сближают Ольвийский некрополь с Нимфейским
(ямы с канавками, кромлехи из амфор вокруг кремации, процент встречаемости сосудов для масел).
Поэтому можно согласиться с Н.И. Сударевым,
что в архаическое время не существовало единого погребального обряда эллинов (Сударев 2005,
9-10.21). На сегодня нет достаточно данных, чтобы
объяснить причины возникновения этих различий
(разные родовые традиции, принадлежность колонистов нескольким метрополиям и т.п.).

16 83 погребения или 30% от общего числа погребений данного периода.
17 Погребние 1911/66 «складало враження негрецького» на Ю.И. Козуб (Козуб 1974, 123).
18 Новые исследования Березанского некрополя указывают на то, что детские погребения в амфорах были, как и в
Ольвии, в основном безинвентарными (Доманский и др. 1989, 58).

56

Денис ГРЕЧКО

Н.И. Сударев указывает, что на Боспоре существовали две основные погребальные традиции (Сударев 2005, 21-23). Первая, которую исследователь
связывает с милетскими колониями (Пантикапей,
Феодосия, поселение возле м. Тузла и Панагия,
Мирмекий [с оговорками]) характеризуется преобладанием захоронений с перекрытиями, небольшим
количеством захоронений детей в амфорах, а погребением их по „взрослому” образцу с инвентарем,
значительным процентом кремаций, практически
полным отсутствием скорченных захоронений, использованием сосудов для воды или вина в качестве погребального инвентаря, а не в качестве заупокойного дара с вином, наличием следов культа
Аполлона Врача. Вторая традиция связывается с колониями, которые были основаны разными метрополиями (Фанагория, по у по Пересыпь, Нимфей,
Китей, по ряду признаков – Гермонасса, видимо,
пред-Горгиппия [Синдская Гавань], Кепы19). Основными чертами этой традиции являлось наличие
детских захоронений в амфорах и скорченных за-

хоронений, незначительное количество кремаций
(исключением является некрополь Нимфея), преобладание могил без перекрытия (исключением является Фанагория, где в в VI-V вв. до н.э. в некрополе
большинство могил имели перекрытия).
Как мы видим, Ольвийский некрополь должен
относиться по основным характеристикам ко второй, немилетской, группе, что на сегодня не может
рассматриваться даже в качестве рабочей гипотезы.
Это несоответствие подчеркивается значительным
количеством исключений по отдельным признакам
(Нимфей, Кепы, Фанагория). Вероятно, выделенные характерные черты различных погребальных
традиций не позволяют сегодня уверенно соотносить на их основании колонии с конкретными метрополиями. К корректировке набора характерных
признаков, вероятно, приведет более равномерное
исследованиe некрополей разных греческих городов и поселений Северного Причерноморья и их
метрополий, а также проведение комплексных исследований с привлечением данных смежных наук.

Библиография

Андреев, Саенко 1992: В.Н. Андреев, В.Н. Саенко, О семантике стрел в скифском погребальном обряде. В сб.: Древности степного Причерноморья и Крыма III (Запорожье 1992), 151-159.
Бессонова 1991: С.С. Бессонова, Об элементах скифского обряда в архаическом некрополе Ольвии. В сб.: Проблемы
археологии Северного Причерноморья (к 100-летию основания Херсонского музея) (Херсон 1991), 92-98.
Гайдукевич, Капошина 1951: В.Ф. Гайдукевич, С.И. Капошина, К вопросу о местных элементах в культуре античных
городов Северного Причерноморья. СА XV, 1951, 168-187.
Грач 1999: Н.Л. Грач, Некрополь Нимфея (СПб 1999).
Гречко 2009: Д.С. Гречко, Погребальные сооружения восточноевропейской Лесостепи скифского времени: вариант типологии. Древности 2009 (Харьков 2009), 57-68.
Гречко 2009а: Д.С. Гречко, Скифские захоронения конца V – IV вв. до н.э. северскодонецкой Лесостепи. В сб.: Эпоха
раннего железа (Киев 2009), 91-102.
Денисова 2000: В. И. Денисова, К некрополю Ольвии начальной поры (даты, находки, гипотезы). Археологические
вести 8 (СПб 2000), 190-201.
Доманский и др. 1989: Я.В. Доманский, Ю.Г. Виноградов, С.Л. Соловьев, Основные результаты работ Березанской экспедиции. В сб.: Итоги археологических экспедиций (Ленинград 1989), 33-60.
Дубовская 1997: О.Р. Дубовская, Об этнокультурной атрибуции «новочеркасских» погребений Северного Причерноморья. Археологический Альманах 6 (Донецк 1997), 181-218.
Зубарь, Сон 2007: В.М. Зубарь, Н.А. Сон, Северо-Западное Причерноморье в античную эпоху. Основные тенденции социально-экономического. МАИЭТ. Supplement, Вып. 3 (Симферополь 2007).
Капошина 1941: С.И. Капошина, Скорченные погребения Ольвии и Херсонеса. СА VII, 1941, 161-173.
Капошина 1950: С.И. Капошина, Погребения скифского типа в Ольвии. СА 13, 1950, 205-216.
Капошина 1956: С.И. Капошина, Из истории колонизации Нижнего Побужья. МИА 50, 1956, 211-254.
Капошина 1956а: С.И. Капошина, О скифских элементах в культуре Ольвии. МИА 50, 1956, 154-189.
Книпович 1940: Т.Н. Книпович, Некрополь в северо-восточной части ольвийского городища. СА VI, 1940, 92-106.
Книпович 1940а: Т.Н. Книпович, Архаический некрополь на территории Ольвии (из работ Ольвийской археологической
экспедиции 1939 г.). КСИИМК 6, 1940, 80-82.
Книпович 1941: Т.Н. Книпович, Некрополь на территории Ольвии (из работ ольвийской экспедиции 1940 г.). КСИА Х,
1941, 112-120.
Ковпаненко 1967: Г.Т. Ковпаненко, Племена скiфського часу на Ворсклi (Киев 1967).
Ковпаненко 1970: Г.Т. Ковпаненко, Кургани поблизу Мачухи на Полтавщині. Археологія XXIV, 1970, 146-170.
Козуб 1974: Ю.І. Козуб, Некрополь Ольвії V-IV ст. до н.е. (Киев 1974).
Козуб 1984: Ю.И. Козуб, Историческая топография некрополя Ольвии. В сб.: Античная культура Северного Причерноморья (Киев 1984), 156-174.
19 Хотя согласно письменной традиции Кепы были милетской колонией (Ps.-Skymn. 899; Ps.-Arr. 74). Аргументированное
объяснение данного несовпадения предложено Н.И. Сударевым (1999, 225-226).

Некоторые вопросы изучения архаического некрополя Ольвии Понтийской

57

Козуб 1987: Ю.И. Козуб, Погребальные сооружения некрополей Ольвии и ее округи. Культура населения Ольвии и ее
округи в архаическое время (Киев 1987), 27-35.
Копейкина 1978. Л.В. Копейкина, Отчет о работе в 1978 г. Березанской археологической экспедиции Гос. Эрмитажа. НА
ИА НАНУ, № 1978/51.
Корейкина 1979. Л.В. Копейкина, Отчет о работе Березанской археологической экспедиции Гос. Эрмитажа в 1979 г. НА
ИА НАНУ, № 1979/68.
Копейкина 1980. Л.В. Копейкина, Отчет о работе Березанской археологической экспедиции Гос. Эрмитажа в 1980 г. НА
ИА НАНУ, № 1980/84.
Ксенофонтова 2003: И.В. Ксенофонтова, Античные импорты из Ульских курганов. В сб. Международные отношения в
бассейне Черного моря в древности и в средние века XI (Ростов-на-Дону 2003), 11.
Лапин 1966: В.В. Лапин, Греческая колонизация Северного Причерноморья (Киев 1966).
Марченко 1988: К.К. Марченко, Варвары в составе населения Березани и Ольвии во второй половине VII – первой половине I вв. до н.э. (Ленинград 1988).
Мозолевский 1973: Б.Н. Мозолевский, Скифские погребения у с. Нагорное близ г. Орджоникидзе на Днепропетровщине. В сб. Скифские древности (Киев 1973), 187-234.
Монахов 2003: С.Ю. Монахов, Греческие амфоры в Причерноморье. Типология амфор ведущих центров-экспортеров
товаров в керамической таре. Каталог-определитель (Москва – Саратов 2003).
Назарова 1994: Т.О. Назарова, До антропологічної характеристики населення Ольвії та Березані. Археологія 3, 1994, 85-95.
Ольховский 1977: В.С. Ольховский, Скифские катакомбы в Северном Причерноморье. СА 4, 1977, 108-128.
Назарчук 1988: В.И. Назарчук, Охранные раскопки на территории некрополя Ольвии. В сб.: Античные древности Северного причерноморья (Киев 1988), 194-303.
Онайко 1966: Н.А. Онайко, Античный импорт в Приднепровье и Побужье в VII—V вв. до н.э. САИ Д1-27 (Москва 1966).
Папанова 1993: В.А. Папанова, Раскопки некрополя Ольвии конца V – IV вв. до н.э. в 1991-1992 гг. В сб.: Некрополь
Ольвии (история исследования, итоги раскопок) (Бердянск 1993), 26-90.
Папанова 2006: В.А. Папанова, Урочище Сто могил (Некрополь Ольвии Понтийской) (Киев 2006).
Рогов 2002: Е. Я. Рогов, Херсонес и варвары юго-западного Крыма в IV в. до н. э. АМА 11 (Саратов 2002), 140-153.
Ростовцев 1918: Ростовцев М.И., Эллинство и иранство на юге России (Петроград 1918).
Русяева 1986: А.С. Русяева, Милет-Дидимы-Борисфен-Ольвия. Проблемы колонизации Нижнего Побужья. ВДИ 2, 1986, 25-64.
Русяева 1999: А.С. Русяева, Проникновение эллинов на территорию Украинской Лесостепи в архаическое время (к постановке проблемы). ВДИ 4, 1999, 84-97.
Скуднова 1945: В.М. Скуднова, Кольцеобразные сосуды с перекидной ручкой из Ольвии. ТОАМ 1 (Ленинград 1945), 131-139.
Скуднова 1949: В.М. Скуднова, Некрополь Березани. 1949. НА ИА НАНУ, Ф. 17, № 69.
Скуднова 1960: В.М. Скуднова, Погребения с оружием из архаического некрополя Ольвии. ЗОАО 1 (34), 1960, 60-74.
Скуднова 1988: В.М. Cкуднова, Архаический некрополь Ольвии. Публикация одной коллекции (Ленинград 1988).
Сорокина, Сударев 2000: Н.П. Сорокина, Н.И. Сударев, Детские погребения Северного Причерноморья VI-III вв. до н.э.
Stratum plus 3, 2000, 193-204.
Сорокина, Сударев 2003: Н.П. Сорокина, Н.И. Сударев, Амфоры в погребениях грунтового некрополя Кеп и грунтовых
некрополей боспорских городов VI-III вв. до н.э. ДБ 6, 2003, 297-307.
Стоянов 2001: Р.В. Стоянов, Детские погребения в сосудах в некрополе Ольвии VI в. до н.э. – первой половины I в. до н.
э. В сб. Ольвія та античний світ (Киев 2001), 130-131.
Сударев 1999: Н.И. Сударев, Культ Аполлона Врача на Боспоре и некоторые вопросы греческой колонизации. ДБ 2, 1999, 213-222.
Сударев 2004: Н.И. Сударев, Погребения с элементами скорченности костяка в некрополях Боспора VI-II вв. до н.э. ДБ
7, 2004, 332-344.
Сударев 2005: Н.И. Сударев, Грунтовые некрополи боспорских городов VI- II вв. до н. э. как исторический источник.
Автореф. дис ... канд. ист. наук (Москва 2005).
Сударев 2005а: Н.И. Сударев, Грунтовые некрополи боспорских городов VI - II вв. до н. э. как исторический источник.
Рукопись дисс.... канд. ист. наук, (Москва 2005). Архив Института археологии РАН, № Р2: 2739.
Фармаковский 1913: Б.В. Фармаковский, Раскопки в Ольвии. ОАК 1909-1910 (Спб 1913), 1-105.
Фармаковский 1918: Б.В. Фармаковский, Раскопки в Ольвии. ОАК 1913 — 1915 (Пг 1918), 1-51.
Фармаковский 1926: Б.В. Фармаковський, Розкопування Ольвii в 1926 р. (Одеса, 1929).
Boulter 1963: C.G. Boulter, Graves in Lenormant Street, Athens. Hesperia 32, 1963, 113-137.
Garland 1985: R. Garland, The Greek Way of Death (London 1985).
Kinch 1914: K.F. Kinch, Fouilles de Vrolia (Rhodes) (Berlin 1914).
Kurtz, Boardman 1971. D. Kurtz, J. Boardman, Greek burial customs (London 1971).
Robinson 1942: D.M. Robinson, Excavations at Olynthus. Part XI: Necrolynthia (Baltimore 1942).
Muller-Wiener 1988: W. Muller-Wiener, D. Goksel, Notgrabung in der archaishen Necropole von Milet. Milet 38, 1988.
Teleaga, Zirra 2003: E. Teleaga, V. Zirra, Nekropole des 6-1 Jhs v.Chr von Istria Bent bei Histria. Archäologische Untersuchungen zur Bevölkerung in der westlichen Schwarzmeerregion. Internationale Archäologie 83 (Rahden/Westf: Leidorf, 2003).
Гречко Денис, канд. ист. наук, Институт археологии, Национальная Академия наук Украины, пр. Героев Сталинграда,
12, 04210, Киев, Украина. e-mail: ukrspadshina@ukr.net.

OBIECTE DE PODOABĂ DESCOPERITE ÎN NECROPOLA
DE TIP SÂNTANA DE MUREŞ-ČERNJACHOV DE LA BRĂVICENI1
Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU, Chişinău

În articol sunt prezentate şi analizate obiectele de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni. Deşi alcătuiesc categoria cea mai numeroasă a inventarului mormintelor, ca tipuri de obiecte,
piesele de podoabă din acest cimitir nu sunt prea variate, cuprinzând mărgele, pandantive-amulete şi verigi de tâmplă.
Mărgelele sunt cele mai frecvente, fiind găsite în total 474 asemenea piese, dintre care 309 de sticlă, 146 de coral şi 19
de cornalină. După materialul din care sunt lucrate, formă, mărime, culoare sau decor, perlele se împart în 11 tipuri
diferite, dintre care unele cu mai multe variante, datate cu precădere la mijlocul şi în a doua parte a sec. IV p.Chr. Pandantivele-amulete alcătuiesc o altă grupă de obiecte de podoabă descoperite la Brăviceni. Deşi mult mai puţine la număr şi cu o frecvenţă mai mică în morminte decât mărgelele, pandantivele sunt de tipuri destul de diverse. În total s-au
găsit 16 asemenea piese de port, care se încadrează în nouă tipuri şi variante, datate în sec. IV p.Chr, cu preponderenţă
la mijlocul şi în a doua parte a acestui veac. Verigile de tâmplă formează o ultimă grupă de obiecte de podoabă documentate în necropola de la Brăviceni. S-au descoperit trei asemenea piese, dintre care una de argint, iar două de bronz.
Toate trei verigile sunt lucrate din sârmă subţire, circulară în secţiune, având capetele suprapuse şi înfăşurate. Analogii
pentru aceste piese se cunosc în mai multe cimitire şi aşezări de tip Sântana de Mureş-Černjachov, fără a avea însă o
frecvenţă mare. Un aspect aparte discutat în articol este cel legat de portul diferitor tipuri de podoabe de către locuitorii
aşezării din sec. IV p.Chr. de la Brăviceni.
Украшения из могильника типа Сынтана де Муреш-Черняхов у с. Брэвичень. В статье анализируются
украшения, обнаруженные в процессе раскопок могильника черняховского типа у с. Брэвичень. Несмотря на
то, что они составляют самую многочисленную категорию инвентарных находок, как типы украшений
они не очень разнообразны и включaют бусы, подвески-амулеты и височные кольца. Бусы встречаются чаще
всего – их найдено 474 единицы, из которых 309 стеклянных, 146 коралловых и 19 сердоликовых. Исходя из
материала изготовления, формы, размеров, цвета или орнамента, они подразделяются на 11 разных типов,
некоторые с несколькими вариантами, и датируются преимущественно серединой и второй половиной
IV в. н.э. Подвески-амулеты составляют другую группу украшений из Брэвичень. Их намного меньше и они
реже встречаются в погребениях по сравнению с бусами, но типологически они достаточно разнообразны.
Всего найдено 16 таких изделий, подразделяющихся на девять типов и вариантов, которые датируются
IV в. н.э., больше его серединой и второй половиной. Височные кольца – последняя группа украшений,
документированных в Брэвиченском некрополе. Обнаружено три таких предмета, один серебряный и два
бронзовых. Все они изготовлены из тонкой проволоки, округлой в сечении, с завернутыми концами. Аналогии
этим височным кольцам известны во многих могильниках и селищах типа Сынтана де Муреш-Черняхов,
но они не так часто встречаются. Отдельно рассматривается в статье способ ношения жителями
Брэвиченского поселения IV в. н.э. разных типов украшений.
Adornments from the burials of Santana de Mures–Černjachov type near Braviceni. The article presents an
analysis of adornment items discovered during the excavations of Santana de Mures–Černjachov type burials near
Braviceni Village. Adornments represent the most numerous category of findings, however, the decoration types are not
diverse and include only necklaces, pendants, amulets and temporal rings. Beads represent the most frequent item found
during the excavation; their quantity amounts to 474 units, 309 of which are made of glass, 146 are made of coral, and 19
are made of cornelian. According to their size, shape, material, color, and ornament, beads form 11 types, some of which
could be divided into several variants, and dated in their major part back to the middle and second half of IV century
AC. Pendants-amulets represent another group of adornments from Braviceni. This category of adornments appears to
be less numerous than beads, but typologically is still quite variable. There are 16 such adornment items represented
1 Mulţumim dlui dr. Vasile Grosu pentru permisiunea de a utiliza materialele de la Brăviceni la elaborarea articolului de faţă.
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 58–79

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

59

by nine types and variants, which are dated by IV century AC, mostly by its middle and second half. The last group of
adornments from the Braviceni necropolis is represented by temporal rings. Three such items are found: one made of
silver and two made of bronze. All of them are made of thin wire, round in cross section, with twisted into a helix tips.
Analogues of those temporal rings are found in many burials and settlements of Santana de Mures–Černjachov type,
however they are not frequent. A special chapter of article is dedicated to the way of wearing of the discussed adornments
by inhabitants of the settlement from Braviceni.
Key words: adornments, necklaces, pendants-amulets, temporal rings, necropolis, Braviceni Village, chronology,
Santana de Mures–Černjachov Culture.
Generalităţi
În comparaţie cu alte grupe de antichităţi ale culturii Sântana de Mureş-Černjachov, care au constituit
obiectul unor cercetări sistematice şi îndelungate, piesele de podoabă nu s-au bucurat de atenţia pe care o
merită din partea specialiştilor. După cum se ştie însă,
obiectele din această categorie, ce cuprind cu precădere diferite tipuri de mărgele şi pandantive-amulete,
figurează printre cele mai numeroase şi mai frecvente
descoperiri care apar în cimitirele din vremea migraţiei
goţilor. Reprezentând elemente de import sau, mai rar,
produse de origine locală, podoabele furnizează informaţii extrem de importante despre stadiul de dezvoltare
social-economică a creatorilor şi purtătorilor lor, despre obiceiurile de port practicate de diferite populaţii şi,
în egală măsură, despre concepţiile artistice ale epocii
respective. În plus, unele tipuri de piese de port oferă
indicii preţioase referitoare la datarea sau cronologia
complexelor în care au fost găsite, a aşezărilor şi mai
ales a mormintelor, ca şi cu privire la apartenenţa etnoculturală a acestora.
În articolul de faţă ne propunem să prezentăm şi să
analizăm obiectele de podoabă descoperite în necropola
de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni (r.
Orhei)2. Cuprinzând peste 180 de morminte şi mai mult
de 50 de gropi de cult, cimitirul la care ne referim este
unul dintre cele mai importante obiective arheologice
de epocă romană de pe teritoriul Republicii Moldova.
Ca mărime şi număr de morminte însă, necropola de la
Brăviceni se încadrează în grupa de complexe funerare de dimensiuni medii ale culturii Sântana de MureşČernjachov3. Remarcăm de asemenea că acest cimitir

din bazinul Răutului Inferior nu conţine un inventar
foarte bogat şi variat, aşa cum s-a constatat în alte
obiective arheologice similare, cum sunt, de pildă, cele
de la Barcea (Nicu, Ţau 1980; Ţau, Nicu 1981; 1982;
2010) sau Miorcani (Ioniţă 1974). Surprinde în special numărul destul de redus de vase de lut descoperite
la Brăviceni (circa 105 exemplare întregi sau sub formă de fragmente), piese de inventar care, după cum se
ştie, apar din abundenţă şi predomină în cele mai multe
dintre necropolele din sec. IV p.Chr. Faţă de alte situri
sincrone înrudite, destul de mic este şi numărul de accesorii vestimentare sau de obiecte de toaletă semnalate
în necropola de pe malul stâng al Răutului. Nu acelaşi
lucru însă poate fi spus şi despre piesele de podoabă,
care, deşi nu sunt foarte variate, constituie categoria de
obiecte de inventar cel mai frecvent întâlnite în cimitirul de la Brăviceni.
La fel ca şi în alte necropole ale culturii Sântana
de Mureş-Černjachov, piesele de podoabă descoperite
în complexul de la Brăviceni constau cu precădere din
mărgele şi diferite tipuri de pandantive4, la care se adaugă şi verigile de tâmplă. În total, din cuprinsul a 32 de
morminte şi din stratul de cultură s-au recuperat 474 de
mărgele (309 de sticlă, 146 de coral şi 19 de cornalină),
16 pandantive-amulete de metal, sticlă, scoică sau os, şi
trei verigi de tâmplă, dintre care una de argint, iar două
de bronz.
Pentru a pune la dispoziţia cercetătorilor toate datele, în cele ce urmează facem o descriere amănunţită a
obiectelor de podoabă recuperate, cu menţionarea dimensiunilor şi a contextului arheologic în care au apărut, după care propunem şi o tipologie a lor. Precizăm că

2 Datele arheologice principale obţinute prin săpături în necropola de la Brăviceni au fost prezentate de noi în două articole
sintetice publicate recent (Grosu, Vornic 2009; Гросу, Ворник, Чобану 2009), în alte cinci studii speciale fiind publicate şi
analizate vasele ceramice romane de import (Grosu, Vornic, Ciobanu 2006), fibulele (Vornic, Grosu 2009), înmormântările
orientate V-E (Vornic 2010a; Ворник, Чобану 2010) şi mormintele răscolite din vechime (Vornic 2010b) descoperite în acest
obiectiv arheologic.
3 După aprecierile lui Vasile Grosu, arheologul care a coordonat cercetările de la Brăviceni, cimitirul a fost dezvelit integral.
Examinarea planului general al săpăturilor însă (Grosu, Vornic 2009, 24, fig. 1; Ворник, Чобану 2010, 65, рис. 1) sugerează că
necropola nu a fost totuşi epuizată.
4 Este interesant de consemnat că unii specialişti ai perioadei nu includ pandantivele în categoria obiectelor de podoabă, ele
fiind examinate ca o grupă de piese de port diferită de podoabe (Şovan 2005, 157-162). Alţi cercetătători însă, dimpotrivă,
tratează aceste obiecte de inventar împreună cu mărgelele, fără a face practic nicio distincţie între ele (Гопкало 2008). În
ce ne priveşte, considerăm că, atât ca formă, cât şi ca funcţionalitate, mărgelele şi pandantivele-amulete reprezintă categorii de obiecte distincte, care se cer a fi analizate separat. Dacă mărgelele aveau funcţia principală de podoabă, fiind purtate
cu precădere în coliere, ca brăţări sau cusute pe veşminte, atunci pandantivele, în majoritatea lor, reprezentau amulete cu o
anumită semnificaţie magică sau religioasă.

60

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

piesele sunt prezentate după ordinea numerotării mormintelor în care au fost aflate, iar tipologia este realizată
pornindu-se de la criteriul funcţional şi cel formal de
clasificare.
Descrierea pieselor de podoabă
1-9. Colier alcătuit din opt mărgele şi un pandantiv:
cinci mărgele inelare şi una bitronconică de sticlă albastră (D 0,9-1,15 cm), o mărgică îngemănată din pastă
sticloasă de culoare neagră-cafenie cu decor încrustat,
constând din linii drepte şi în zigzag din pastă galbenă
(L 1,6 cm; D 1,4 cm), o mărgică sferoidală din pastă
neagră cu patru „ochi”, doi albi şi doi cafenii (D 1,1 cm)
(fig. 1,1-8) şi o mărgică-pandantiv de forma unui colţ de
animal cu vârful secţionat de sticlă albastră (L 3,8 cm)
(fig. 1,9) (Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2008, 91, nr. 451);
colierul a fost descoperit în mormântul 1 (de copil; distrus în cea mai mare parte de lucrările de construcţie),
orientat N–S, împreună cu un tub de os de pasăre, două
oale cenuşii lucrate la roată din pastă zgrunţuroasă şi un
os de animal de la ofranda de carne, găsit în una dintre
oale; toate mărgelele se aflau în zona cutiei toracice.
10. Verigă de tâmplă din sârmă de argint, circulară
în secţiune, având capetele suprapuse şi înfăşurate (D
1,8 cm) (fig. 1,10); găsită în mormântul 7, de matur, cu
orientare N–S, în asociere cu două monede de argint (un
denar de la Marcus Aurelius şi altul de la Commodus),
un lacăt(?), un pumnal(?) (ambele de fier), şi o oală sferoidală mică de culoare neagră, modelată din pastă relativ fină la roata olarului; veriga se afla pe craniu, lângă
tâmpla dreaptă.
11-13. Trei mărgele mici discoidale de sticlă, una
de culoare verde şi două de culoare albastră (fig. 1,1113); descoperite în mormântul 14 (de infans I; din schelet s-au păstrat doar câţiva dinţi), orientat NNE-SSV,
împreună cu două castroane cenuşii lucrate la roată din
pastă fină; mărgelele se aflau în colţul de nord-est al
gropii.
14-31. Colier format din 18 mărgele: 13 cilindrice
de coral de culoare roz, una discoidală mică de culoare
albastră, două plate, cu conturul oval, din pastă(?) albă,
şi două mărgele cuboedrice de sticlă albastră (fig. 1,1431); găsite în mormântul 19, ce avea orientarea V–E,
constituind unicele lui piese de inventar; mărgelele se
aflau în jurul gâtului.
32-35. Patru mărgele mici de sticlă albastră, dintre care trei discoidale, iar una sferoidală (fig. 1,32-35);
descoperite în mormântul 23, orientat N–S, în asociere
cu o fibulă de bronz cu portagrafa fixă, corpul din bandă, piciorul romboidal şi resortul scurt, executat dintr-o
singură bucată de sârmă; perlele se aflau în zona cutiei
toracice (D 0,4 cm; L 0,2 cm).
36-51. Colier alcătuit din 16 mărgele, dintre care
opt cilindrice de sticlă verde (L 0,7-1 cm; D 0,4-0,6
cm), trei inelare din pastă sticloasă neagră (D 0,8-0,9
cm), trei îngemănate triple de sticlă bej-gălbuie, poleite
cu foiţă metalică (L 1,2 cm; D 0,4 cm), una tubulară

din pastă neagră, decorată cu linii galbene în zigzag (L
1,8 cm) şi alta sferoidală din pastă neagră cu trei „ochi”
galbeni (D 1,2 cm) (fig. 1,36-51) (Ioniţă, Mamalaucă,
Vornic 2008, 91, nr. 452); colierul a fost găsit în mormântul 25 (de copil, oasele scheletului prost păstrate),
cu orientare VSV–ENE, în care nu mai era alt inventar;
mărgelele se aflau în regiunea gâtului.
52-55. Un pandantiv-amuletă (L 4,5 cm) din scoică
marină Murex brandaris, prevăzut cu o perforaţie pentru a putea fi atârnat (fig. 2,1), un pandantiv (D 2,5 cm)
executat dintr-o vertebră de peşte, cu o gaură în centru
pentru suspendare (fig. 1,53), un pandantiv cilindric de
fier (Î 2,2 cm) în formă de căldăruşă, cu partea superioară deformată şi tortiţa lipsă (fig. 1,52), un pandantiv
fragmentar de os (L 7 cm), reprezentând o placă circulară cu perforaţie la margine şi cu o prelungire rectangulară în partea opusă, prevăzută cu alte două orificii
(fig. 2,2); aceste patru pandantive au fost descoperite
în mormântul 34 (deteriorat din antichitate), orientat pe
axa NNV–SSE, împreună cu o fusaiolă, o căniţă roşiatică de factură romană cu gura trilobată, un castron cenuşiu asimetric şi o oală, ambele vase lucrate la roată din
pastă zgrunţuroasă; pandantivele se aflau între femure.
56-58. O mărgică sferoidală (D 1,7 cm) din pastă
sticloasă albă cu trei „ochi” încrustaţi de culoare cenuşie-albastră (fig. 2,4), o amuletă (L 5 cm) din scoică
marină Murex brandaris (fig. 2,3) şi un pandantiv-amuletă (D 1,8 cm ) cu orificiu pentru prindere, executat din
vertebră de peşte (fig. 2,5); piesele au fost găsite în mormântul 39 (deranjat din antichitate), care avea orientare
N–S, în zona centrală a gropii, printre oasele răvăşite
ale scheletului.
59-156. Un colier alcătuit din 98 de mărgele discoidale mici de sticlă albastră (fig. 2,6-103); a fost descoperit în mormântul 40 (de copil), orientat VNV–ESE;
mărgelele reprezentau singurul tip de inventar şi se
aflau în zona gâtului.
157-159. Două monede de argint perforate – un
denar (D 1,8 cm; greutatea 2,12 g) emis de Traianus
(98-117), altul (D 1,8 cm; greutatea 2,37 g) fiind de la
Lucius Verus (161-167) (fig. 2,104-105) – şi o verigă de
tâmplă din bronz cu capetele suprapuse şi înfăşurate (D
2,2 cm) (fig. 2,106); găsite în mormântul 42 (de copil;
din schelet s-a păstrat doar craniul şi oasele picioarelor), având orientarea V–E; prima monedă a fost depusă
pe fruntea defunctului, cea de-a doua – în gură, iar veriga se afla pe tâmpla dreaptă.
160-198. Colier alcătuit din 39 de mărgele cuboedrice de sticlă de culoare albastră (L 0,5-0,6 cm) (fig.
3,1-39) (Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2008, 91, nr. 453);
descoperit în mormântul 44 (distrus din vechime), orientat N–S, în asociere cu două fibule fragmentare şi o
cataramă, toate de bronz, un cuţitaş fragmentar de fier,
o fusaiolă de lut, două oale întregi şi una fragmentară
lucrate la roată din pastă zgrunţuroasă, fragmente dintro oală modelată la roată din pastă fină, o cană lucrată
la roată din pastă fină cenuşie şi oase de animale de la

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

Fig. 1. Necropola de la Brăviceni. Mărgele (1-8, 11-51), pandantive-amulete (9, 52, 53) şi verigă de tâmplă (10) din mormintele 1 (1-9), 7 (10), 14 (11-13), 19 (14-31), 23 (32-35), 25 (36-51) şi 34 (52, 53). 1-9, 11-18, 32-51 – sticlă; 19-31 – coral; 10 – argint, 52 – fier; 53 – os.

61

62

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

ofranda de carne; mărgelele au fost găsite în capătul de
nord a mormântului, sub şi lângă una dintre oalele întregi, unde s-au semnalat şi câţiva dinţi umani (D 0,6-0,7
cm).
199-201. Trei mărgele de sticlă de culoare albastră, dintre care una sferoidală aplatizată (D 0,5 cm) şi
două cuboedrice (L 0,7-0,8 cm) (fig. 3,40-42); găsite în
mormântul 52 (de copil; scheletul prost conservat), cu
orientarea NNE–SSV, constituind unicele lui piese de
inventar; mărgelele se aflau în regiunea gâtului.
202. Verigă de tâmplă lucrată din sârmă de bronz
circulară în secţiune, cu capetele suprapuse şi înfăşurate; descoperită în mormântul 55 (de matur), orientat
VNV–ESE, împreună cu fragmente de la o oală lucrată
cu mâna din pastă grosieră; veriga se afla în zona tâmplei drepte (D 1,6 cm) (fig. 3,43).
203-230. Colier alcătuit din 28 de mărgele cuboedrice de sticlă albastră (L 0,7-0,8 cm) (fig. 3,44-71);
găsit în mormântul 59, care avea orientarea V–E şi era
lipsit de alt inventar; mărgelele se aflau în jurul gâtului.
231. Pandantiv de argint în formă de toporaş (Î 2,2
cm) (fig. 3,72), prevăzut cu un orificiu pentru atârnare
(Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2008, 91, nr. 454); descoperit în mormântul 64 (cenotaf? nu s-au semnalat oseminte umane), orientat N–S, în asociere cu un tub de os
de pasăre, un fund profilat şi un fragment de fund plat,
provenind de la două vase de culoare cenuşie lucrate la
roată din pastă zgrunţuroasă; toate piesele de inventar
au fost depistate în umplutura gropii.
232-275. Colier alcătuit din 44 de mărgele de sticlă,
dintre care 21 cuboedrice albastre (L 0,7-0,8 cm) (fig.
3,73-93) şi 23 discoidale mici de culoare verde (D 0,4
cm) (fig. 3,94-116); găsite în mormântul 65 (răvăşit din
vechime), cu orientare V–E, constituind unicul lui tip
de inventat; mărgelele se aflau în solul de umplutură a
mormântului.
276-277. O mărgică sferoidală aplatizată (D 1,4
cm) din pastă albă, cu decor încrustat constând dintr-o
linie în zigzag din pastă de culoare argintie (fig. 3,117)
şi un pandantiv din pastă neagră în formă de ulcioraş
(Î 2,6 cm; Dm 1,5 cm) cu tortiţa ruptă, prevăzut pe gât
cu două nervuri, iar pe corp cu două linii în zigzag din
pastă galbenă şi verde (fig. 3,118) (Ioniţă, Mamalaucă,
Vornic 2008, 91, nr. 455); au fost descoperite în mormântul 67 (de copil; scheletul prost conservat), orientat
NNV–SSE; alt inventar nu a fost semnalat; mărgelele se
aflau în regiunea gâtului.
278-309. Colier constând din 32 de mărgele cilindrice mici (D 0,3, L 0,5 cm) de coral de culoare alburie
(fig. 4,1-32); găsite în mormântul 71 (distrus din antichitate), cu orientarea V–E, în asociere cu două fibule
de bronz cu portagrafa fixă, o cataramă de argint, mici
fragmente de la un obiect inform de fier (cuţit?), fragmente din pereţii unui vas modelat cu mâna din pastă
grosieră şi fragmente din pereţii unui vas lucrat la roată
din pastă fină de culoare roz-cafenie; mărgelele se aflau
în partea de vest a gropii, pe fund.

310-341. Colier alcătuit din 32 de mărgele mici de
sticlă albastră, dintre care 22 discoidale (D 0,5-0,6 cm)
şi zece sferoidale (D 0,2-0,6 cm) (fig. 4,33-64); descoperit în mormântul 74 (răvăşit din vechime), orientat
N–S, împreună cu un pieptene de os, o fusaiolă(?) de
sticlă, un cuţit fragmentar de fier, un picior de amforă
romană de culoare cărămizie, trei oale cenuşii lucrate la
roată, inclusiv două din pastă zgrunţuroasă şi una din
pastă fină, şi un fragment de la un vas (castron?) cenuşiu cu fundul profilat, lucrat la roată din pastă fină;
mărgelele au fost găsite în capătul nordic al gropii.
342-344. Trei mărgele discoidale mici din sticlă albastră (fig. 4,65-67); găsite în mormântul 81 (de copil;
scheletul era distrus în cea mai mare măsură de acizii
humici), cu orientare V–E; mărgelele constituiau unicele piese de inventar ale complexului funerar şi se aflau
pe fundul gropii, printre cele câteva fragmente de craniu şi dinţi, păstrate din scheletul copilului.
345. Scoică marină fragmentară din specia Cypraea
panterina (L 5,4 cm) (fig. 4,68); descoperită în mormântul 87, orientat NNV–SSE, în asociere cu două fibule de
argint cu placă pentagonală şi semidisc, o cataramă de
bronz şi o cană roşiatică de lut romană cu gura pâlniformă; scoica se afla între genunchi.
346-354. Nouă mărgele cuboedrice de sticlă albastră (L 0,7 cm) (fig. 4,69-77); găsite în mormântul 93 (de
copil; parţial distrus de acizii humici), care avea orientarea N–S, împreună cu o oală cenuşiu-închisă lucrată
cu mâna din pastă grosieră, arsă deficitar, depusă în capătul sudic al gropii, la picioarele defunctului.
355-373. Colier constând din 19 mărgele poliedrice
de cornalină (fig. 4,184-203); descoperite în mormântul 114, orientat VNV–ESE, în asociere cu o pensetă de
bronz şi o cană cenuşie lucrată la roată din pastă fină;
mărgelele se aflau în jurul gâtului defunctei.
374. Mărgică inelară de sticlă (D 1,4 cm) de culoare albastră-închisă (fig. 4,78); găsită în mormântul
116 (distrus din vechime), cu orientarea V–E; constituia
unica piesă de inventar şi a fost semnalată în pământul
de umputură, la adâncimea de 1,2 m.
375-479. Colier alcătuit din 105 mărgele, dintre
care 99 aproximativ cilindrice (L 0,4-0,6 cm; D 0,2-0,4
cm) şi 2 sferoidale (D 0,4 cm) de coral de culoare rozmaronie, trei cuboedrice de sticlă albastră (L 0,4-0,6
cm) şi una segmentară de sticlă verde (L 0,8 cm) (trei
piese nu s-au păstrat) (fig. 4,79-183) (Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2008, 92, nr. 460); descoperit în mormântul
135 (răscolit din vechime), orientat pe direcţia V–E, împreună cu opt oase mici de animale (arşice?); mărgelele
se aflau în jumătatea vestică a mormântului.
480. Mărgică sferoidală mică din sticlă de culoare
brun-deschisă (la contactul cu aerul însă piesa s-a dezintegrat, spre regret); găsită în mormântul 145 (răvăşit
din antichitate), ce avea orientarea VSV–ENE, în asociere cu trei fragmente ceramice provenind de la trei
recipiente: un fragment de fund profilat de la un vas lucrat cu mâna(?) din pastă cu şamotă în compoziţie, un

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

Fig. 2. Necropola de la Brăviceni. Pandantive-amulete (1-3, 5), mărgele (4, 6-103), monede perforate (104, 105) şi verigă
de tâmplă (106) din mormintele 34 (1, 2), 39 (3-5), 40 (6-103) şi 42 (104-106). 1, 3 – scoici; 2, 5 – os; 4, 6-103 – sticlă;
104-105 – argint; 106 – bronz.

63

64

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

fragment de fund inelar al unui recipient având culoare
cărămizie, lucrat la roată din pastă fină, şi un fragment
de fund inelar de vas cafeniu-deschis, de asemenea lucrat la roată din pastă fină.
481. Mărgică cilindrică (L 0,5 cm; D 0,3 cm) (fig.
5,7) de sticlă roz-deschisă; descoperită în mormântul
148 (distrus din vechime), orientat V–E; mărgica era
unica piesă de inventar a complexului, aflându-se în
partea de vest a gropii, la adâncimea de 1,55 m.
482-487. O scoică marină Murex brandaris fragmentară (fig. 5,4), două pandantive-amulete piramidale
de os (L 6,8 cm) prevăzute cu perforaţie pentru atârnare, decorate pe toate laturile cu câteva cercuri incizate
având puncte în mijloc (fig. 5,5-6) (Ioniţă, Mamalaucă,
Vornic 2008, 92, nr. 461), şi trei mărgele polifaţetate de
sticlă albastră semitransparentă, dintre care două cuboedrice, iar una alungită (fig. 5,1-3); găsite în mormântul
159 (deranjat din antichitate), cu orientarea N–S, împreună cu un castron bitronconic cenuşiu cu fund inelar,
lucrat la roată din pastă fină, o oală cenuşie piriformă
aplatizată cu fundul plat, lucrată din pastă zgrunţuroasă
cu pietricele în compoziţie, fragmente dintr-un pieptene
de os cu mâner semicircular şi aripi laterale uşor oblice,
două fragmente de fusaiole de lut ars, una de formă bitronconică cu bazele albiate, alta sferoidală, fragmente
puternic corodate dintr-un cuţit de fier, un fragment inform dintr-un obiect de bronz, două fragmente din pereţii unei amfore romane de culoare alburie, fragmente
dintr-o oală sferoidală cenuşie lucrată la roată din pastă
cu pietricele şi scoici pisate în compoziţie, două fragmente din pereţii unui vas cenuşiu modelat la roată din
pastă fină, fragment din pereţii unui vas cărămiziu (ars
secundar?) lucrat la roată, două fragmente din pereţii
unui vas lucrat cu mâna, coji de ou de pasăre şi trei
fragmente de răşină; scoica se afla în umplutura gropii,
în partea ei de sud, la adâncimea de 1,45 m; amuletele
piramidale – la adâncimea 1,40-1,45 m, una în centru,
a doua în partea de sud a gropii, iar mărgelele – în zona
centrală a mormântului, la adâncimea de 1,25 m.
488. Mărgică biconică mică de sticlă(?); descoperită
în mormântul 163 (distrus din vechime), orientat NE–
SV, în asociere cu trei cioburi de pereţi de vase, dintre
care două modelate cu mâna şi unul la roată; mărgica, ca
şi restul pieselor de inventar şi oase disparate din schelet, au fost găsite în solul de umplutură a mormântului.
489. Mărgică cuboedrică de sticlă albastră translucidă (L 0,8 cm) (fig. 5,8); depistată în mormântul 165,
care avea orientarea NNV–SSE, împreună cu două fibule: una de bronz, de tip cu piciorul înfăşurat, şi a doua
din metal alb, cu placă şi semidisc; mărgica se afla în
zona gâtului.
490. Amuletă din scoică de mare Cypraea panterina (L 5,5 cm) (fig. 5,9); găsită în mormântul 169 (de copil; răscolit din vechime), orientat N–S, în asociere cu o
fibulă fragmentară de bronz reprezentând tipul cu picior
înfăşurat, o cană de factură romană lucrată la roată din
pastă fină, cărămizie, două castroane şi trei castronaşe

cenuşii lucrate la roată din pastă fină, o oală şi şase oliţe mici cenuşii modelate la roată (două din pastă fină,
oala mare şi patru mici din pastă zgrunţuroasă), o căniţă
cenuşie cu gura în formă de pâlnie, două fragmente dintr-un castron cenuşiu modelat la roată din pastă fină şi
câteva pietricele trecute prin foc găsite în unul din castroanele mari; amuleta se afla pe pragul nordic al gropii
mormântului.
491-492. Două mărgele inelare de sticlă albastră (D
1,2 cm) (fig. 5,10-11) provin din mormintele distruse de
constructori (nr. 173-180).
493. Mărgică cuboedrică de sticlă albastră (L 0,8
cm) (fig. 5,12), găsită din stratul de cultură al cimitirului.
Tipologia podoabelor
Aşa cum am consemnat deja, obiectele de podoabă,
luate în totalitatea lor, alcătuiesc categoria cea mai numeroasă a inventarului mormintelor din epoca romană
târzie de la Brăviceni. Ca tipuri de obiecte însă, această categorie de piese de port din complexul de care ne
ocupăm nu este prea variată, cuprinzând mărgele, pandantive-amulete şi verigi de tâmplă. De fapt, aceste trei
grupe de piese de podoabă identificate în necropola de
la Brăviceni sunt şi cele mai caracteristice pentru întreaga cultură Sântana de Mureş-Černjachov, alte tipuri
de podoabe, cum ar fi inele, cercei, brăţări sau colane,
semnalându-se extrem de rar în mediul culturii respective (Магомедов 2001, 70-75; Ioniţă 2005, 14). Este
interesant, credem, de subliniat că inelele, cerceii şi
brăţările apar în număr destul de mare în necropola romano-bizantină de la Mangalia (Callatis), unde o serie
a acestor podoabe sunt lucrate din argint sau aur (Preda
1980, 44-55). Pe de altă parte, aşa cum dovedesc descoperirile arheologice, colierele de metal sunt bine reprezentate în complexele germanice sincrone din Europa
Centrală, dar mai ales în cele ale populaţiilor baltice din
nordul continentului (Tempelmann-Maczyńska 1989;
Магомедов 2001, 75).
Mărgele. La Brăviceni, ca şi în restul necropolelor
culturii Sântana de Mureş-Černjachov, mărgelele constituie obiectele de podoabă cele mai frecvente, deşi nu
se poate spune că ele impresionează ca număr. În total,
au fost descoperite 474 asemenea piese mărunte, dintre
care 473 provin din morminte, iar una din stratul de cultură. Marea lor majoritate fac parte din grupa mărgelelor de sticlă de diferite culori, simple sau ornamentate,
la care se adaugă perlele de coral şi cornalină. Ţinânduse seama de materialul din care sunt confecţionate, ca şi
de formă, mărime, culoare sau decor, mărgelele se împart în mai multe tipuri şi variante, după cum urmează:
Tipul 1. Mărgele cuboedrice sau poliedrice cu 14
faţete de sticlă albastră semitransparentă. Perlele de
acest fel au cea mai mare frecvenţă în necropola de la
Brăviceni, fiind descoperite în mormintele 19 (2 exemplare) (fig. 1,14-15), 44 (39) (fig. 3,1-39), 52 (2) (fig.
3,40-41), 59 (28) (fig. 3,44-71), 65 (21) (fig. 3,73-93),
93 (9) (fig. 4,69-77), 135 (3) (fig. 4,79-81), 159 (3) (fig.

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

Fig. 3. Necropola de la Brăviceni. Mărgele (1-42, 44-71, 73-117), pandantive (72, 118) şi verigă de tâmplă (43) din mormintele 44 (1-39), 52 (40-42), 55 (43), 59 (44-71), 64 (72), 65 (73-116), 67 (117-118). 1-42, 44-71, 73-118 – sticlă; 43 –
bronz; 72 – argint.

65

66

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

5,1-3), 165 (1) (fig. 5,8) şi passim (1) (fig. 5,12). În planul necropolei, mărgelele polifaţetate de sticlă se găsesc
cu precădere în zona de est (fig. 6,1).
În clasificarea realizată de E.M. Alexeeva mărgelele poliedrice sau cuboedrice faţetate de sticlă albastră
translucidă constituie tipul 134 (Алексеева 1978), iar
în cea întocmită de O.V. Gopkalo – tipurille XVII/10
şi XVII/12 (Гопкало 2008, 40-41, табл. IV). În cultura
Sântana de Mureş-Černjachov mărgelele poliedrice de
sticlă au o frecvenţă destul de mare, apărând în aproape
fiecare cimitir cercetat mai intens prin săpături. Reprezentând articole romane de import produse în diferite
ateliere de sticlărie, mărgelele polifaţetate de sticlă albastră se întâlnesc şi în alte zone culturale sincrone din
Barbaricum-ul est- şi central-european, unde au o frecvenţă variabilă (Никитина 1995, 72-73).
Referitor la încadrarea cronologică, cercetătoarea kieveană O.V. Gopkalo, autoarea unei monografii
apărute recent, consacrată mărgelelor şi pandantivelor „černjachoviene”, consideră că perlele cuboedrice
de sticlă albastră se datează într-o fază târzie a culturii Černjachov, ce corespunde, în principal, celui de al
treilea sfert al sec. IV p.Chr. şi se sincronizează, printre
altele, cu paharele de sticlă conice de dimensiuni mari
(Гопкало 2008, 41.108-109, табл. 3,1, рис. 3,4). După
observaţiile noastre însă, această datare îngustă nu corespunde întru totul realităţii. Spre exemplu, în marea
necropolă de la Mihălăşeni s-a dovedit că paharele
conice datează numai din faza târzie de funcţionare a
cimitirului, proiectată de O.L. Şovan în ultima parte a
sec. IV p.Chr. şi la începutul veacului următor, pe când
mărgelele polifaţetate de sticlă au o perioadă de utilizare mai mare, începând din faza mijlocie şi până în etapa
finală (mormintele 313, 333, 378, 409 şi 477) (Şovan
2005, 158.190, pl. 387). O situaţie similară se constată
şi în necropola sincronă de la Budeşti, unde paharele
conice sau tronconice decorate cu faţete hexagonale
sunt specifice doar pentru faza finală, iar mărgelele cuboedrice de sticlă apar de la sfârşitul fazei I şi continuă
a fi folosite până în ultima etapă de evoluţie a cimitirului (Vornic 2006, 208.237-240.462, tab. 1). Este important de subliniat că această datare ceva mai largă a mărgelelor poliedrice de sticlă albastră este confirmată şi
de descoperirile din necropola romano-bizantină de la
Mangalia, unde perle de acest tip au fost aflate în morminte (nr. 15, 53, 356) împreună cu monede imperiale
de bronz emise în perioada cuprinsă între anii 330-375
(Preda 1980, 56-57.86.89.114)
Tipul 2 include mărgele discoidale mici (cu diametrul variind între 0,3 şi 0,6 cm) de sticlă colorată. În

funcţie de culoare, aceste perle, care sunt denumite în
literatura de specialitate şi „în formă de linte”, se divizeaza în două variante:
2a. Mărgele discoidale mici de sticlă albastră, care
sunt printre cele mai numeroase în necropola de la Brăviceni, apărând în mormintele 14 (2) (fig. 1,11-12), 19
(1) (fig. 1,16), 23 (3) (fig. 1,32-34), 40 (98) (fig. 2,6103), 74 (22) (fig. 4,33-54) şi 81 (3) (fig. 4,65-67). Trei
dintre aceste morminte sunt situate în zona de nord,
două – în partea de est, iar alte două – în sectorul de
sud al necropolei (fig. 6,2). Mărgelele la care ne referim
sunt atribuite tipului Alexeeva 86 (Алексеева 1978)
sau variantei a a tipului XII/2 după clasificarea lui O.V.
Gopkalo (Гопкало 2008, 28-29, табл. II). Potrivit unor
estimări făcute de O.V. Gopkalo, tipul de mărgică „în
formă de linte” de sticlă albastră este cel mai bine reprezentat în arealul culturii Černjachov, constituind
circa 34% din totalul mărgeleor şi pandantivelor acestei culturi sau aproximativ jumătate din numărul total al
perlelor de sticlă descoperite până în prezent (Ibidem, 28)
2b. Mărgele discoidale mici de sticlă de culoare verde. Reprezintă tipul 85 după E.M. Alexeeva
(Алексеева 1978) sau tipul XII/1 după O.V. Gopkalo
(Гопкало 2008, 28, табл. II). Perle de acest fel au fost
descoperite în două morminte, şi anume în cele numerotate 14 (1) (fig. 1,13) şi 65 (23) (fig. 3,94-116). Primul
complex se află în partea de sud, iar celălalt în zona de
nord a cimitirului (fig. 6,2). Faţă de mărgelele discoidale de sticlă albastră, cele de culoare verde se întâlnesc
mai rar în cimitirele culturii Sântana de Mureş-Černjachov. Dintre complexele din aria vestică a acestei
culturi în care s-au semnalat asemenea perle, notăm pe
cele de la Sântana de Mureş (Kovács 1912, 313.358,
fig. 86,5), Târgşor (Diaconu 1965, 62.67.71.108, pl.
CXVI,18; CXXXI,9)5, Miorcani (Ioniţă 1977, R 50b,
29-47), Mihălăşeni (Şovan 2005, 142, pl. 269B, 33),
Oselivka (Никитина 1995, 70), Budeşti (Vornic 2006,
137.412, fig. 104,11.12), Săbăoani (Ursachi 2010,
126, pl. 148,3), Odaja, Romankovcy şi Vinogradovka
(Гопкало 2008, 28). În regiunea de la est de Nistru,
potrivit lui O.V. Gopkalo, mărgele „în formă de linte”
de sticlă verzuie au fost semnalate la Kurniki, Koblevo, Viktorovka, Velikaja Bugaevka, Gavrilovka, Kanev,
Dumanov, Gorodok Nikolaevka, Uspenka, ČernelivRusskij şi Čerkassy (Ibidem, 28).
În ceea ce priveşte datarea, după părerea cercetătoarei citate, care a încercat şi realizarea unei cronologii
a podoabelor culturii Černjachov, mărgelele „în formă
de linte” de sticlă albastră sau verde ar aparţine, în majoritatea lor, unei etape mai timpurii decât cele cuboe-

5 În tipologia inventarului necropolei de la Târgşor, realizată de I. Ioniţă, mărgelele discoidale de sticlă albastră sau verde nu au
fost separate într-un tip aparte, ci apar grupate împreună cu perlele inelare şi sferoidale mici de sticlă de diverse culori în tipul
4 (desemnat ringförmigen Glasperlen) (Ioniţă 1986, 298.323, Abb. 6,4). Ţinem să menţionăm în acest context că mărgelele
de sticlă „în formă de linte” nu figurează nici în clasificarea perlelor din Barbaricum-ul central-european elaborată de M.
Tempelmann-Mączyńska, deşi prezenţa lor în unele complexe din această zonă este totuşi consemnată în catalogul descoperirilor (Tempelmann-Mączyńska 1985, 271).

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

Fig. 4. Necropola de la Brăviceni. Mărgele (1-67, 69-203) şi pandantiv-amuletă (68) din mormintele 71 (1-32), 74 (3364), 81 (65-67), 87 (68), 93 (69-77), 114 (184-203), 116 (78) şi 135 (79-183). 1-32, 79-179 – coral; 33-67, 69-78, 180-183
– sticlă; 68 – scoică; 184-203 – cornalină.

67

68

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

drice (Ibidem, 28-29.106.108, табл. 3,1). În cronologia
absolută, etapa respectivă a fost plasată de O.V. Gopkalo în a doua treime a sec. IV, limita ei de jos fiind legată în special de aparţiţia şi întrebuinţarea paharelor
de sticlă de tip Kovalk, iar cea de sus – sincronizată
cu monedele (emisiuni din anii 330-340 şi 347-348) şi
alte piese de inventar descoperite în mormintele 6 şi
501 ale cimitirelor de la Mogoşani şi Bârlad-Valea Seacă (Ibidem). În opinia noastră însă, această datare mai
timpurie a mărgelelor discoidale de sticlă faţă de cele
cuboedrice nu este susţinută de datele arheologice. Mai
întâi, trebuie subliniat că paharele de tip Kovalk, care
se datează preponderent în faza C3 a sistemului cronologic european (Rau 1972, 124.167; Straume 1987,
28-29; Ioniţă 1993, 167), nu se găsesc în asociere cu
mărgelele „în formă de linte”, decât extrem de rar (a se
vedea în acest sens şi Гопкало 2008, табл. 3,1). Apoi,
trebuie remarcat că mormântul 501 de la Bârlad-Valea
Seacă şi mormântul 6 de la Mogoşani, la care face trimitere O.V. Gopkalo, nu conţin drept inventar perle discoidale de sticlă (Palade 2004, 139-140; Diaconu 1970,
21), iar din punct de vedere cronologic, ele se datează
într-o perioadă mai târzie decât cea de emitere a monedelor descoperite în cuprinsul lor, probabil în ultima
parte a sec. IV p.Chr. Pe de altă parte, s-a constatat că în
necropola Sântana de Mureş de la Budeşti mormintele
cu mărgele „în formă de linte” datează din faza finală
(Vornic 2006, 208.238.462, tab. 1), iar la Târgşor şi Mihălăşeni (mormintele 305, 309, 358 şi 477) – din fazele
mijlocie şi târzie de folosire a cimitirelor (Ioniţă 1986,
298.323, Abb. 6,4; Şovan 2005, 158, pl. 387). Având în
vedere aceste date şi împrejurarea că de multe ori mărgelele discoidale şi cele cuboedrice se găsesc asociat în
morminte, considerăm că ambele tipuri aparţin aceleiaşi
secvenţe cronologice, ce corespunde, în mare, mijlocului şi celei de a doua jumătăţi a sec. IV p.Chr. Datarea
mai târzie a mărgelelor „în formă de linte”, decât cea
propusă de cercetătoarea ucraineană, este susţinută şi de
descoperirile din necropola de la Mangalia, unde perle
de acest fel au fost deseori găsite în asociere cu mărgele
cuboedrice, iar într-un mormânt (nr. 16) împreună cu
două monede romane de bronz de la Valens, emisiuni
din anii 364-375 (Preda 1980, 56.57.86).
Tipul 3. Mărgele de sticlă inelare de dimensiuni
mijlocii, care, în funcţie de culoare, pot fi încadrate în
două variante:
3a. Mărgele inelare de sticlă albastră, având diametrul de cca 0,9-1,4 cm. Avem opt exemplare, din care
cinci aflate în mormântul 1 (fig. 1,1-5), una asupra scheletului din mormântul 116 (fig. 4,78), iar două în unul
sau două dintre cele opt complexe (nr. 173-180) descoperite întâmplător şi distruse prin lucrările de construcţie (fig. 5,10-11). În spaţiul necropolei, unul din aceste

morminte se găseşte în sectorul de est, alte două ori
trei în zona de sud (fig. 6,3). În tipologia întocmită de
O.V. Gopkalo perlele la care ne referim apar înglobate
în tipul II/15, datat începând cu ultima treime a sec. III
p.Chr. (Гопкало 2008, 19-20, табл. I). Trebuie însă de
precizat că tipul II/15 după Gopkalo nu este unul omogen, incluzând mărgele inelare, discoidale sau chiar sferoidale. Mărgelele inelare de sticlă albastră se întâlnesc
mai rar în complexele culturii Sântana de Mureş-Černjachov. Spre exemplu, în marea necropolă de la Mihălăşeni, unde au fost descoperite peste 1160 de mărgele
de sticlă colorată, au putut fi identificate doar şapte mărgele inelare de dimensiuni mijlocii de sticlă albastră, şi
anume câte una în mormintele 37, 123 şi 275, iar patru în mormântul 378 (Şovan 2005, 25.47.88.116.157158, pl. 24,3; 68,27; 153B,4; 212B,11-14). Dintre cimitirele de acelaşi tip în care s-au semnalat asemenea
perle mai menţionăm pe cele de la Sântana de Mureş
(Kovács 1912, 271.290.349.353 fig. 25,3; 53,1), Izvoare (Vulpe 1957, 301-303, fig. 321,5; 323,1-8), Leţcani
(Bloşiu 1975, 234, fig. 9,4.6), Miorcani (Ioniţă 1977, R
46,8), Bârlad-Valea Seacă6 (Palade 2004, 121.126.134,
fig. 192,1; 212,1; 241,1; Mamalaucă 2005, 74, nr. 32),
Barcea (Ibidem, 88, nr. 187) şi Budeşti (Vornic 2006,
85.111, fig. 73,11; 92,31).
Referitor la cronologie, după observaţiile noastre,
mărgelele inelare de sticlă albastră apar în contexte ce
pot fi datate diferit. De pildă, la Mihălăşeni unul din
cele patru morminte cu asemenea perle în inventar
aparţine fazei timpurii de evoluţie a necropolei, două
fazei mijlocii şi al patrulea fazei târzii (Şovan 2005, pl.
387). O situaţie similară se constată şi în cimitirul de la
Budeşti, unde perlele de sticlă inelare de diferite culori
apar în morminte datînd din toate cele trei faze de funcţionare a complexului, dar cu preponderenţă în fazele II
şi III (Vornic 2006, 238, tab. 1). Cât priveşte piesele de
la Brăviceni, pe baza diferitor indicii, ele se datează în a
doua jumătate a secolului IV p.Chr. Din aceeaşi sau dintr-o fază şi mai târzie a culturii Sântana de Mureş-Černjachov datează mărgelele inelare de sticlă albastră din
mormântul nr. VIII de la Izvoare, găsite împreună cu
numeroase alte elemente de inventar, printre care două
fibule de argint cu placă şi semidisc de dimensiuni mari
şi un pahar de sticlă de tip Kosino (Vulpe 1957, 45-48).
3b. În această variantă se înscriu trei perle inelare
de sticlă neagră, cu diametrul de 0,9 cm. Toate trei piesele au fost descoperite în mormântul 25 (fig. 1,36-38),
situat în sectorul de est al necropolei (fig. 6,3). Ele sunt
atribuite tipului II/2 după clasificarea lui O.V. Gopkalo,
cu datare largă, pe întreaga durată a existenţei culturii
Sântana de Mureş-Černjachov (Гопкало 2008, 28-29,
табл. II). Varianta respectivă de mărgele nu este atât de
răspândită în complexele din sec. IV p.Chr. Dintre ana-

6 Din păcate, în monografia aşezării şi necropolei de la Bârlad-Valea Seacă numeroasele mărgele descoperite în acest celebru
ansamblu arheologic sunt descrise sumar, iar unele piese nici nu sunt incluse în ilustraţie, astfel încât identificarea tipurilor
cărora le aparţin este extrem de dificilă sau chiar imposibilă.

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

69

Fig. 5. Necropola de la Brăviceni. Mărgele de sticlă (1-3, 7, 8, 10, 11, 12) şi pandantive-amulete de scoică (4, 9) şi os (5,
6) din mormintele 159 (1-6), 148 (7), 165 (8), 169 (9), 173-180 (10-11) şi strat (12).

logii cităm pe cele de la Izvoare (Vulpe 1957, 301-303,
fig. 321,4; 322, 9-13), Târgşor (Diaconu 1965, 48.65.66,
pl. LXVI,2; CXIV,3), Leţcani (Bloşiu 1975, 235, fig.
15,2), Mihălăşeni (Şovan 2005, 77, pl. 129B,4), Dănceni (Рафалович 1986, 89-90, 106-107, табл. XLVI,11;
LIV-LV; Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2009, 12-13, nr. 42
şi 43) şi Budeşti (Vornic 2006, 98.128.138.148, fig.
84,11; 101,15-17; 103,33; 104,14-15).
Tipul 4. Mărgele de sticlă mici (diametrul până la
0,5-06 cm), de formă sferoidală sau uşor discoidale,
care aparţin la două variante:

4a. Mărgele de sticlă albastră. Din această serie
s-au descoperit 11 exemplare, aflate în mormintele 52
(1) (fig. 3,42) şi 74 (10) (fig. 4,55-64). În planul necropolei, unul din aceste morminte se găseşte în marginea
de sud-est, iar al doilea în sectorul de nord (fig. 6). Perlele de acest fel constituie apariţii relativ frecvente în
mediul culturii Sântana de Mureş-Černjachov. Foarte
bine reprezentată este această variantă de mărgele în
marea necropolă de la Mihălăşeni, unde apar în 24 de
morminte (nr. 108, 110, 114, 123, 132, 147, 206, 214,
264, 268, 274, 279, 297, 306, 356, 419, 424, 447, 451,

70

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

469, 493, 496, 501 şi 514), datate în diferite faze de
evoluţie a complexului (Şovan 2005, 157, pl. 306,42;
387). Dintre necropolele în care s-au mai identificat
mărgele sferoidale sau uşor discoidale mici de sticlă
albastră menţionăm pe cele de la Sântana de Mureş
(Kovács 1912, 303.356, fig. 72,2; 53,1), Târgşor7, Mogoşani (Diaconu 1970, fig. 17,6), Dănceni (Рафалович
1986, 107, табл. LV,9; Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2009,
13, nr. 43), Budeşti (Vornic 2005, 95.123.125.139, fig.
81,9; 99,4; 10,6; 104,23-34), Barcea (Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2009, 109.112.120, nr. 542, 562 şi 605),
Oselivka (Лихтер 1988, 104.109, рис. 7,3), Kosanovo
(Petrauskas 2003, 307, Abb. 30,2) ş.a.
În tipologia concepută de O.V. Gopkalo mărgelele
din această serie se înscriu în tipul II/2, cu datare largă,
unele piese fiind atribuite fazei timpurii a culturii Sântana de Mureş-Černjachov, iar altele – „finalului epocii
romane” (Гопкало 2008, 17, табл. I). Datarea largă a
mărgelelor sferoidale mici de sticlă albastră se verifică
în necropola de la Mihălăşeni, unde, aşa cum am arătat,
mormintele cu asemenea piese provin din toate cele trei
faze cronologice ale complexului. Trebuie consemnat
totuşi că în alte cimitire înrudite reprezentative, cum
sunt cele de la Târgşor şi Budeşti, mărgelele sferoidale
sau uşor discoidale mici de sticlă colorată se datează
cu precădere în faza târzie de funcţionare a complexelor, doar în câteva cazuri ele apărând şi în morminte
din faza mijlocie (Ioniţă 1986, 316, tab. 1; Vornic 2006,
238.462, tab. 1). Este, credem, interesant de arătat că
în necropola romano-bizantină de la Mangalia mărgele
sferoidale mici s-au descoperit în unele morminte (nr.
92, 319 şi 356) în asociere cu monede de bronz de la
Probus, Constantin cel Mare, Constantius II, Constans
şi Valens, pe baza cărora, dar şi a altor elemente ele au
fost încadrate din punct de vedere cronologic în al doilea şi al treilea sfert al sec. IV p.Chr. (Preda 1980, 5657.92.110-111.114).
4b. Mărgică sferoidală de sticlă de culoare cafenie,
reperată în mormântul 145 din partea de nord a necropolei (fig. 6,4). Deocamdată nu am găsit analogii directe pentru această piesă printre descoperirile culturii
Sântana de Mureş-Černjachov. Câteva mărgele globulare mici de sticlă maronie însă au fost semnalate în mormântul 339 al necropolei antice de la Mangalia, ce mai
conţinea, printre altele, şi două monede de bronz din
vremea lui Constantinus II, anii 345-350, şi Constans,
anii 341-350 (Preda 1980, 112).
Tipul 5 conţine o mărgică bitronconică de dimensiuni mijlocii de sticlă albastră transparentă (fig. 1,6). A
fost găsită în mormântul 1 din marginea de sud a cimitirului (fig. 6, 6). Se atribuie tipului XII/8 din clasificarea
lui O.V. Gopkalo, datat nu mai timpuriu de a doua treime

a sec. IV p.Chr. (Гопкало 2008, 30.31, табл. II). Perlele
de acest fel se întâlnesc destul de rar în arealul culturii
Sântana de Mureş-Černjachov. Dintre puţinele corespondenţe cunoscute menţionăm pe cele de la Kamenka
Ančekrak, Nagornoe, Petreşti, Uspenka (Ibidem, 30) şi
Independenţa (Mitrea, Preda 1966, 48.281, fig. 108).
Tipul 6. Mărgele cilindrice sau uşor tronconice
alungite de sticlă colorată. În cadrul acestui tip pot fi
diferenţiate două variante:
6a. Opt mărgele cilindrice sau uşor tronconice
alungite de sticlă verde, găsite în mormântul 25 (fig.
1,39-46) dinspre marginea de est a necropolei (fig. 6,6).
Piese similare au fost descoperite în puţine situri aparţinând culturii Sântana de Mureş-Černjachov, dintre care
cităm pe cele de la Târgşor (Diaconu 1965, 69), Mihălăşeni (Şovan 2005, 47.55.74.95 pl. 68,19-21; 81D,1-5;
123B,1; 166C,5-12), Oselivka (Лихтер 1988, 104.109,
рис. 7,6), Černjachov, Černiliv-Russkij, Koblevo, Chochlovo-2 şi Petreşti (Гопкало 2008, 25). Reprezintă tipul VIII/6 după O.V. Gopkalo, datat nu mai devreme de
a doua treime a sec. IV p.Chr. (Ibidem, табл. II).
6b. Mărgică cilindrică de sticlă de culoare roz-deschisă. A fost descoperită în mormântul 148 (fig. 5,7),
situat în zona de nord-vest a necropolei (fig. 6,6). Corespunde tipului Gopkalo VIII/10 (Гопкало 2008, 25,
табл. II). Analogii apropiate se cunosc la Kaborga şi
Černiliv-Russkij, unde se datează într-o fază timpurie
a culturii Sântana de Mureş-Černjachov (Ibidem). Cât
priveşte piesa de la Brăviceni, opinăm că ea nu poate fi
datată atât de timpuriu, ci mai curând în treimea mijlocie a sec. IV p.Chr.
Tipul 7. Mărgele sferoidale mijlocii din pastă sticloasă, prevăzute cu decor încrustat. Cele cinci perle
incluse în acest tip aparţin la tot atâtea variante:
7a. Mărgică îngemănată dublă din pastă sticloasă
de culoare neagră-cafenie cu decor încrustat, constând
din linii drepte şi în zigzag din pastă galbenă, descoperită în mormântul 1 (fig. 1,7). O.V. Gopkalo a inclus
această mărgică într-un tip aparte (X/6), cu datare în a
doua jumătate a sec. IV p.Chr. (Гопкало 2008, 56, табл.
VI). Deocamdată nu cunoaştem analogii perfecte pentru
piesa respectivă în cuprinsul culturii Sântana de MureşČernjachov.
7b. Mărgică sferoidală din pastă neagră cu patru
„ochi”, doi albi şi doi cafenii, găsită în mormântul 1
(fig. 1,8). Reprezintă tipul Gopkalo I/2 al mărgelelor
din sticlă policromă, cu datare în treimea mijlocie şi în
a doua parte a sec. IV p.Chr. (Гопкало 2008, 47). Piese asemănătoare, având „ochii” realizaţi din pastă roşie, cenuşie sau cafenie, s-au mai descoperit la Leţcani
(Bloşiu 1975, fig. 5,5), Portmaševo (Гопкало 2008, 47)
şi Ogul’cov (Бейдин, Григорьянц 2009, 54, рис. 3,9).

7 După Gh. Diaconu, la Târgşor mărgele sferoidale mici de sticlă albastră s-ar fi descoperit în cel puţin şase morminte, dintre
care unul de incineraţie (nr. 147), iar cinci de înhumaţie (nr. 99, 149, 175, 185 şi 195) (Diaconu 1965, 32.58.62.64.67, pl. XX,7;
LXXXI,5a, CIII,3; CVIII,4; CXVI,18.19). În clasificarea efectuată de I. Ioniţă mărgelele de acest fel au fost înglobate în tipul 4,
împreună cu perlele inelare şi discoidale mici de sticlă de diverse culori (Ioniţă 1986, 298.323, Abb. 6,4).

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

Fig. 6. Necropola de la Brăviceni. Mărgele de sticlă poliedrice (1), discoidale (2), inelare (3), sferoidale mici (4), bitronconice (5), cilindrice (6), sferoidale cu decor încrustat (7), tubulare cu decor încrustat (8) şi segmentate cu foiţă metalică
(9), polifaţetate de cornalină (10) şi cilindrice de coral (11).

71

72

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

7c. Mărgică sferoidală din pastă neagră cu trei
„ochi” galbeni, descoperită în mormântul 25 (fig. 1,47).
Corespunde variantei a a tipului I/1 după O.V. Gopkalo, încadrată din punct de vedere cronologic în treimea
mijlocie şi în a doua jumătate a sec. IV p.Chr. (Гопкало
2008, 47, табл. V). De data aceasta analogiile sub raport numeric sporesc, piese similare identificându-se la
Târgşor (Diaconu 1965, 55.58), Miorcani (Ioniţă 1977,
R44,1; R49a,3), Kosanovo (Petrauskas 2003, 308), Deduleşti (Mamalaucă 2005, 78, nr.75), Petreşti, Ciocîlteni,
Belen’koe ş.a. (Гопкало 2008, 47). Consemnăm în acest
context că la Târgşor mărgelele sferoidale cu „ochi”, ca
de altfel şi celelalte perle de sticlă încrustate (tipurile
6-8, după I. Ioniţă), datează, fără excepţie, din faza târzie
de funcţionare a cimitirului (Ioniţă 1986, 298.302, Tab.
1). De asemenea, menţionăm că mărgele sferoidale din
pastă neagră ornamentate cu „ochi” galbeni au fost semnalate şi în necropola romano-bizantină de la Mangalia,
unde ele au fost datate în al doilea şi al treilea sfert al sec.
IV p.Chr. (Preda 1980, 56.111.113, pl. XXVI).
7d. Mărgică sferoidală din pastă albă cu trei „ochi”
încrustaţi de culoare cenuşie-albăstrie, descoperită în
mormântul 39 din zona centrală a necropolei (fig. 2,4).
Constituie tipul I/6 după O.V. Gopkalo (Гопкало 2008,
47, табл. V), datat în treimea mijlocie şi în a doua jumătate a sec. IV p.Chr. (Гопкало 2008, 48). Momentan nu
cunoaştem analogii directe pentru această perlă printre
descoperirile culturii Sântana de Mureş. În mormântul 239 al necropolei de la Târgşor însă s-a semnalat o
mărgică aproximativ sferoidală alb-verzuie, prevăzută
cu trei „ochi” proeminenţi de culoare cafenie (Diaconu
1965, 69).
7e. Perlă sferoidală aplatizată din pastă albă cu decor încrustat constând dintr-o linie în zigzag de culoare
argintie. A fost decoperită în mormântul 67, amplasat în
sectorul de nord al cimitirului (fig. 3,117). Deocamdată nu cunoaştem corespondenţe perfecte pentru această
mărgică în mediul culturii Sântana de Mureş-Černjachov. Perle sferoidale din pastă albă, decorate însă cu
linii în zigzag de culoare albastră-violetă, s-au semnalat la Leţcani (Bloşiu 1975, fig. 30,8.11), Boroml’ja şi
Kiev, unde au fost datate în a doua jumătate a sec. IV
p.Chr. (Гопкало 2008, 47).
Tipul 8. Mărgică tubulară din pastă neagră, decorată cu linii galbene în zigzag (fig. 1,48; 6,8). A fost găsită
în mormântul 25, care avea drept inventar un colier de
mărgele de diferite tipuri. Reprezintă varianta b a tipului VI/3 după O. Gopkalo, cu datare „la finalul perioadei
romane” (Гопкало 2008, 52, табл. V). În cadrul culturii
Sântana de Mureş-Černjachov perle identice sau similare s-au mai descoperit la Târgşor (Diaconu 1965,58.61),
Mogoşani (Diaconu 1970, 30, fig.17,8), Leţcani (Bloşiu 1975, 238, fig. 33,10), Independenţa (Mitrea, Preda
1966, 53, fig. 132,4), Dănceni (Рафалович 1986, 30,
табл. XVII,7), Kosanovo (Petrauskas 2003, Abb. 31,
4.7) etc. La fel, perle cilindrice de sticlă neagră încrustate cu pasta galbenă se cunosc şi din descoperirile de

epocă romană târzie din Crimeea (Nejzac, Družnoe,
Levadki ş.a.) şi Dobrogea (Mangalia, Piatra Frecăţei),
unde ele sunt încadrate, din punct de vedere cronologic, cu precădre la mijlocul şi în a doua jumătate a sec.
IV p.Chr. (Preda 1980, 56; Гопкало 2008, 52). După
părerea lui J.A. Lichter, mărgelele policrome de acest
tip erau realizate în ateliere de sticlărie din Egipt (apud
Гопкало 2008, 52).
Tipul 9. Mărgele segmentate din sticlă colorată, poleite cu foiţă metalică. Din această serie s-au identificat
patru exemplare, dintre care trei de sticlă bej-gălbuie,
alcătuite din câte trei mărgele elipsoidale unite (fig.
1,49-51), iar una dublă de sticlă de nuanţă verzuie (fig.
4,82). Primele trei perle au fost aflate în mormântul 25
din zona de est a cimitirului, iar a patra - în mormântul 135, situat în sectorul central (fig. 6,9). Se atribuie
tipului Gopkalo 1 al mărgelelor de sticlă acoperite cu
foiţă metalică (Gopkalo 2008, 45-46, табл. IV). Mult
timp s-a considerat că mărgelele la care ne referim ar
fi placate cu aur. Unele analize chimice mai recente au
dovedit însă că ele sunt de fapt argintate (Ibidem, 45).
Perlele sferoidale (simple sau îngemănate) de sticlă
colorată, acoperite cu foiţă metalică, constituie apariţii relativ rare în obiectivele arheologice aparţinând
culturii Sântana de Mureş-Černjachov. Dintre complexele în care s-au descoperit asemenea piese de podoabă menţionăm pe cele de la Târgşor (Diaconu 1965,
65.67.69.71.108, pl. CXII,5; CVI,18.19; CXXXIV,13),
Leţcani (Bloşiu 1975, 216.234, fig. 11,7), Miorcani
(Ioniţă 1977, R46,9), Oselivka (Никитина 1995, 70),
Belen’koe, Cholmskoe, Petreşti, Koblevo, Nagornoe
Černiliv-Russkij şi Černjachov (Гопкало 2008, 45-46).
Din punct de vedere cronologic, perlele în discuţie sunt
plasate de O.V. Gopkalo în prima jumătate a sec. IV
(Ibidem). Referiror la mărgelele de sticlă poleite cu argint(?) de la Brăviceni, trebuie arătat însă că ele au fost
aflate în contexte databile la mijlocul sau în a doua jumătate a sec. IV p.Chr.
Tipul 10 cuprinde mărgele de cornalină poliedrice
cu 14 faţete, având canalul de formă tronconică (fig.
4,184-203). Au fost găsite 19 asemenea perle în mormântul 114 dinspre marginea de est a necropolei (fig.
6,10). Mărgelele polifaţetate de cornalină se întâlnesc
frecvent în complexele culturii Sântana de Mureş-Černjachov, în unele necropole, cum ar fi de pildă cea de
la Budeşti, consituind chiar tipul predominant (Vornic
2006, 209). În clasificarea elaborată de E.M. Alexeeva perlele de acest fel se includ în tipul 15, varianta a
(Алексеева 1982, 17, табл. 39,22), iar în cea făcută de
O.V. Gopkalo – în tipul 1, cu datare largă, aproape pe
toata durata existenţei culturii Sântana de Mureş-Černjachov (Gopkalo 2008, 74-75, табл. IX). Cât priveşte
mărgelele de la Brăviceni, trebuie notat că ele se aflau
în asociere cu o cană lucrată la roată din pastă fină decorată pe partea superioară a corpului cu faţete longitudinale (Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2009, 92, nr. 459),
care se datează în fazele târzii ale culturii respective, cu

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

Fig. 7. Necropola de la Brăviceni. Pandantive de tip 1-10 şi verigi de tâmplă (11).

73

74

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

preponderenţă în ultima treime a sec. IV p.Chr (Şovan
2005, 189).
Tipul 11. Mărgele cilindrice sau aproximativ sferoidale de coral de culoare albă sau roz-maronie8. Deşi
mult mai numeroase decât cele de cornalină (146 exemplare), perlele de coral se dovedesc a fi nu prea frecvente în necropola de la Brăviceni. Au apărut în mormintele
19 (13) (fig. 1, 19-31), 71 (32) (fig. 4,1-32) şi 135 (101)
(fig. 4,83-183), situate în centrul cimitirului sau spre latura lui estică (fig. 6,11). Corespondenţe se cunosc în
mai toate cimitirile de tip Sântana de Mureş-Černjachov
investigate prin săpături, având insă o frecvenţă variabilă. Spre exemplu, în marele cimitir de la Mihălăşeni
mărgelele de coral se întâlnesc destul de des, apărând
în 24 de morminte şi în stratul de cultură (Şovan 2005,
159, pl. 307,63), pe când în binecunoscuta necropolă de
la Dănceni – în doar patru morminte (nr. 10, 78, 224 şi
362) (Рафалович 1986, 31.44.77.104). Mărgelele luate
în discuţie se înscriu în tipurile 1 şi 2 din sistematizarea podoabelor realizată de O.V. Gopkalo, datate mai
larg, dar cu precădere spre mijlocul şi cea de a doua
jumătate a sec. IV p.Chr. (Гoпкало 2008, 77). Judecând
după elementele de care dispunem, tot la mijocul sau în
a doua parte a acestui veac se datează şi mărgelele de
coral de la Brăviceni.
Un număr de patru mărgele, dintre care trei descoperite în mormântul 19, iar una în mormântul 163,
ce s-au dezintegrat ori pierdut, fără a fi desenate sau
descrise corespunzător, nu au putut fi determinate ca tip.
Pandantivele alcătuiesc o altă categorie importantă
de obiecte de podoabă descoperite în cimitirul din sec.
IV de la Brăviceni. Aşa cum se constată şi în alte necropole sincrone înrudite, pandantivele sau amuletele sunt
mai puţin numeroase şi au o frecvenţă mai redusă în
morminte decât mărgelele, fiind însă de forme şi din materiale destul de variate. Deosebim următoarele tipuri:
Tipul 1. Pandantiv de argint în formă de toporaş cu
un singur tăiş, prevăzut cu o gaură pentru atârnare (fig.
3,72). A fost găsit împreună cu un tub de os de pasăre şi
câteva cioburi ceramice în mormântul 64, situat în zona
centrală a cimitirului (fig. 7,1). Corespunde variantei b
a tipului I/3 din clasificarea lui O.V. Gopkalo, datată cu
începere din ultima treime a sec. III p.Chr. (Гопкало
2008, 63). Utilizate în calitate de amulete ce erau investite cu anumite virtuţi magice, pandantivele-toporaş de
metal constituie apariţii relativ rare în cultura Sântana
de Mureş-Černjachov. Dintre puţinele amulete de acest
fel descoperite până în prezent în mediul culturii respective, cităm pe cele de la Sântana de Mureş (Kovacs
1912, fig. 56,1.2.6), Târgu Mureş (Ioniţă 1966, 221, fig.
22,3), Dănceni (Рафалович 1986, 89, табл. XLVI,4),
Teremcy (Магомедов 2001, 71, рис. 74,11), Dumanov,
Barachtjanskaja Ol’šanka, Bovšiv, Petreşti (Гопкало

2008, 63) şi Şoldăneşti (piesă inedită, informaţii Valeriu Bubulici). Fără a avea o frecvenţă prea mare, pandantivele-toporaş, care sunt lucrate cu precădere din
bronz şi argint, se întâlnesc în diverse medii etno-culturale din răsăritul, centrul şi nordul Europei, unde se
datează diferit, începând din perioada La Tène şi până
în epoca hunică (Rustoiu 1996, 124; Bârcă 2006, 134;
Щукин, Щербакова 1986, 197; Магомедов 2001, 71;
Стржелецкий и др. 2005, 180; Гoпкало 2008, 63).
Tipul 2 include un pandantiv-căldăruşă de fier având
formă cilindrică, fundul plat şi tortiţa în semicerc, care
nu s-a păstrat (fig. 1,52). A fost aflat în mormântul 34
din partea de sud-est a cimitirului (fig. 7,2), împreună
cu alte trei amulete de diferite tipuri, o fusaiolă şi trei
vase de lut, printre care şi o căniţă cu gura trilobată de
factură romană. Pandantivele-căldăruşă de metal, care
conţineau probabil o substanţă cu rol apotropaic, sunt
bine documentate în mediul culturii Sântana de MureşČernjachov, fiind prezente în mai toate necropolele investigate intens prin săpături. Ele se întâlnesc atât în
înmormântările de înhumaţie, cât şi în cele de incineraţie, unde în unele cazuri, cum ar fi de pildă mormântul 1 de la Novo-Alexandrovka sau mormântul 19 de la
Privol’noe, apar în număr foarte mare, de peste 25 de
exemplare (Магомедов 2001, 70). În funcţie de metalul din care sunt lucrate, formă şi dimensiuni, O.V.
Gopkalo împarte pandantivele-căldăruşă din cuprinsul
culturii Sântana de Mureş-Černjachov în mai multe tipuri şi variante. Piesa de la Brăviceni, care are dimensiuni destul de mari, se atribuie variantei b a tipului II/2,
datată în fazele târzii ale culturii Černjachov (Гoпкало
2008, 63). Trebuie precizat însă că nu toate pandantivele-căldăruşă mari se datează târziu. Spre exemplu, piesa
descoperită în mormântul 7 al necropolei de la Budeşti,
atribuită de cercetătoarea kieveană grupei cronologice
4, corespunzătoare celei de-a doua treimi a secolului
IV p.Chr. (Гoпкало 2008, 97, табл. 3,1), se datează cu
certitudine în faza timpurie de funcţionare a cimitirului,
care poate fi plasată la sfârşitul sec. III p.Chr. – primul
sfert al veacului următor (Vornic 2006, 237-239, tab.
1). Cât priveşte pandantivul în formă de căldăruşă de
la Brăviceni, acesta poate fi încadrat pe baza celorlalte
piese de inventar, în special a căniţei-oenochoe şi a scoicii marine Murex, la mijlocul sau în limitele celei de a
doua părţi a secolului IV p.Chr.
Tipul 3 este reprezentat de o mărgică-pandantiv de
sticlă albastră de forma unei ghiare sau a unui colţ de
animal cu vârful secţionat (fig. 1,9). Piesa a fost găsită
împreună cu alte opt mărgele de sticlă de diferite tipuri
în mormântul 1, situat înspre marginea de sud a necropolei (fig. 7,3). Podoabele sau amuletele de acest fel,
numite în literatura de specialitate germană şi KommaPerlen (Schulze-Dörlam 1986, 353), se întâlnesc mai

8 Coralul reprezenta un articol de comerţ meridional provenind fie din Oceanul Indian, prin comerţul indo-persano-sarmatic,
fie din Mediterana sau Marea Roşie, prin comerţul greco-roman. Cunoscute în răsăritul Europei încă din La Tène, perlele şi
amuletele de coral devin desul de frecvente în secolele II-IV p.Chr. (Vulpe 1953, 446, nota 79).

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

rar în complexele culturii Sântana de Mureş-Černjachov, dar nu lipsesc cu totul, cum se constată în alte
zone culturale din Barbaricum-ul est-, central- şi nordeuropean (Магомедов 2001, 73). Subliniem însă că o
piesă de acest fel, realizată din sticlă de culoare albverzuie, a fost semnalată în necropola daco-romană de
la Bratei (Bîrzu 1973, 73, pl. XXVI, 16). După culoarea
sticlei din care sunt lucrate, cele circa 15 Komma-Perlen identificate până în prezent în aria estică a culturii
Sântana de Mureş-Černjachov au fost grupate de O.V.
Gopkalo în trei tipuri diferite (XVIII/4, XVIII/5 şi XVIII/6) (Гoпкало 2008, 97). Piesa de la Brăviceni, la fel
ca şi cele de la Barachtjanskaja Ol’šanka, KamenkaAnčekrak, Nagornoe, Žuravka şi Černjachov, se atribuie tipului XVIII/6, datat nu mai devreme de mijlocul
sec. IV p.Chr. (Ibidem). În a doua jumătate a sec. IV
p.Chr. sau chiar la sfârşitul acestul veac datează pandantivele-amulete de sticlă în formă de ghiară şi B.M. Magomedov (Магомедов 1987, 85; 2001, 73). Referitor
la origine, M. Schulze-Dörlam crede că Komma-Perlen
de sticlă işi găsesc prototipul în amuletele de nefrit din
Extremul Orient, care prin comerţul efectuat de-a lungul Drumului Mătăsii ar fi ajuns în lumea greco-romană
(Schulze-Dörlam 1986, 153). Cât priveşte piesele de
acest fel din mediul culturii Sântana de Mureş-Černjachov, se presupune că ele, la fel ca majoritatea mărgelelor de sticlă, au pătruns în Barbaricum-ul est-european
din estul Mediteranei (Магомедов 2001, 73).
Tipul 4 conţine o mărgică-pandantiv din pastă neagră în formă de ulcioraş cu toartă (care nu s-a păstrat),
decorat pe gât cu două nervuri în relief, iar pe corp
cu două linii în zigzag din pastă galbenă şi verde (fig.
3,118). A fost descoperită în mormântul 67, situat în
zona de nord-vest a cimitirului (fig. 7,4). Reprezintă
tipul Alexeeva 327, datat în sec. III p.Chr (Алексеева
1978, 53, табл. 31,68), sau tipul IX/10 după clasificarea
lui O.V. Gopkalo, cu datare în a doua jumătate a sec. IV
p.Chr. (Гопкало 2008, 54-55). În aria culturii Sântana de
Mureş-Černjachov nu cunoaştem deocamdată analogii
identice pentru această mărgică-pandantiv. Notăm însă
că piese de podoabă asemănătoare, lipsite de ornament
încrustat, dar cu aceeaşi funcţie de mărgea-pandantiv,
s-au semnalat în cuprinsul a două morminte din necropolele sincrone înrudite de la Mogoşani (Diaconu 1970,
19.29.32-33, fig. 18,3) şi Velikaja Bugaevka (Гопкало
2008, 43, фото 8), unde, cronologic, au fost plasate în a
doua jumătate a sec. IV p.Chr. sau în epoca hunică (Ibidem). De asemenea, menţionăm că o mărgică-pandantiv în formă de căniţă din pasta de sticlă albastră, fără
decor incrustat, a fost aflată în mormântul 236 al necropolei romano-bizantine de la Mangalia, într-un colier de
perle de sticlă îngemănate şi discoidale şi un medalion
cu bust uman, datat în a doua parte a secolului IV p.Chr.
(Preda 1980, 58-59, pl. XXVI, M236.1).
Tipul 5. Pandantive-amulete din scoici marine, prevăzute cu găuri pentru atârnare, care aparţin la două
variante:

75

5a. Pandantive-amulete din scoici de specia Murex brandaris. Avem trei exemplare descoperite asupra
scheletelor din mormintele 34 (fig. 2,1), 39 (fig. 2,3) şi
159 (fig. 5,4), care sunt situate în zona centrală a cimitirului (fig. 7,5). Se atribuie tipului 2 după O.V. Gopkalo,
datat nu mai devreme de a doua treime a sec. IV p.Chr.
(Гопкало 2008, 78.106.108).
5b. Pandantive-amulete din scoici de specia Cypraea
panterina, aflate în mormintele 87 (fig. 4,68) şi 169 (fig.
5,9) dinspre marginea estică a necropolei (fig. 7,6). În
tipologia lui O.V. Gopkalo scoicile marine de acest fel
sunt incluse în tipul 1, cu datare la mijlocul şi în a doua
jumătate a sec. IV p.Chr. (Гопкало 2008, 78.106.108).
Pandantivele de scoică marină, atât din specia Murex
brandaris, cât şi de tip Cypraea panterina, se înâlnesc
în aproape toate cimitirele de tip Sântana de MureşČernjachov investigate prin săpături mai ample, încât
considerăm superfluă încercarea de a epuiza analogiile
cu piesele noastre. Este curios însă faptul că aceste două
tipuri de cochilii, care provin ambele din zona Mării Mediterane (Schulze-Dörlam 1986, 349-350; Werner 1988,
264; Магомедов 2001, 72), cunosc o răspândire diferită
în Barbaricum-ul european. După cum a remarcat cercetătoarea germană M. Schulze-Dörlam, scoicile din specia Cypraea se întâlnesc într-un spaţiu larg din centrul şi
răsăritul Europei, stăpânit şi locuit de diverse populaţii,
pe când cele de tipul Murex brandaris apar exclusiv în
arealul culturii Sântana de Mureş-Černjachov (SchulzeDörlam 1986, 349-350). În opinia autoarei citate, deosebită pare să fi fost şi funcţia sau semnificaţia acestor
două tipuri de pandantive de scoică marină, cochiliile
Cypraea reprezentând nişte simboluri ale fertilităţii, iar
cele Murex brandaris aveau rolul de amulete protectoare împotriva deochiului şi a vrăjilor (Ibidem). Judecând
însă după datele etnografice, funcţia de amulete contra
deochiului puteau s-o aibă nu doar cochiliile Murex, cum
crede M. Schulze-Dörlam, ci şi cele din specia Cypraea
(Стрежельский и др. 2005, 179).
Tipul 6 cuprinde două pandantive-amulete piramidale de os, pătrate în secţiune, prevăzute cu perforaţie
pentru atârnare şi ornament constând din cercuri incizate cu punct în mijloc pe toate laturile (fig. 5,5-6). Ambele piesele au fost găsite în mormântul 159 din sectorul
estic al necropolei (fig. 7,7). Constituie varianta a a tipului 6 din clasificarea pandantivelor şi amuletelor din
necropola de la Mihălăşeni efectuată de O.L. Şovan, cu
datare în fazele II şi III de funcţionare a complexului
(Şovan 2005, 161.186), sau tipul 1 după O.V. Gopkalo, datat cu precădere în a doua treime a sec. IV p.Chr.
(Гопкало 2008, 79-80).
Lucrate pe plan local în ateliere de prelucrare a cornului de cerb de felul celor de la Bârlad-Valea Seacă
(Palade 2004, 55-72.212-213), pandantivele piramidale
de os se întâlnesc destul de frecvent în aşezările şi necropolele culturii Sântana de Mureş-Černjachov, constituind unul din tipurile de obiecte de port cele mai caracteristice pentru populaţia acestui mare complex cultural

76

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

(Магомедов 2001, 72; Гопкало 2008, 79-80). Consemnăm totuşi că în unele staţiuni de tip Sântana de Mureş
reprezentative, cum este de pildă cea de la Budeşti, care a
fost cercetată prin săpături de anvergură, piesele de acest
fel lipsesc (Vornic 2006, 182). În acelaşi timp, pandantivele prismatice de os sunt pe larg răspândite în mai toate
zonele culturale sincrone din Barbaricum-ul central- sau
nord-european, atribuite diferitor populaţii germanice
(Werner 1964, 176-197; Магомедов 2001, 72). Cât priveşte originea şi funcţia pandantivelor piramidale de os,
J. Werner a demonstrat convingător că aceste obiecte de
port din cuprinsul culturii Sântana de Mureş-Černjachov
sunt de certă sorginte germanică, reprezentând simboluri ale zeului Donar/Thor din mitologia germană, dar au
apărut în Germania Libera sub influenţa Herkuleskeule
din lumea greco-romană (Werner 1964, 176-197).
Tipul 7 include un pandantiv fragmentar de os în
formă de medalion, prevăzut cu trei perforaţii (fig. 2,2;
7,8). A fost găsit în mormântul 34, care conţinea mai
multe piese de inventar, inclusiv câteva pandantiveamulete de tipuri diferite. Pentru moment nu cunoaştem analogii perfecte pentru această piesă în cuprinsul
culturii Sântana de Mureş-Černjachov. Notăm însă că
un pandantiv-medalion de os oarecum asemănător, prevăzut cu o singură gaură, a fost semnalat în aşezatea
de tip Černjachov Vojtenki 1 din reg. Charkov, Ukraina
(Гопкало 2008, 80, табл. XI, 9). Piesa de la Vojtenki
constituie tipul 9 de pandantive-amulete de os din tipologia lui O.V. Gopkalo, cu datare largă, începând de
la mijlocul secolui III p.Chr. şi până în a doua parte a
veacului următor (Ibidem). Cât priveşte pandantivul
nostru, cronologic, el se poate situa la mijlocul ori în a
doua jumătate a sec. IV p.Chr.
Tipul 8 conţine două pandantive-amulete din vertebre de peşte de dimensiuni mari, descoperite în mormintele 34 (fig. 1,53) şi 39 (fig. 2,5), din zona de est a
necropolei (fig. 7,9). Deocamdată nu am găsit corespondenţe directe pentru aceste piese. Consemnăm totuşi că
pandantive-amulete din vertebre de animale, prevăzute
cu câte două perforaţii, au fost identificate în necropolele de la Dănceni (Рафалович 1986, 77, табл. XXXVIII,
9) şi Danilova Balka (Гопкало 2008, 80, табл. XI, 9).
O.V. Gopkalo a inclus piesele respective în tipul 7 de
amulete de os, datat nu mai devreme de treimea mijlocie a sec. IV p.Chr. (Ibidem). După toate aparenţele,
aproximativ în acelaşi interval cronologic sau ceva mai
târziu se datează şi pandantivele-amulete din vertebre
de peşte de la Brăviceni. Cât priveşte semnificaţia prezenţei vertebrelor de peşte în morminte, unii cercetători, bazându-se pe analogiile etnografice, consideră că
aceste piese reprezentau nişte amulete cu funcţii magice, în principal de protejare a purtătorilor lor în timpul

vieţii contra deochiului (Курчатов 2010, 127).
Tipul 9. Două monede de argint perforate din vremea împăraţilor Traianus (98-117) şi Lucius Verus
(161-167) (fig. 2,104-105; 7,10)9. Amândouă piesele au
fost găsite asupra scheletului din mormântul 42, cu orientare V-E, una fiind depusă pe fruntea, iar alta în gura
defunctului. Chiar dacă aflarea monedelor pe fruntea şi
în gura decedatului aminteşte de „obolul lui Charon”,
un străvechi obicei de tradiţie greco-romană preluat
şi de unele populaţii „barbare” în curs de romanizare,
faptul că piesele sunt perforate constituie dovada clară
a folosirii lor în calitate de podoabă. Monedele romane, perforate sau cu tortiţă, folosite ca pandantive, sunt
apariţii relativ rare în obiectivele arheologice aparţinând culturii Sântana de Mureş-Černjachov. În spaţiul
pruto-nistrean asemenea descoperiri au fost semnalate
la Gruşeviţa (Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2009, 20, nr.
79), Dănceni (Ibidem, 11, nr. 35-36), Budeşti (Vornic
2006, 210), Bălţata (Рикман 1975, 235), Petreşti (Popa,
Ciobanu 203, 70), Peršotravnevoe (Ibidem) Nezvis’ko
şi Nagornoe (Гопкало 2008, 63).
Verigile de tâmplă formează o ultimă grupă de obiecte de podoabă documentate în necropola de la Brăviceni.
Avem trei exemplare, dintre care unul de argint (fig. 1,10),
iar două de bronz (fig. 2,106; 3,43). Piesa de argint a fost
descoperită asupra scheletului din mormântul 7, situat
înspre marginea de sud a cimitirului, pe când cele două
exemplare de bronz – în înmormântările 42 şi 55, aflate
în apropiere unul de altul, într-o zonă din centrul necropolei (fig. 7,11). Toate trei verigile sunt lucrate din sârmă
subţire, circulară în secţiune, având capetele suprapuse
şi înfăşurate. Analogii se cunosc în mai multe cimitire
de tip Sântana de Mureş-Černjachov, dintre care cităm
pe cele de la Mihălăşeni (Şovan 2005, 160, pl. 307,67),
Bârlad-Valea Seacă (unde autorul săpăturilor crede greşit
că aceste piese reprezintă cercei: Palade 2004, 211, fig.
107,2), Dănceni (Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2009, 15, nr.
53), Budeşti (Ibidem, 99, nr. 497), Oselivka (Никитина
1995, 100-101), Kurniki (Магомедов 1999, рис. 11,1219) ş.a. Tipul verigilor este foarte comun şi în secolele
mai vechi, cu începere din perioada La Tène, întâlninduse în diverse medii culturale şi la populaţii de etnie diferită (Vulpe 1953, 440; Ioniţă, Ursachi 1988, 66; Никитина
1995, 101; Магомедов 2001, 71-72).
Consideraţii privind portul obiectelor de podoabă
Faţă de alte necropole reprezentative de tip Sântana
de Mureş, cum sunt cele de la Bârlad-Valea Seacă, Mihălăşeni, Budeşti sau Dănceni, la Brăviceni au fost descoperite mai puţine categorii de obiecte ce oferă informaţii
asupra obiceiurilor de port. De fapt, ele cuprind în principal podoabe mărunte şi accesorii vestimentare, la care

9 La Brăviceni s-au mai descoperit doi denari romani emişi de Marcus Aurelius (161–180 p.Chr.) şi Commodus (179–180
p.Chr.) în cuprinsul mormântului 7, care avea orientarea N-S. Nefiind însă perforate şi nici prevăzute cu urechiuşă, piesele
respective nu pot fi considerate drept pandantive. Este important de reţinut că monedele nu au fost găsite în zona capului sau
a gâtului, ci între genunchi, ceea ce dovedeşte o dată în plus că ele nu au fost folosite ca pandantive.

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

se adaugă câteva cuţite de fier şi tuburi de os de pasăre.
Aşa cum am arătat, cele mai numeroase dintre piesele de podoabă găsite în cimitirul de la Brăviceni sunt
mărgelele. Lucrate din sticlă, coral sau cornalină, ele
prezintă o largă diversitate tipologică. În număr variabil,
asemenea podoabe au apărut în 25(26?) de morminte,
dintre care 12 sau 13 erau orientate N-S, iar 12 – V-E, ultimele aparţinând probabil unor creştini (Vornic 2010a;
Ворник, Чобану 2010). Este interesant de remarcat că
în unele morminte se întâlnesc mărgele de un singur tip,
iar în altele – de două şi mai multe tipuri (fig. 6). Exceptând situaţiile când au fost deranjate din locul lor iniţial,
mărgelele au fost găsite în zona gâtului sau a toracelui,
indicând clar folosirea lor ca podoabe prinse pe un şnur.
În mod obişnuit ele erau purtate sub formă de coliere,
uneori în număr mare, ca în cazul mormintelor 40 (98
de exemplare), 44 (39), 65 (44), 71 (32), 74 (32) şi 135
(105), fără a se şti dacă variabilitatea numărului de mărgele are vreo semnificaţie. Însă în unele morminte (nr.
39, 116, 145, 148, 163 şi 165) mărgelele apar câte una,
ceea ce atestă că nu este vorba întotdeauna de coliere,
din care eventual s-a păstrat numai o piesă. Cât priveşte portul mărgelelor, este de presupus că cele 25/26 de
schelete de la Brăviceni asupra cărora s-au găsit asemenea podoabe au aparţinut unor persoane de gen feminin
de vârste diferite, aşa cum s-a putut dovedi clar în cazul
necropolei de la Mihălăşeni (Şovan 2005, 210-215).
Un rol deosebit în obiceiurile de port ale populaţiei
din sec. IV p.Chr. îl aveau pandantivele-amulete. Deşi
mai puţine la număr şi cu o frecvenţă mai mică în morminte decât mărgelele, pandantivele sunt de tipuri destul
de diverse. La Brăviceni s-au găsit în total 16 asemenea
piese de port în cuprinsul a nouă morminte de înhumaţie.
O primă grupă o constituie pandantivele-amulete de
scoică marină, din care s-au descoperit cinci exemplare,
trei din cochilii ale speciei Murex (mormintele 34, 39 şi
159), iar două de tipul Cypraea (mormintele 87 şi 169).
Găsite întregi sau în stare fragmentară, toate cinci scoicile erau prevăzute cu câte o gaură de prindere, fără a
avea însă şi verigi de suspendare, aşa cum s-a constatat
frecvent în alte necropole din sec. IV p.Chr. Cât priveşte poziţia pieselor faţă de schelet, aceasta a putut fi
precizată doar în trei morminte nederanjate sau distruse
numai parţial (nr. 34, 87 şi 169). În două cazuri ele se
aflau între femure sau între genunchi, iar în al treilea –
pe pragul de pe latura de nord a mormântului. Judecând
după aceste date, precum şi după situaţiile semnalate în
alte cimitire Sântana de Mureş, este de presupus că în
mod obişnuit scoicile marine, care aveau semnificaţia
de amulete pentru fertilitate sau contra deochiului, erau
purtate la brâu, legate de curea sau de veşminte.
O altă categorie de obiecte ce se purtau agăţate de
cingătoare este reprezentată de pandantivele de os de
diferite tipuri. Între ele se numără două pandantive prismatice, unul în formă de medalion şi două amulete din
vertebre de peşte. Este interesant de remarcat că toate
aceste pandantive-amulete au fost găsite în morminte

77

ce conţineau şi amulete din scoici marine (nr. 34, 39,
159 şi 169). Unele piese, cum sunt cele realizate din
vertebre de peşte, descoperite în mormintele 34 şi 39,
nu este exclus să fi avut chiar acelaşi rol de amulete
contra deochiului, pe care îl prezentau şi unele tipuri
de scoici. Referitor la pandantivele prismatice de os,
foarte caracteristice pentru purtătorii culturii Sântana de
Mureş-Černjachov, ele sunt interpretate de specialişti ca
simbol (preluat de la romani) al zeului Donar/Thor din
mitologia germană. Cât priveşte destinaţia pandantivului în formă de medalion descoperit în mormântul 34,
este mai dificil de stabilit. Judecând însă după împrejurarea că piesa a fost aflată între oasele femurale, împreună cu alte trei amulete de tipuri diferite, presupunem
că ea nu constituia o simplă podoabă, ci o amuletă cu
o anumită semnificaţie magică, purtată într-o taşcă sau
prinsă pe un şnur şi atârnată de brâu.
Pandantivele de metal sunt mai slab reprezentate în
necropola de la Brăviceni. De fapt, dispunem de doar două
piese, care aparţin la tipuri diferite: un pandantiv-căldăruşă
de fier şi un pandantiv în formă de toporaş de argint.
Prima piesă, ce conţinea se pare o substanţă cu rol
apotropaic, a fost descoperită în mormântul de înhumaţie 34, între oasele femurale, ceea ce sugerează că
era purtată într-o pungă sau prinsă de un şnur legat de
cingătoare, la fel ca şi celelalte amulete aflate în acest
complex funerar. Ţinem să consemnăm în context că,
deşi în necropola de la Brăviceni este slab documentat,
portul pandantivelor în formă de căldăruşă de fier sau
bronz a avut o largă răspândire în mediul culturii Sântana de Mureş-Černjachov, mai ales în fazele timpurii
ale acestei culturi (Şovan 2005, 210-213; Vornic 2006,
182,206.238; Магомедов 2001, 70; Гoпкало 2008, 97).
După cum am arătat, din categoria obiectelor de
port face parte şi un pandantiv în formă de toporaş de
argint. Această piesă a fost găsită în mormântul 64 (care
nu conţinea oase umane), împreună cu un tub de os
de pasăre şi câteva cioburi atipice. Faţă de amuletele
în formă de căldăruşă, pandantivele-toporaş de metal,
care, pe lângă rolul ornamental, erau investite şi cu anumite funcţii magice, nu sunt atât de caracteristice pentru
cultura Sântana de Mureş-Černjachov. Cât priveşte modul de utilizare, mormântul de la Brăviceni nu oferă nici
un fel de date. În alte complexe funerare însă, în care
au fost descoperite pandantive-toporaş, piesele se găseau în asociere cu mărgele şi/sau alte tipuri de amulete,
ceea ce sugerează că puteau fi purtate atât la gât, cât
şi atârnate de cingătoare (Kovács 1912, 356; Rustoiu
1996, 124; Bârcă 2006, 134; Рафалович 1986, 89-90;
Магомедов 2001, 71; Стржелецкий и др. 2005, 180).
Printre podoabele de la Brăviceni se găsesc şi două
mărgele-pandantive de sticlă. O piesă este lucrată din
sticlă albastră şi are forma unui colţ de animal cu vârful secţionat. A fost aflată în mormântul 1, care era de
copil, în zona cutiei toratice, şi făcea parte, împreună cu
opt mărgele de sticlă de tipuri diferite, dintr-un colier. Al
doilea pandantiv prezenta un ulcioraş miniatural din sti-

78

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

clă neagră, prevăzut cu decor încrustat din pastă verde
şi galbenă. Se găsea în zona gâtului scheletului din mormântul 67, care aparţinea tot unui copil, în asociere cu o
mărgică de sticlă policromă. Faţă de celelalte pandantive
descoperite la Brăviceni, al căror port avea un rol apotropaic sau diferite rosturi în practicarea unor varii ritualuri,
portul acestor două pandantive de sticlă pare să fi avut ca
principal scop, dacă nu chiar unic, un efect estetic.
Tot ca pandantive cu funcţia de podoabă au fost folosite şi două monede perforate de argint. Ambele piese
au fost descoperite asupra scheletului din mormântul
42, de copil, împreună cu o verigă de tâmplă de bronz.
Este interesant de observat că, spre deosebire de celelalte înmormântări cu pandantive în inventar care aveau
orientarea generală N-S, scheletul din mormântul 42 era
plasat cu capul spre V, adică potrivit ritualului creştin.
Fără a avea o largă răspândire, portul monedelor romane, ca medalioane sau în coliere, este atestat şi în alte
necropole ale culturii Sântana de Mureş-Černjachov,
dintre care cităm pe cele de la Dănceni (Рафалович
1986, 67), Budeşti (Vornic 2006, 210), Bălţata (Рикман
1975, 235), Petreşti (Popa, Ciobanu 2003, 70), Târgşor
(Diaconu 1965, 99-101), Bârlad-Valea Seacă (Palade

2004, 212) etc. Subliniem însă că în marea necropolă
din sec. IV de la Mihălăşeni, în care s-au găsit numeroase şi diverse tipuri de piese de port, monedele lipsesc cu
desăvârşire (Şovan 2005).
Din categoria obiectelor de podoabă mai fac parte
şi trei verigi mici din sârmă de metal (argint sau bronz),
descoperite în mormintele 7, 42 şi 55. Este de remarcat că
în toate trei mormintele piesele au fost aflate în zona capului defuncţilor, indicând clar folosirea lor ca verigi de
tâmplă prinse de păr, dar nu pentru susţinerea unor pandantive sau a altor obiecte de port. Desigur, descoperirea
numai a trei verigi de tâmplă la un număr de circa 180 de
înmormântări arată că portul acestor piese de podoabă nu
era obişnuit pentru locuitorii aşezării antice de la Brăviceni. Situaţia constatată aici nu este însă una specifică
doar pentru această comunitate de populaţie, ea înscriindu-se în moda generală a „lumii barbare” din vremea
migraţiei goţilor. Aşa cum dovedesc descoperirile arheologice, aceeaşi frecvenţă redusă a verigilor de tâmplă
este atestată şi în alte necropole de tip Sântana de MureşČernjachov, cum ar fi la Mihălăşeni (Şovan 2005, 210),
Budeşti (Vornic 2006, 181), Bârlad-Valea Seacă (Palade
2004, 211), Oselivka (Никитина 1995, 100-101) ş.a.

Bibliografie

Bârcă 2006: V. Bârcă, Istorie şi civilizaţie. Sarmaţii în spaţiul est-carpatic (sec. I a.Chr. – începutul sec. II p.Chr.) (Cluj-Napoca 2006).
Bârcă, Symonenko 2009: V. Bârcă, O. Symonenko, Călăreţii stepelor. Sarmaţii în spaţiul nord-pontic (Cluj-Napoca 2009).
Bîrzu 1973: L. Bîrzu, Continuitatea populaţiei autohtone în Transilvania în secolele IV-V (cimitirul 1 de la Bratei) (Bucureşti 1973).
Bloşiu 1975: C. Bloşiu, Necropola din secolul al IV-lea e.n. de la Leţcani (jud. Iaşi). AM VIII, 1975, 203-280.
Diaconu 1965: Gh. Diaconu, Târgşor. Necropola din secolele III-IV e.n. (Bucureşti 1965).
Diaconu 1970: Gh.Diaconu, Mogoşani. Necropola din secolul IV e.n. (Tîrgovişte 1970).
Grosu, Vornic, Ciobanu 2006: V. Grosu, V. Vornic, L. Ciobanu, Ceramica romană din necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov
de la Brăviceni (raionul Orhei, Moldova). RA II, nr.1-2, 2006, 104-127.
Grosu, Vornic 2009: V. Grosu, V. Vornic, Necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni (raionul Orhei, Republica
Moldova). Date preliminare. AMT IV, 2009, 20-28.
Ioniţă 1966: I. Ioniţă, Contribuţii cu privire la cultura Sântana de Mures-Černjachov pe teritoriul R.S. România. AM IV, 1966, 189-259.
Ioniţă 1974: I. Ioniţă, Necropola din secolul IV de la Miorcani (jud. Botoşani). CI 5, 1974, 81-92.
Ioniţă 1977: I. Ioniţă, La nècropole du IV siècle de n.è. à Miorcani (Bucarest 1977).
Ioniţă 1986: I. Ioniţă, Chronologie der Sântana de Mureş-Černjachov Kultur. Peregrinatio Gothica. Archeologia Baltica 7, 1986, 295-351.
Ioniţă 1988: I. Ioniţă, Recenzie la lucrarea „M. Tempelmann-Mączyńska, Die perlen der römischen Kaiserzeit und der frühen Phase
der Völkerwanderungszeit im mitteleuropäischen Barbaricum (Mainz am Rhein 1985)”. AM XII, 1988, 335-337.
Ioniţă 1992: I. Ioniţă, Die Fibeln mit umgeschlagenem Fuβ in der Sântana de Mureş-Černjachov-Kultur. Peregrinatio Gothika III,
1992, 77-90.
Ioniţă 1993: I. Ioniţă, Recenzie la lucrarea „Eldrid Straume, Gläser mit Fassettenschliff aus scandinavischen Gräbern des 4. und 5.
Jahrhundert n.Chr.”, Oslo, 1987. Germania 71, 1993, 1, 266-267.
Ioniţă 2005: I. Ioniţă, Obiceiuri de port în sec. IV d.Hr. In: Obiceiuri de port în aria culturii Sântana de Mureş: obiecte de podoabă,
amulete, accesorii de vestimentaţie şi toaletă (coord. prof. M. Mamalaucă) (Bucureşti 2005), 12-14.
Ioniţă, Ursachi 1988: I. Ioniţă, V. Ursachi, Văleni – o mare necropolă a dacilor liberi (Iaşi 1988).
Ioniţă, Mamalaucă, Vornic 2009: I. Ioniţă, M. Mamalaucă, V. Vornic, Antichitatea târzie în bazinul Prutului. Catalog (Bârlad 2009).
Ioniţă, Ursachi 1988: I. Ioniţă, V. Ursachi, Văleni - o mare necropolă a dacilor liberi (Iaşi 1988).
Kovács 1912: I. Kovács, Marosszentannai napvandorlaskori temeto. Dolgozatok III, 2, 1912, 250-367.
Nicu, Ţau 1980: M. Nicu, S. Ţau, Necropola birituală din secolul al IV-lea e.n. de la Barcea, jud. Galaţi. MCA XIV, 1980, 373-397.
Mamalaucă 2005: M. Mamalaucă, Obiceiuri de port în aria culturii Sântana de Mureş: obiecte de podoabă, amulete, accesorii de
vestimentaţie şi toaletă. Catalog (coord. prof. M. Mamalaucă) (Bucureşti 2005).
Mitrea, Preda 1966: B. Mitrea, C. Preda, Necropole din secolul al IV-lea în Muntenia (Bucureşti 1966).
Palade 2004: V. Palade, Aşezarea şi necropola de la Bârlad-Valea Seacă (sfârşitul sec. al III-lea – a doua jumătate a sec. al V-lea)
(Bucureşti 2004).
Petrauskas 2003: O. Petrauskas, Die Gräberfelder der Černjachov-Kultur von Kosanovo und Gavrilovka – eine vergleichende Studie

Obiecte de podoabă descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni

79

zu Chronologie, Bestattungsitten und ethnokulturellen Besonderheiten, Bericht der Römisch-Germanischen Kommission 84 (Frankfurt am Main 2003).
Popa, Ciobanu 2003: A. Popa, L. Ciobanu, Moneda romană în Basarabia (ghid metodic) (Chişinău 2003).
Preda 1980: C. Preda, Callatis. Necropola romano-bizantină (Bucureşti 1980).
Rau 1972: H.G. Rau, Cörpergräber mit Glasbeigaben des 4. Nachchrisltchen Jahrhunderts im Oder-Weichsel-Raum. Acta Praechistorica et Archaeologica 3, 1972, 109-214.
Rustoiu 1996: A. Rustoiu, Metalurgia bronzului la daci (sec. II î.Chr. – sec. I d.Chr). Tehnici, ateliere şi produse din bronz (Bucureşti 1996).
Schulze-Dörlam 1986: M. Schulze-Dörlam, Gotische Amulette des 4. und 5. Jahrhunderts n.Chr. Archäologisches Korrespondenzblatt 16, 1986, 347-355.
Straume 1987: E. Straume, Gläser mit Fassettenschliff aus scandinavischen Gräbern des 4. und 5. Jahrhundert n.Chr. (Oslo 1987).
Şovan 2005: O.L. Şovan, Necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Mihălăşeni (jud. Botoşani) (Târgovişte 2005).
Tempelmann-Mączyńska 1985: M. Tempelmann-Mączyńska, Die perlen der römischen Kaiserzeit und der frühen Phase der
Völkerwanderungszeit im mitteleuropäischen Barbaricum (Mainz am Rhein 1985).
Tempelmann-Mączyńska 1989: M. Tempelmann-Mączyńska, Das Frauentrachtzubechör des mittel- und ost europäischen Barbaricums in der Römiscen Kaiserzeit (Krakov 1989).
Ţau, Nicu 1981: S. Ţau, M. Nicu, Necropola din secolul al IV-lea e.n. de la Barcea, jud. Galaţi. MCA XV, 1981, 415-428.
Ţau, Nicu, 1982: S. Ţau, M. Nicu, Săpăturile din necropola birituală din secolul al IV-lea e.n. de la Barcea (jud. Galaţi). MCA XVI,
1982, 172-179.
Ţau, Nicu 2010: S. Ţau, M. Nicu, Accesorii vestimentare, fibule din necropola de la Barcea, cultura Sântana de Mureş secolul al IVlea d.Chr. AMT V, 2010, 99-115.
Ursachi 2010: V. Ursachi, Săbăoani. Monografie arheologică. Vol. II (Iaşi 2010).
Vornic 2006: V. Vornic, Aşezarea şi necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Budeşti (Chişinău 2006).
Vornic, Grosu 2009: Fibule descoperite în necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni. In: Studia archeologiae et
historiae antiquae (Chişinău 2009), 327-340.
Vornic 2010a: V. Vornic, Morminte orientate V-E din necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni. Contribuţii la
problema răspândirii creştinismului în Gothia. AM XXXIV, 2010 (în curs de apariţie).
Vornic 2010b: V. Vornic, Morminte răvăşite din necropola de tip Sântana de Mureş-Černjachov de la Brăviceni (r. Orhei, Republica
Moldova). AMT V, 2010, 88-98.
Vulpe 1953: R. Vulpe, Săpăturile de la Poieneşti din 1949. MCA 1, 1953, 213-506.
Vulpe 1957: R. Vulpe, Izvoare (Bucureşti 1957).
Werner 1964: J. Werner, Herkulenkeule und Donar-Amulett. Jahrbuch des Römisch-Germanischen Zentral-Museums Mainz 11,
1964, 176-197.
Werner 1988: J. Werner, Dančeny und Brangstrup. Untersuchungen zur Černjachov-Kultur zwischen Sereth und Dnestr und zu den
”Reichtumzentren” und Fünen. Bönner Jahrbücher, 1988, 1-33.
Алексеева 1975: Е.М. Алексеева, Античные бусы Северного Причерноморья. САИ, Г1-12, т. 1 (Москва 1975).
Алексеева 1978: Е.М. Алексеева, Античные бусы Северного Причерноморья. САИ, Г1-12, т. 2 (Москва 1978).
Алексеева 1982: Е.М. Алексеева, Античные бусы Северного Причерноморья. САИ, Г1-12, т. 3 (Москва 1982).
Бажан, Гей 1992: И.А. Бажан, О.А. Гей, Относительная хронология могильников черняховской культуры. В сб.: Проблемы
хронологии эпохи латена и римского времени (Санкт-Петербург 1992), 122-257.
Бейдин, Григорьянц 2009: Г.В. Бейдин, М.Н. Григорьянц, Бусы из подъемного материала поселений римского времени
на территории Харьковской области. В сб.: Остроготика. Археология Центральной и Восточной Европы позднеримского
времени и Эпохи Великого переселения народов (Харьков 2009), 51-63.
Ворник, Чобану 2010: В. Ворник, Л. Чобану, Погребения с западно-восточной ориентировкой из могильника культуры
Сынтана де Муреш-Черняхов у села Брэвичень. К вопросу о распространении христианства в Готии. RA V, nr. 2, 2010, 62-90.
Гей, Бажан 1997: О.А. Гей, И.А. Бажан, Хронология эпохи «готских походов» (на территории Восточной Европы и Кавказа)
(Москва 1997).
Гороховский 1988: Е.Л. Гороховский, Хронология черняховских могильников Лесостепной Украины. В сб.: Труды
Межународного конгресса археологов-славистов (Киев 1988), 34-46.
Гопкало 2008: О.В. Гопкало, Бусы и подвески черняховской культуры (Киев 2008).
Гросу и др. 2009: В. Гросу, В. Ворник, Л. Чобану, Черняховский могильник у села Брэвичень. Предварительная информация.
В сб.: Международная научная конференция «Сохранение культурного наследия в странах Европы» (г. Кишинев, 25-26
сентября 2008 г) (Кишинев 2009), 80-84.
Лихтер 1988: Ю. Стекло черняховской культуры. В сб.: Могильники черняховской культуры (Москва 1988), 101-110.
Магомедов 1999: Б.В. Магомедов, Черняховский могильник Курники на Южном Буге. Stratum plus 4, 1999, 102-120.
Магомедов 2001: Б.В. Магомедов, Черняховская культура. Проблема этноса (Люблин 2001).
Никитина 1995: Г.Ф. Никитина, Анализ археологических источников могильника черняховской культуры у с. Оселивка
(Москва 1995).
Рафалович 1986: И.А. Рафалович, Данчены. Могильник черняховской культуры III–IV вв. н.э. (Кишинев 1986).
Рикман 1967: Э.А. Рикман, Памятник Великого переселения народов (по раскопкам поселения и могильника у с. Будешты)
(Кишинев 1967).

80

Vlad VORNIC, Larisa CIOBANU

Рикман 1975: Э.А. Рикман, Памятники сарматов и племен черняховской культуры. Археологическая карта Молдавской ССР
5 (Кишинев 1975).
Стржелецкий и др. 2006: С.В. Стржелецкий, Т.Н. Высотская, Л.А. Рыжова, Г.И. Жесткова, Население округи Херсонеса в
первой половине I тысячелетия новой эры (по материалам некрополя «Совхоз № 10»). Stratum plus 4, 2005, 27-277.
Сымонович 1963: Э.А. Сымонович, Магия и обряд погребения в черняховскую эпоху. CA 1, 1963, 49-60.
Шаров 1992: О.В. Шаров, Хронология могильников Ружичанка, Косаново, Данчены и проблема датировки черняховской
керамики. В сб.: Проблемы хронологии эпохи латена и римского времени (Санкт-Петербург 1992), 161-164.
Щукин, Щербакова 1986: М.Б. Щукин, Т.А. Щербакова, К хронологии могильника Данчены. В кн.: И.А. Рафалович,
Данчены. Могильник черняховской культуры III-IV вв. н.э. (Кишинев 1986), 177-212.
Vlad Vornic, doctor în istorie, Centrul de Arheologie al IPC al AŞM, bd. Ştefan cel Mare 1,
Chişinău, Republica Moldova; e-mail: vornic.vlad@yahoo.com
Larisa Ciobanu, cercetător ştiinţific, Centrul de Arheologie al IPC al AŞM, bd. Ştefan cel Mare 1,
Chişinău, Republica Moldova; e-mail: ciobanu.lora@yahoo.com

DISCUŢII — ДИСKУСCИИ — DISCUSSIONS
A FEW UNPUBLISHED ARCHAEOLOGICAL RESEARCH DATA CARRIED
OUT IN 1943 AT PETRENI (REPUBLIC OF MOLDOVA)
Sergiu BODEAN, Chişinău

Câteva date inedite privind cercetările arheologice efectuate în anul 1943 la Petreni (Republica Moldova). În articol sunt prezentate o serie de date inedite privind săpăturile arheologice efectuate în anul 1943 în celebra
aşezare Cucuteni B/Tripolie CI de la Petreni (Republica Moldova) de cercetătorii români Radu Vulpe (1899-1982) şi
Vlad Zirra (1919-2000). De asemenea, sunt menţionate şi căteva aspecte legate de organizarea celei mai importante
instituţii muzeografice din Basarabia şi eforturile susţinute de organizare în cadrul acesteia a unei secţii de arheologie
corespunzătoare şi a unei biblioteci de specialitate, în timpul celui de-al doilea război mondial.
Малоизвестные страницы исследования Петренского поселения в 1943 году (Республика Молдова).
В статье представлены малоизвестные страницы истории исследования трипольского поселения Петрены (Республика Молдова). В 1943 году раскопки этого поселения велись румынскими археологами Раду Вулпе
(1899-1982) и Влад Зирра (1919-2000). Также приводится информация о структуре Регионального Музея Бессарабии в период Второй мировой войны, рассматривается процесс формирования археологического отдела
и библиотеки музея.
The article presents unknown data from excavations of the famous Cucuteni B/Tripolie CI settlement Petreni (Republic of Moldova) carried out by Romanian archeologists Radu Vulpe (1899-1982) and Vlad Zirra (1919-2000). The
structure of the Regional Museum of Bessarabia at time of World War II, and the organization process of the Archaeological Departament of the museum and the library of museum are described in the article.
Key words: settlement Petreni, Cucuteni - Tripolye culture, the Regional Museum of Bessarabia, Romanian archeologists.
The first settlement of Cucuteni - Tripolye culture
from Republic of Moldova investigated by means of excavations is the one carried out at Petreni. The insertion
of the obtained here materials in the scientific circuit
since 1907 through a comprehensive study in Russian
and German languages, accompanied by a rich illustration, contributed to a good knowledge of this settlement
in the literature of speciality (Штерн 1907, 9-95).
Investigated in the early 20th century, the settlement did not benefit from other investigations until the
period of the Second World War, although there have
been some attempts to resume the excavations. Thus, in
1912, the Society of Researchers of the Dniester Land
which was helding its activity in Soroca county, had
some plans to carry out archaeological researches near
the village Petreni, but for some reasons they no longer held them (Годовой 1913, 8). An attempt to visit
the settlement during summer 1929, was undertaken by
Vladimir Dumitrescu, but finding none to indicate the
place where previously had dug Ernst von Stern, the
attempt didn’t end with success (Dumitrescu 1993, 87).
Fragments of pottery coming probably from this settlement - result of some investigations (on surface ? - our
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 81–84

note) - were kept by a museum from Soroca during ’20’30 years of the last century (ANRM, F. 2071, inv. 1, d.
275, f. 5 verso).
In literature of speciality have been made some references or assumptions about the paternity of the investigations during the Second World War. The first published information about the archaeological research
carried out during the ’40’s of the 20th century in Petreni, appears in Tatiana Passek’s study, published in 1949.
According to it, the investigations were undertaken at
the beginning of 1940 by Romanian archaeologists at
the request of Bucharest Museum (Пассек 1949, 61).
Among the neo-eneolithic settlements repertory that appeared in 1973 and in that of archaeological settlements
and historical monuments from the Northern of Moldova, published in 1987, Vsevolod Marchevici notes
that the investigations belong to Romanian archaeologists, they having been carried out during the Second
World War (Маркевич 1973, 93; 1987, 270). As we can
notice, there has been no doubt that these investigations
were made by Romanian archaeologists, although there
are some exceptions. According to one of them, the
excavations could have belonged to some disciples of

82

Sergiu BODEAN

Ernst von Stern from the Halle University (Germany)
(Chetraru 1994, 130; Sorochin 2004, 256). Only some
years ago, in two speciality works, but which do not
indicate the source of information reported to, it is mentioned one of the authors of these researches, in particular, Vlad Zirra (Кетрару 2005, 71; Бикбаев 2007, 13).
As I mentioned, the resumption of the excavations
in the settlement of Petreni took place during the Second World War. A study of some documents from the
Regional Museum of Bessarabia, (currently National
Museum of Ethnography and Natural History), kept
at the National Archive of the Republic of Moldova in
Chisinau, gave us an opportunity to establish with certainty the authors of these investigations as well as the
period in which they were carried out. Thus, we found
out that these excavations are related to the name of two
romanian archeologists, Radu Vulpe (1899-1982) and
Vlad Zirra (1919-2000).
In March 1943, Vlad Zirra, from the Archaeological Seminary, Faculty of Letters from the University
„Alexandru Ioan Cuza” of Iaşi, was temporary named
in the post of assistant archaeologist at the Regional
Museum in Chisinau (ANRM, F. 2011, inv. 1, d. 61, f.
159). Shortly thereafter, in a letter from 19 April 1943,
sent to the Director of National Culture in Bessarabia,
he described the deplorable situation of the Archaeology Department of the Museum, established on the 1
April 1942: On the 1st of April 1942 to the already existing scientific departments of the Museum (geology,
botany, zoology, limnology station at Valcov) joined one
of archaeology, one of history, a third of geography. As
long as till the 1st of March 1943 have not been established specialists in the field of those 3 departments,
they have left with only the title. Archaeological section is void, except the material gathered from the NE
of Bessarabia by N. Moroşan and C. Ambrojevici, some
of whose objects (in fact of a minor importance) are
displayed in show-windows, there is nothing else. Regarding the scientific works, the archaeological library
is very poor. Aiming a progress in the future, we developed a „campaign plan” for this year, approved by the
Director of the Museum, that is: To perform excavations
during which find material worth to be displayed in
show-windows, on the other side based on the gathered
material, to develop scientific works, in particular those
being able to be published into our newsletter. To build
a library in which the specialist can see at least the fundamental studies and all printed Romanian works with
scientific-archaeological character. It must be done an
archaeological questionnaire for Bessarabia, it will
be sent to all schools from this province […] (ANRM,
F. 2011, inv. 1, d. 61, f. 293). Following these actions,
Vlad Zirra, meaning to complete the museum library,

is addressing several letters to archaeologists Dumitru
Berciu, Radu Vulpe and Ion Andriesescu and to officials from different institutions (Mrs Matasa-Vasiliu,
secretary at the School House in Bucharest, to the Director of the National Museum of Antiques, Brukenthal Museum in Sibiu, Hunedoara Museum etc.), with
the request to send published works to the institution
he was working at (ANRM, F. 2011, inv. 1, d. 61, f.
230.232.234.246.248.257.258.537-539.552.589).
On 20th of April 1943, the Director of the Regional Museum of Bessarabia, Iosif Lepşi, adressed to the
President of the Commission of Historical Monuments
in Bucharest, asking for an authorization to perform archaeological excavations which were to be carried out
under the leadership of Vlad Zirra: Mr. President […]
we have the honor to ask you to authorize the department of the Regional Museum of Bessarabia to undertake archaeological excavations in Bessarabia under
the leadership of Mr. Vlad Zirra, assistant archaeologist of this Museum. Since Mr. Vlad Zirra had been a
student of Professor Mr. Radu Vulpe, under whose leadership he had made various excavations in Moldova,
we believe that he can be entrusted with these works
(ANRM, F. 2011, inv. 1, d. 61, f. 297; Ploşniţă 2003,
134).
These excavations were preceded by various researches of land and wells. Thus, in a letter from 12 July
1943, addressed to Governor General of the Province of
Bessarabia, signed by Vlad Zirra, it is specified: Taking
into consideration a soon demaration of the archaeological excavations in Bessarabia (letter no.16 of Prehistory and Archaeology Seminar, Professor. Radu Vulpe,
for granting an amount of 200.000 lei for excavation
campaigns, summer 1943/44) it is necessary to inspect
in advance the area, profitability and the importance of
the stations the researchers have already fixed attention to. Selected stations are as follows: Anenii-Vechi,
County Tighina, indefinite civilization, Rădeni, Massif Corneşti, County Bălţi, precucutenian civilization,
Izvoare I, Petreni, County Bălţi, civilization CucuteniTripoljye. In order to make these investigations with
minimal expense, we are honored to kindly ask you
give the authorization to use the help of 5-10 pre-militaries from the above mentioned villages on days 14-20
of July on these excavations of identification (ANRM,
F. 2011, inv. 1, d. 61, f. 602 b).
Investigations in Petreni have been carried out between August 20 and September 12, 1943, being undertaken – as we will notice below - by Radu Vulpe
and Vlad Zirra. In October of the same year, have been
investigated a new settlement Cucuteni-Tripolye (phase
Cucuteni B), situated on the estate of the village Sofia
in a place named Găvan1.

1 Settlement Sofia-La Găvan, La Havana (village Sofia, county Drochia), with remains of settlements Cucuteni-Tripolje, Noua,
Sântana de Mureş - Černjahov, rediscovered by V. Bicbaev in 1981 (Археологические 1986, 22.23; Свод 1987, 271; Bicbaev,
Sava 2004, 349; Бикбаев 2007, 15).

A few unpublished archaeological research data carried out in 1943 at Petreni (Republic of Moldova)

Shortly after the end of the excavation campaign in
Petreni, on 5th of October 1943, Vlad Zirra addressed
a letter to the priest Constantin Matasă, from Piatra
Neamt, where he asked for some help for processing
and preservation of the recovered ceramic material.
You’re Holiness
As i suppose you already know from Mr. Professor
Radu Vulpe, this autumn, we have toghether made excavations at Petreni, the famous Petreni. The campaign
was held from August 20 until September 12, and the
gathered material is as interesting as of V. Stern’s and
even with unusual things.
In a few days, with the money granted by the Government of Bessarabia, i will excavate at Găvan, a new
station also Cucuteni B, in county Bălţi, not far from
Petreni. The first excavation will be published by Mr.
Professor and the second by me. I will come back to
Chisinau somewhere on the 25-30 of October and only
after this will start the hard work, because all the material brought from both stations comes to Museum of
Bessarabia. As most of the objects must be cleaned of
the thick crust of chalk and especially restablished I
need a good re-builder who can give a value to what
we have brought. Here in Chisinau or in Bessarabia, I
couldn’t find such a person. Mr. Vulpe reminded me that
your have such a treasure of person at Piatra, she is a
lady (Sofia Platon – our note) who improved herself under Your Holiness vigilant guidance and and is skillfull
doing this kind of wokr.
And now comes the hardest part: Please tell me
if you can borrow me her for 2 months, time needed
to clean and restablish my material. I could give her
10.000 lei per month and a living room. For food - 3500
lei maximum, which would resume to 6500 lei net. I will
pay all the travel costs. Allowens or cash as she prefer.
Of course if you don’t need her and she agrees on such
conditions which are pretty favorable as i suppose. The
months that I would prefer can be November and December.
If you are able, Your Holiness, please, do me this
favour, i will appreciate it a lot.
Also I would ask to send us some articles to be published into our newletter that will come out this year

83

with a lot of archaeological works. Hoping that you’ll
give a favourable answer on both my requests, i would
like to thank you in advance.
Assitent,
Vlad Zirra (ANRM, F. 2011, inv. 1, d. 61, f.
602b.602b verso)
We don’t know what was the answer of the priest
Constantin Matasă, but in a letter signed by the Director of Museum, Iosif Lepşi, in December 1943, was
mentioned that the work of restoration of a collection of
prehistoric pots had begun and it was required the sum
of 60.000 lei for this purpose(ANRM, F. 2011, inv. 1,
d. 61, f. 746).
The documents reviewed by us do not provide details on the surface, complexes and composition of the
investigated and recovered material. In 1947, when the
archaeological expedition led by Tatiana Passek has
made some perieghetic research in the settlement of Petreni, there were reported two excavated surfaces in the
field (12 x 15 m and 9 x 12 m), with a total area of 288
m.p. (Пассек 1949, 61). Veaceslav Bicbaev states that
they have been drawn in the southern part of the settlement, on the edge of a slope. The quoted author accepts
the existence of a third area which was researched during the Second World War, it was situated in the western edge of the settlement, which – based on a picture
taken from above – was established to have 40 x 10 m
size within three or four stratigraphic controls (Бикбаев
2007, 13).
In our days we don’t know which was the fate of
the recovered materials after the 1944. It is said that
they were evacuated in Romania, being kept in Iasi,
information that was not confirmed (Chetraru et alli
2003, 121; Кетрару 2005, 71). A possible discovery
of the place of storage of these materials, as well as
of the documentation of site, and placing them in the
scientific circulation, would bring new and important
contributions to learn better Cucuteni B-Tripolye CI
from interfluves Prut-Dniester. As well, these materials
would elucidate new aspects regarding the character of
the investigations during 1943 at Petreni and Sofia-at
Găvan.

Bibliography

Bicbaev, Sava 2004: V. Bicbaev, E. Sava, Interpretarea fotografiilor aeriene ale unor situri Noua. MA XXIII, 2004, 335-353.
Chetraru 1994: N. Chetraru, Din istoria arheologiei Moldovei (Chişinău 1994).
Chetraru ş.a. 2003: N. Chetraru, A. Moraru, N. Răileanu, Nicolae Moroşan – drama unui savant (Chişinău 2003).
Dumitrescu 1993: Vl. Dumitrescu, Oameni şi cioburi. Contribuţii la istoria contemporană a arheologiei româneşti. CCDJ XI, 1993.
Ploşniţă 2003: E. Ploşniţă, Protejarea patrimoniului cultural în Basarabia (Chişinău 2003).
Sorochin 2004: V. Sorochin, Aşezarea cucuteniană de la Petreni, jud. Bălţi. Un secol de la descoperire. MA XXIII, 2004, 253-264.
Археологические 1986: Археологические памятники Дрокиевского района (Кишинев 1986).
Бикбаев 2007: В.М. Бикбаев, „Башни Петрен” (от археологической интерпретации аэрофотоснимков к реконструкции
жизни трипольских поселений). Tyragetia SN I (XVI), 1, 2007, 9-26.
Годовой 1913: Годовой Отчет о деятельности общества исследователей Приднестровья за 1912 год (Сороки 1913).
Кетрару 2005: Н.А. Кетрару, Очерки истории археологии Молдовы (Кишинев 2005).
Маркевич 1973: В.И. Маркевич, Памятники эпох неолита и энеолита. АК МССР 2 (Кишинев 1973).

84

Sergiu BODEAN

Маркевич 1987: В.И. Маркевич, Селище София I. В: Свод памятников истории и культуры МССР, Северная зона, Макет
(Кишинев 1987).
Пассек 1949: Т.С. Пассек, Археологические разведки в Молдавии. КСИИМК XXVI, 1949, 57-68.
Свод 1987: Свод памятников истории и культуры МССР, Северная зона, Макет (Кишинев 1987).
Штерн 1907: Э.Р. Штерн, Доисторическая Греческая Культура на юге России (Раскопки в Петренах, Бельцевскаго уезда,
Бессарабской губ., 1902 и 3 года). Труды XIII АС I, 9-95.
Sergiu Bodean, cercetător ştiinţific, Centrul Arheologie, Institutul Patrimoniului Cultural, Academia de Ştiinţe a Moldovei, bd.
Ştefan cel Mare 1, MD-2001, or. Chişinău, Republica Moldova, arheo25@mail.ru

ПАМЯТНИКИ РАННЕСКФСКОГО ВРЕМЕНИ
СРЕДНЕГО ПОДНЕПРОВЬЯ И ГАЛЬШТАTТ:
ПОИСК ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ РЕПЕРОВ
Марина ДАРАГАН, Киев

Monumentele din epoca scitică de pe Niprul Mijlociu şi Hallstattul: căutarea reperelor cronologice. În artticol
se face o analiză comparativă a anumitor elemente ale culturii materiale din zona Niprului Mijlociu în epoca scitică
timpurie (finalul RSC-2 / RSC-3) cu Hallstattul est-alpin şi periferia sud-hallstattiană. Analiza arată că unele tradiţii
hallstattiene au fost preluate în epoca scitică timpurie de populaţia din bazinul Niprului Mijlociu. Acest fenomen s-a
reflectat în olărie (anumite tipuri de vase de provizii, străchini, căni, kernos-uri), în apariţia veselei cu aplicaţii metalice,
inovaţii în costumul feminin (garnituri de podoabe pentru cap prevăzute cu aplice, mărgele, ace de păr etc.). Unele categorii de obiecte permit alinierera acestor situri din zona Niprului Mijlociu la cronologia hallstattiană şi sincronizarea
lor cu etapa Ha C2 târzie şi faza de tranziţie Ha C / Ha D1 – aproximativ în anii 670-620 î.e.n.
В статье проведен сравнительный анализ отдельных элементов материальной культуры раннескифского времени (финала РСК-2 / РСК-3) Среднего Поднепровья и восточноальпийского Гальштатта и южногальштаттской периферии. Анализ указывает на прямое заимствование некоторых гальштаттских традиций населением раннескифского времени Среднего Поднепровья. Это отразилось в керамике (отдельные
типы корчаг, мисок, черпаков, керносов), появлении посуды с металлическими аппликациями и новациями
в женском костюме (головные уборы с строенными бляшками-аппликациями, бусы, булавки и т.д.). Некоторые категории вещей позволяют привязываться к гальштатттской хронологии и синхронизировать
рассмотренные памятники Среднего Поднепровья с поздним На С2 и переходной фазой На С / На D1 – около
670-620 гг. до н.э.
Monuments of Early Scythian time of Middle Dnieper Area and Hallstatt: search of chronological reference
points. The comparative analysis of separate elements of material culture of early scythian time (of the ending RSC-2 /
RSC-3) of Middle Dniepre region and East Alpine Hallstatt and south Hallstattperipheries is carried out in this paper.
The analysis specifies on direct loan of some Hallstatt traditions by the population of early scythian time. It was reflected
in ceramics (separate types vessels, bowls, scoops, кеrnos), occurrence of vessels with metal applications and innovations
in the female suit (headdresses with plaques-applications, beads, pins etc.). Some categories of things allow to become
attached to Hallstatt chronology and to synchronise the considered monuments of Middle Dniepre region with late HaС2
and a transitive phase HaC2 / Ha D1 – near 670-620 BC.
Key words: Hallstatt and Early Scythian Period, Middle Dnieper Area, chronology, pottery imports, metal applications on ware, female elite burials.
1. Среднее Поднепровье в середине VII в. до н.э.
К середине VII в. до н.э. в материальной культуре
Среднего Поднепровья происходят существенные,
по сути, революционные изменения, которые косну-

лись всех сфер. В керамике изменяется морфология
посуды, исчезает ряд ведущих ранее типов и что
более показательно и значимо, исчезает резная орнаментация. Ярким символом новой эпохи является

1 В основе данной статьи разработки автора и развернутое изложение доклада «Восточноальпийский гальштат и раннескифские (РСК-3) памятники Среднего Поднепровья: поиск хронологических реперов», подготовленный совместено с Н. Снытко и представленный на международной конференции «История и практика археологических исследований», посвященной 150-летию со дня рождения члена-корреспондента АН СССР, профессора А.А. Спицына»
прошедшей 26-30 ноября 2008 г. в г. Санкт-Петербург (Дараган, Снытко, 2008, 303-306). Я искренне признательна
Н.И. Снытко за помощь при работе с обширной литературой. Считаю своим приятным долгом поблагодарить также
проф. Г. Парцингера. Основные материалы к докладу и статье были собраны мною в январе 2008 г. в библиотеке DAI,
где я имела возможность работать по стипендии DAI. Я также признательна проф. Г. Парцингеру за развернутые
консультации по современному состоянию гальштаттской хронологии. Особая моя благодарность С.В. Полину за
помощь при непосредственной подготовке этой статьи.
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 85–113

86

Марина ДАРАГАН

сооружение грандиозных городищ площадью более
100 га, что, безусловно, также свидетельствует о наступления принципиально нового периода во всей
сфере жизнедеятельности и отношений (Дараган
2010а). Наблюдаются принципиальные изменения и
в погребальном обряде. Доминируют погребения в
больших и глубоких ямах, часто с дромосом и сложными деревянными сооружениями внутри (Дараган
2007, 68). Возрастает число элитных богатых погребений. Большинство таких погребений парные
– мужские и женские, часто еще с сопровождением.
Но есть и определенное число одиночных элитных,
как мужских, так и женских погребений.
Все эти изменения происходят ближе к финалу
горизонта Жаботин-III, характеризуя, в том числе и
следующий горизонт – постжаботинский2 (Daragan
2004; Дараган 2007). В системе периодизации погребальных памятников Среднего Поднепровья
этим преобразованиям соответствуют появление
погребений старшежуровского этапа или финала
РСК-2 – и РСК-3.
Изменения в Среднем Поднепровье были прямым отражением тех глобальных преобразований,
которые произошли в это время в Передней Азии,
Средиземноморье, Восточной и в Центральной Европе. Ключевым историческим событием, имеющим непосредственное ведущее влияние на регион
Среднего Поднепровья, стало появление в Северном
Причерноморье первых греческих колонистов. В 655
(650 гг.) они сначала основали поселения на Березани и Ягорлыке, а на рубеже VII/VI или же в начале
VI в. до н.э. целую сеть колоний – Ольвию, Пантикапей, Мирмекий и т.д. (Кузнецов 1991, 31-34).
На востоке к этому времени относится падение
государства Урарту, а впоследствии и Ассирии. Оба
события отразились в археологическом материале
памятников Украинской Лесостепи. С греческими
колонистами связано поступление в Украинскую
Лесостепь столовой (килики, ойнохои, тарелки и
т.д.) и тарной (амфоры) посуды. Ранний античный
импорт есть на всех городищах–гигантах Украинской Лесостепи: Немировском, Трахтемировском,
Мотронинском, Западном Бельском. В погребениях
курганов Мельгуновского и у с. Дарьевка, представлены предметы импорта, отражающие дипломатические и военные контакты скифов в первой половине VII в. до н.э. с Урарту и Ассирией. С падением
государства Урарту мы наблюдаем отток скифов,
участников переднеазиатской эпопеи, назад в Северное Причерноморье (Рябкова 2010, 186).
В Европе к этому времени произошло становление так называемого «классического» Гальштаттта,

представленного ступенью На С2. С этапом На С2
связано появление богатых княжеских мужских и
женских погребений в сложных погребальных сооружениях. При этом для некоторых территорий,
например, южногальштаттской Dolenjska-Gruppe,
речь идет о появлении и преобладании в это время
исключительно женских элитных захоронений.
2. Основания для хронологии памятников финала горизонта Жаботин III и постжаботинского.
Хронологию этого горизонта в Среднем Поднепровье до последнего времени определяли две категории вещей. Первой является античный импорт из
погребения № 2 Репяховатой могилы и к. 447 у с.
Журовка, а также поселений (Жаботин, Трахтемировское, Мотронинское и Пастырское городища),
второй - переднеазиатский импорт (Мельгуновский
курган, ур. Дарьевка3). В качестве третьей группы
хроноиндикаторов выступает комплекс вещей, которые можно рассматривать в контексте влияния
или импортов со стороны культуры Гальштатта.
Влияние запада, со стороны культур орнаментированного и каннелированного Гальштатта начиная с
IX по начало VIII в. до н.э., и со стороны культурного комплекса Басарабь в VIII - первой половине VII
в. до н.э., было настолько сильным, что фактически
определило облик культуры сначала Чернолесья в
Среднем Поднепровье, а потом и Жаботина. В VII
в. до н.э. это воздействие шло от культуры восточноальпийского Гальштатта (Смирнова 2001, 33-44).
И главным аргументом здесь выступала керамика
из Немировского городища и кургана у с. Глеваха
(Смирнова 2001, 33-44), Трахтемировского городища и поселений Залесье и Иване-Пусте (Daragan
2004, Abb. 48; 49), а также целая серия различных
вещей, типичных для ареала классического гальштатта и особенно восточноальпийских областей
(в том числе и могильника Гальштатт), которые в
Украинской Лесостепи известны в контексте материалов раннескифской культуры. Это железные
плоские топоры с крылышками (Перебыковцы,
Врублевцы, Долиняны, Малая Офирна, Старшая
Могила), а также шампур из Перебыковцев (Кашуба
2008, 58), браслеты из поселений Залесье и ИванеПусте, фибула из Текливки (Daragan 2009, 127-128),
гальштаттская чаша из погребения Швайковцы-1
(Бандрівский 2009, рис. 9). Также это накладные
бляшки аппликации в виде строенных кружков из
погребений Украинской Лесостепи (Фиалко 2006;
Дараган, Снытко 2008, 303-306) и более широкий
комплекс лощеной керамики (корчаги, миски, черпаки, керносы), которые имеют прямые аналогии в
гальштаттских памятниках.

2 И горизонт Жаботин IV Жаботинского поселения. Этот горизонт открыт на памятнике работами 2008-2010 гг.
(Дараган 2010б, рис.6; Дараган, Разумов, Бондарь 2010)
3 Также к категории переднеазиатского импорта были отнесены бляшки-аппликации в виде грифонов из кургана
Перепятиха (Скорий 1990, 41-42).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

87

Рис. 2. I – Журовка 407 (по Ильинская 1975); II –
Иванковичи (по Скорый, Солтис, Белан 2001)

Рис. 1. I – Синявка к. 100. (1 – по Бобринской 1901;
Ковпаненко 1981; 2 – по Мирошина 1977; 3 – по Klochko 2008); II – Бобрица к. 35. (1 – по Ковпаненко 1981;
Klochko, 2008; 2 – по Мирошина 1977; 3 – по Klochko
2008)

3. Золотые бляшки-аппликации из строенных
кружков. Для начала рассмотрим два взаимосвязанных эпизода, ярко проявившихся в памятниках данного хронологического горизонта Среднего Поднепровья. Это металлические бляшки-аппликации
на корчагах и головных уборах. В обоих эпизодах
аппликация осуществлялась золотыми бляшками из строенных кружков. Бляшки-аппликации из
строенных кружков в Среднем Поднепровье есть
в погребениях у с. Флярковка, Синявка к. 100, Журовка к. 407, Бобрица к. 35, Иванковичи, Глеваха,
Прусы, Владимирская экономия (рис. 1; 2; 3; 4; 6).
К аппликациям относятся также золотые бляшки в
виде грифонов из кургана Перепятиха (рис. 23,1)

88

Марина ДАРАГАН

(Клочко 2008, 27)4 и выполненные в зверином стиле
бляшки из ряда синхронных погребений (Іллінська
1971, рис. 2). Эти комплексы по различиям в типах
керамики, в первую очередь черпакам, разделяются
на две последовательные хронологические группы,
в первую из которых входят Синявка 100, Глеваха,
Флярковка, а также такие комплексы как Малая
Офирна, Андрушевка, Перепятиха, Журовка к. 423
и к. 406, а во вторую - Журовка к. 407, Бобрица к.
35 и одновременные им комплексы из, Репяховатых
и Захарейковой могил (рис. 9). Принципиальный
момент для синхронизации с поселенческими памятниками – находка матрицы для отливки таких
бляшек в полуземлянке 1 городища Тараща5. Форма
найдена в двух фрагментах. Изготовлена из плотной
глины светло-бежевого цвета, внутри обожжена до
черного цвета. Форма в плане близка к кругу, диаметр – около 5 см, толщина 2,5 см (Безсонова, Романюк 2004, 90-99) (рис. 8,14).
В Украинской Лесостепи, кроме Среднего Поднепровья, аналогичные бляшки в раннескифское
время известны также в Поворсклье (Осняги, Лихачевка, к. 1 Марченки), где в одном случае (к. 1 Марченки) также использовались в качестве аппликаций
на корчаге. Еще два эпизода известны в Посулье
(Поповка, к. 1 Герасимовка). По одной бляшке известно в Поднестровье (Долиняны, к. 3) (рис. 6,1-4)
и Восточном Прикарпатье (могильник Кажвана, к. 6)

(рис. 20,1:1-5). Во всех документированных случаях
(Долиняны, к. 3, Марченки к. 1, могильник Кажвана,
к. 6) они найдены также в синхронных Среднеднепровским комплексах (рис. 7). При этом в к. 6 могильника Кажвана и в кургане Флярковка – есть также гончарная сероглинянная посуда (рис. 3,9; 20,I:9).
Большинство треугольных бляшек примерно
одинаковы по размерам от 2,2 см до 3,6 см и до 4,7
см бляшки из к. 1 Марченки. В типологическом плане бляшки делятся на треугольные с тремя кружками в углах и без контура геометрической фигуры
(Фиалко 2006, 66-67) (рис. 8,1-12)6.
4. Новации в материальной культуре памятников
постжаботинского горизонта. Появление в погребениях бляшек-аппликаций сопровождается и рядом
других инноваций: появляются ожерелья, состоящие
из бус разных видов и типов, - янтарные, стеклянные,
сердоликовые, гагатовые и т.д., а также коническиебусы розетки (Рябкова 2010, 178-188) и раковины каури (Бруяко 1999, 47.49-52), булавки с грибовидной
шляпкой, круглым в сечении стержнем, орнаментированным группами спиральных нарезок, между которыми находятся расширения, имеющие округлую,
овальную или биконическую форму, серьги-заушницы, браслеты с окончаниями в виде головок змеек.
Также появляются зеркала с центральной ручкой на
столбиках и зеркала с боковой ручкой, каменные блюда, широко используются железные трехпетельчатые

4 Они также не имели отверстий для нашивания. Обстоятельства их находки, по М.Д. Иванишеву, следующие: «В южной стороне кургана, у ног скелета, найдены 24 золотых грифа, выбитых из листового золота, три золотые пластинки,
разбитый глиняный сосуд, заключавший прах сожженного тела, и каменная подставка. На оборотной стороне одного
грифа сохранились шерстяные нити желто-белого цвета. Судя по расположению этих предметов, можно полагать, что
здесь находился сосуд с прахом сожженного тела, что он имел каменную подставку и был покрыт шерстяной тканью,
украшенную золотыми грифами. Некоторые грифы удержали цвет золота, а другие покрыты какою-то массою, придающею им темный бронзовый цвет» (Древности 1846). Рядом с грифами были найдены и фрагменты золотых пластин –
лент. По мнению С.А. Скорого и Л.С. Клочко грифы и золотые пластины - ленты, также как и строенные бляшки-аппликации были украшением головного убора (Скорый 1990, 44; Клочко 2008, 36). Но, вероятно, не стоит исключать что
они могли быть и аппликациями на сосуде. Ведь не установлено, что за «шерстяные нити» отпечатались на обороте
этих пластин, это могут быть и следы иной органики. Но горшок ли или все же головной убор, очевидно, что данные
аппликации возможно рассматривать в рамках одной системы с аппликациями в виде строенных кружков.
5 Полуземлянка обнаружена возле вала городища, в обрыве склона ровного участка городища в 75 м на юго-запад
от вала. Длина помещения в обрыве 6,4 м. Дно на глубине 1,2-1,4 м. В помещении обнаружено значительное число
керамики. В том числе чернолощеные массивные корчаги – с прямым отогнутым венчиком. Иногда с резным орнаментом. Черпаки чернолощеные округло-биконической формы с высоким горлом и ребром на переходе к тулову. На
одном экземпляре на тулове нанесены длинные вдавления. Отростки черпаков украшены столбиками с «кнопками».
Миски с загнутым во внутрь краем и украшены практически исключительно наколами изнутри, в одном случае в сочетании с косыми вдавлениями по краю бортика. Один экземпляр имеет широкий отогнутый край (5 см). Кухонная
керамика украшена по краю венчика или несколько ниже края налепным валиком с вдавлениями и наколами изнутри. Проколы единичны. Появляются также глубокие наколы снаружи. В землянке были также глиняные крышки.
Также в этом комплексе найден бронзовый наконечник стрелы – двухлопастный с ассиметрично-ромбической головкой и обломанным шипом на втулке (высота наконечника - 3,4 см, диаметр втулки 0,6 см) и бронзовый браслет с
окончаниями в виде змеиных головок (Безсонова, Романюк 2004, рис. 3,8.11).
6 В одной связи со строенными бляшками-аппликациями стоит рассматривать и изображение на гребне из землянки
№ 40 Трахтемировского городища. В центре композиции – три соединенных окружности, внутри которых, изображены V-образные символы. И один из таких символов – между строенными окружностями. Под (или же, наоборот,
над) окружностями, еще два таких символа, по мнению Г.Т. Ковпаненко, – два растительных побега, один из которых,
с набухшей почкой. В нижней части (или же, наоборот, в верхней) композиции изображен солярный знак – трискелий (Ковпаненко 2007, 90-91, рис.1) (рис. 8,13).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

псалии и однокольчатые удила, иногда бронзовые
стремечковидные удила, застежки-гвоздики, колчанные застежки, костяные псалии с зооморфными окончаниями. Наконечники стрел в этом горизонте преимущественно трехлопастные, а также трехгранные
с треугольно-сводчатой головкой, реже двухлопастные. Использовались также мечи с двутавровой, реже
трехчастными рукоятиямии, топоры-клевцы.
Бляшки-аппликации из строенных кружков
неоднократно были объектом исследований, в которых рассматривались вопросы, связанные с их
назначением (Ильинская 1971, 73-79; Ковпаненко
1981,155-117; Мирошина 1977, 79-94), эволюцией
и происхождением (Фиалко 2006, 61-73) и хронологией (Дараган, Снытко 2008, 303-306). В Среднем
Поднепровье такие бляшки использовались в качестве аппликаций на керамической посуде и для
украшения головных уборов.
5. Посуда с металлическими аппликациями из
Северного Причерноморья. В Среднем Поднепровье
представлена чернолощеной корчагой из кургана у
с. Глевахи. Это биконический сосуд с широким, круто отогнутым наружу краем, высоким коническим
горлом, выступающим из широкоплечего округлого
корпуса, конически сходящего с небольшому плоскому дну. Сосуд имеет крупные размеры: высота
74 см, диаметры венчика 34,6 см, корпуса 63,4 см, и
дна 15,4 см. От плечика вверх поднимаются с трех
сторон парные сосцевидные выступы.
Сосуд этот был украшен от плечиков до верхнего края накладными бляшками, места, прикрепления
которых обозначились беловатым цементом, на котором они сидели, а в других случаях различной степенью обжига черепка при вторичном прокаливании.
Во втором случае на стенках получились светлые или
наоборот темные пятна, соответствующие по контуру тем бляшкам, которые были на этом месте.
Для одного рода бляшек удалось установить не
только их форму, но и рисунок, четко оттиснувшийся
на цементе: они имели вид треугольника с закругленными углами, составленного из строенных кружков.
Один ряд таких бляшек шел по плечику. Выше
плечика по горлу сосуда широкой полосой шли три
пояса, каждый из которых составлен из треугольников, образованных строенными бляшками. Выше,
под венчиком шли два сплошных пояска в виде лент
по 4 см ширины каждый, причем от верхней ленты с
трех сторон поднимались полоски такой же ленты,
перегибающиеся через край сосуда внутрь. Были ли
эти ленты гладкие или они имели узоры и изображения установить нельзя, так как былое их присутствие
можно установить только по разнице в прокаливании
черепков и незначительным остаткам цемента (Тереножкин 1954, 91, рис. 12,13) (рис. 4,I:17; 10,1).
Золотые бляшки-аппликации из строенных кружков, возможно используемые как накладки на корчагу
обнаружены в кургане Марченки 1 в Поворсклье воз-

Рис. 3. Флярковка (по Ковпаненко 1981)

89

90

Марина ДАРАГАН

Рис. 4. I – Глеваха (по Тереножкин 1954); II – Малая Офирна (по Петровская 1968)

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

ле Западного Укрепления Бельского городища (Черненко и др. 2004, рис. 48; 49) (рис. 6,1). Корчага, с сохранившимися отпечатками от треугольных аппликаций, найдена в погребении № 7 могильника Картал в
Нижнем Подунавье7 (Бруяко 2005, рис. 2,1) (рис. 6,5)8.
Применительно к корчаге из Глевахи интересно
установление истоков, как традиции декора металлическими аппликациями керамических сосудов,
так и собственно ее формы. А.И. Мелюкова и В.А.
Ильинская связывали происхождение этой корчаги
с влиянием культур Гальштатта и Басарабь (Ильинская 1975, 135; Мелюкова 1979, 81). Г.И. Смирнова
отнесла ее к одному культурно-хронологическому
горизонту с керамикой из Немировского городища, в
качестве параллелей указав корчаги из восточноальпийской зоны (Смирнова 2001, рис. 3). Это мнение
было поддержано Е.Е. Фиалко (Фиалко 2006, 70).
Помимо Немировского городища в круг типологически близких корчаг сосуду из Глевахи входят
корчаги из Трахтемировского городища, поселений
Залесье, Иване-Пусте и Севериновского городища, ряда погребений Западно-Подольской группы
памятников (например, Лоивцы), а также территориально близкие корчаги из погребений у с. Малая
Офирна и Андрушевка (рис. 5,I:8; 4,II; 10,3.4). Морфология большинства вышеперечисленных сосудов
и их метрические показатели близки. Они имеют
резко отогнутый, заглаженный венчик, прямую
расширяющуюся к корпусу шейку и выраженное
ребро-перегиб на переходе от шейки к корпусу. От
группы более ранних сосудов их отличает размещение выступов-налепов и перегибы в месте наибольшего расширения сосуда. Группу сосудов из
Немировского, Трахтемировского и Севериновского
городища, а также поселений у с. Залесье и Иванепусте объединяет между собой также характерный
каннелированный орнамент, в виде налепых полукружий и лент (Daragan 2004, Abb. 48; 49; Daragan
2009, fig. 7; 9) (рис. 16, II:11-21).
5.1. Посуда с металлическими аппликациями в
Центральной Европе. Такая декоративная техника
была распространена в Центральной и Южной Европе, центральной и северной Италии, но один из
основных очагов находился в восточной части Альп
(Dobiat, 1980, 130; Preinfalk 2003, 50-51). В Центральной Европе применялись оловянные, бронзовые и свинцовые аппликации. Наиболее многочисленны оловянные аппликации. Территориально они
концентрируются в северо-восточной альпийской
зоне и в целом тесно связаны с северо-италийскими памятниками типа Эсте. Аппликации из этой

91

Рис. 5. I – Андрушевка (по Воронцов 1991);
II – Перепятиха (по Скорий 1990).

7 Искренне признательна И.В. Бруяко за информацию.
8 Интересно, что в погребении № 2 Репяховатой могилы непосредственно на милетской амфоре была найдена золотая
пластина. Пластина длинной 7 см и шириной 2,8 см изогнута, у нижнего ее края пять отверстий, на одном из которых
сохранилась золотая заклепочка. По сторонам еще три отверстия с сохранившимися тремя заклепочками и еще одно
отверстие по верхнему краю, с наружи изогнутой стороны. По мнению авторов раскопок это оковка от деревянного
сосуда, возможно ковшика (Тереножкин и др. 1974, 25.38).

92

Марина ДАРАГАН

Рис. 6. 1 – Марченки к. 1 (по Черненко и др. 2004); 2 – Долиняны к. 2 (по Смирнова 1977); 3 – Поповка к. 13 (по
Ильинская 1968); 4 – Осняги (по Шрамко 1987); 5 – Картал (по Бруяко 2005).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

зоны – это преимущественно различные вариации
на тему меандра или же сложной геометрической
фигуры. Свинцовые встречаются сравнительно редко и их находки связанны с районом Фрог и Истрии.
А вот территория распространения бронзовых аппликаций преимущественно охватывает периферию
восточных Альп и здесь помимо сложных меандров
чаще представлены аппликации в виде треугольников9. Наиболее близкие аналогии как аппликациям накладкам на корчагу из Глевахи, так и форме
самого сосуда, известны именно из памятников
восточноальпийского региона. В кургане VI Nove
Kosariska была биконическая корчага с многочисленными бронзовыми треугольными накладками в
виде висящих треугольников. Они нанесены в нижней части корпуса и на шейке сосуда (рис. 11,2). С
этого же кургана происходят и другие многочисленные бронзовые накладки, также служившими
аппликациями на других сосудах. В основном это
маленькие бронзовые треугольники и длинные прямоугольные полоски, листы и один круглый, выпуклый, украшенный концентрическими кругами
экземпляр, абсолютно тождественный стилистике
бляшек Среднего Поднепровья (рис.13,3). Биконические корчаги с металлическими аппликациями
были также найдены в погребениях могильников
Langenlebarn (№№ 2, 3) (Preinfalk 2003, Taf. 17; 18;
27; 28; 38; 50), Gemeinlebarn и Sulmtal (Dobiat 1980).
Аппликации на сосудах этих восточно-гальштаттских памятников имели вид простых треугольников
или жестяных полос в виде висящих треугольников,
в том числе и украшенных концентрическими кругами, абсолютно тождественных стилистике бляшек Среднего Поднепровья (рис. 12,1.4; 13,1.4). Все
погребения с такими корчагами относятся к этапу
На С2 (Pichlerova 1969, 155; Preinfalk 2003, 50-51).
Другого типа аппликации, в виде сложного меандра, но также на сосудах типологически близких корчаге из Глевахи, есть на корчагах из таких известных

93

богатых (княжеских) погребений как Gemeinlebarn,
Sulmtal, Links Wildom, Martiianec и Dalj и др. (Pittioni
1954, Abb. 431, Vinski-Gasparini 1987, Tab. IV,1;
Dobiat 1980, 130; Preinfalk 2003, 50-51) (рис. 11; 12).
Интересными являются аппликации из Фрог, выполненные в виде фигурок всадников, уточек, колес и
человеческой фигуры, в основании которой расположены сдвоенные кружки, украшенные концентрическим орнаментом (Modrijan 1950, 91,105-106; Tomedi
2002) (рис. 12,5). Восточнее, на территории Венгрии
посуда с применением металлических аппликаций
известна в Sopron-Värhely, Sopron-Kärolymagaslat и
Fertöd, Somlyöväsärhely и Vaszar, Somogy – Szalacska,
Csönge (рис. 12,6), Tumulus I, Ipolyszakallos. Все они
также относятся ко времени этапа На С2 (Kemenczei
1977, 76-78; Stjernquist 1962, 63,143-145). Здесь появление сосудов с аппликациями связывается с влиянием восточноальпийского гальштатта.
Эта же традиция в рассматриваемый промежуток времени известна и на территории южногальштаттской периферии в Dolenjska- Gruppe (Словения). В ряде погребений (Kranj, Krizna gora, Libna,
Magdalenska gora, Smarjeta, Vase и др.), в том числе
и в богатых (княжеских) погребениях типа Novo
Mesto и Sticna найдены и сосуды украшенные металлическими аппликациями, в том числе формирующими треугольники (Knez 1974, 243-249) (рис.
11,11.12). Эти погребения относятся к горизонту
Stiсhna-Novo mesto I/II На С2 – рубежа На С2/На D1
(Vinski-Gasparini, 1987, 61-64; Dular 1982). В это же
время такая декоративная техника известна на северо-западной периферии Балканского полуострова
и в Италии (Ljubljana-Gruppe, Donja Dolina-Gruppe,
Este II/III и т.д.), но на типологически иных сосудах.
Все известные на данный момент в Центральной Европе керамические сосуды с металлическими
аппликациями в подавляющем большинстве относятся ко времени позднего На С2, реже к рубежу На
С2/ НаD110 (Preinfalk 2003, 93-94). В целом сосуды с

9 Наиболее полный перечень местонахождений сосудов с металлическими аппликациями в Preinfalk 2003, 51, карта –
в; Dobiat 1980 и Preinfalk 2003, Abb. 25.
10 Более ранние сосуды с металлическими накладками этого типа относятся ко времени культуры Урненфельдер.
Это черпак с треугольными накладками из погребения в Ормож (Tomanic-Jevremov 1989, Т. 22,1-2; Т. 6, 3), и кубок
из погребения 20 могильника St.Andra. Кубок украшен каннелированным орнаментом, поверх которого нанесено
черное, подобное смоле, покрытие. Эта масса служила клеем для оловянных накладок в виде полосок с висящими
треугольниками. Светлый цвет металла выразительно контрастировал на черной облицовке. С внешней стороны
шейки сосуда также была наклеена одна металлическая накладка, так, что заостренный конец треугольника смотрел
внутрь сосуда (Eibner 1967, 38-56, Abb. 2-3). Ко времени поздней Урненфельдер относится также сосуд с оловянными накладками из Батина (Хорватия). Эти сравнительно немногочисленные находки позволили предположить, что
именно урнфельдская культура, была изначальным пунктом распространения традиции украшения глиняных сосудов металлическими накладками, по крайне мере для восточноальпийского региона, хотя до сих пор непонятно
как именно происходил переход от урнфельдских сосудов с накладками к гальштатским. Дело в том, что сосуды с
металлическими накладками времени На С1 пока неизвестны.
Характерно, что, как во время культуры Урненфельдер, так и в гальштаттской культуре этапа На С2 металлические
аппликации часто украшают разрисованные сосуды и не имеют никакого сходства с нарисованным на сосуде узором.
Нет в среде гальштаттских памятников и жесткой унификации в размещении накладных аппликаций. Накладки
могут находиться, на всем туловище сосуда. Бляшки крепились во всех случаях органическим клейким веществом.

94

Марина ДАРАГАН

Рис. 7. Местонахождения комплексов с бляшками-аппликациями и городища-гиганты раннескифского времени.
Городища: А – Немировское; В – Пастрырское; C – Мотронинское; D – Журжинецкое; Е – Трахтемировское; F –
Тараща; G – Млынок; Н – Ходосовское-Хотовское; I – Бельское; J – Басовское. Погребения: 1 – Глеваха; 2 – Иванковичи; 3 – Тараща; 4 – Синявка 100; 5 – Бобрица 35; 6 – Журовка 407; 7 – Пруссы; 8 – Флярковка; 9 – Осняги; 10
– Марченки; 11 – Поповка; 12 – Немиров; 13 – Долиняны; 14 – Андрушевка; 15 – Малая Офирна; 16 – Перепятиха;
17 – Репяховатая.

металлическими накладками, как и сосуды сходных
морфологически форм с кругом горшков типа Глевахи, датируемые исключительно На D1, неизвестны, как неизвестны и в более раннее время этапа
На С1. И именно с областью восточно-гальштаттской культуры связаны наиболее близкие аналогии корчагам этого горизонта Среднего Поднепровья: корчаги из Kleinklein (Hugel 39), Regensburg,
Krensdorf–Hexenhugel, Langenlebarn, Gemeinlebarn,
Smolenice-Molpir и др. (Pittioni 1954, Abb. 420, Falko
Daim 1976; Dobiat 1980, Abb. 9, Taf. 75,1; Parzinger,
Stegmann-Rajtar 1988; Preinfalk 2003, Abb. 26) (рис.
11; 12). По типологии К. Добиата это сосуды 1-го
типа, позднего варианта, датируемые поздним На
С2 (Dobiat 1980. Abb.9). Именно для времени На
С2 памятников восточно-альпийского Гальштатта
типичны также корчаги, горло которых украшено
отдельными треугольниками, кружками, формирующими треугольники и их гирляндами, интерпретируемые как антропоморфные (Leuermann 1989,
65; Vadasz 1984, 252; Eibner 2002, 125-142) (рис.
12,7; 14). Примечательно, что знатные захоронения
могильников Басарабь и Гальштатта (Фишау-Файхтенбоден) с сосудами, на которых нанесены антропоморфные изображения, являлись женскими. Это
дало основание предположить, что погребенные
женщины при жизни могли играть особую роль в
ритуалах и культе, как вестницы/посланницы и
жрицы. При этом практические все более поздние
погребения На D1-D2, в которых среди прочего находились сосуды с антропормофными фигурами,

были мужскими. Интерпретация таких божественных изображений - «Богиня-покровительница», Посланница/Вестница (судьбы) и Покровительница
побед, Богиня судьбы или Покровительница героев
(Кашуба, Дараган 2009, 66).
В круг аналогий также входят и сосуды с каннелированным узором в виде тонких налепных валиков, формирующих полукружья и ленты. В Украинской Лесостепи они известны из Немировского
и Трахтемировского городищ (рис. 16,II:11-21), а
также поселений Залесье и Иванэ-Пустэ (Daragan
2004, Abb. 48; 49; 2009, fig. 7; 9). К этому же хронологическому горизонту относятся и корчаги украшенные налепными каннелюрами, формирующими
различные полукруги и волюты. Наиболее близкими аналогиями являются корчаги из погребений у
Gemeinlebarn, Wildon, Stаtzendorf, Langenlebarn этапа На С2 и ранее (рис. 16, I:1-10) (Preinfalk 2003,
Abb. 9,1-2; 12,1-2; Rebay 2006, 289-290).
5.2. Другие общие категории посуды и элементы орнаментации для Гальштатта и памятников
раннескискифского времени Среднего Поднепровья.
В погребениях № 4 Nove Kosariska, № 3 Langenlebarn
и др. наряду с корчагами с металлическими аппликациями были также керносы и миски с отогнутым
наружу орнаментированным краем, в том числе и на
полом коническом поддоне, а также черпаки, украшенные канелированным узором. Подобная сочетаемость типов керамики отмечена и в некоторых из
рассматриваемых погребений Среднего Поднепровья. В погребении из Глевахи корчага сочеталась

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

Рис. 8. Бляшки-аппликации из комплексов раннескифского времени Украинской Лесостепи. 1 – Глеваха; 2 – к.
100 Синявка; 3 – к. 35 Бобрица; 4 – к. 13 Пруссы; 5 – к.
1 Марченки; 6 – к. 2 Долиняны; 7 – к. 13 Поповка; 8 –
Иванковичи; 9 – Владимирская экономия; 10 – к. 407
Журовка; 11 – к. 2 Осняги; 12 – Флярковка; 13 – Трахтемировское городище; 14 – городище Тараща. (по Фиалко 2006; Ковпаненко 1981; 2007; Смирнова 1977; Безсонова, Романюк 2004; Ковпаненко 2007).

с миской с отогнутым наружу краем, украшенным
узором из соединенных вершинами треугольников,
и черпаком с косым каннелированным узором (рис.
4,I:4,5.8.17). Кернос и миска с отогнутым орнаментированным краем имеются в погребении кургана
Андрушевка (рис. 5,II:4,6). Миска на полом поддоне
с отогнутым наружу орнаментированным краем известна из кургана 406 Журовки (рис. 15,I:14).
Особый интерес вызывает керамика с узором из
соприкасающихся вершинами треугольников (т.н.
песочные часы). Так по отогнутому краю украшена
миска из Глевахи (рис.15,I:2). В Среднем Поднепровье миски с такого рода плавно отогнутым наружу
краем появляются не ранее горизонта Жаботин III.
Аналогичная миска известна из Трахтемировского
городища (рис. 15,I:1). Таким же орнаментом украшен спаренный сосуд из кургана 100 Синявки (рис.
15,I:3). Известна такая орнаментация и на черпаках
из зольников Западного укрепления Бельского городища (Шрамко 1987, рис. 48,11). Ранее, начиная

95

с раннежаботинского горизонта, такого рода орнаментация представлена отдельными элементами на
внутренней стороне ручек черпаков (Жаботинское
поселение, погребение из Квиток). Форма мисок
(Глеваха, Трахтемировское городище) и орнаментация узором из соприкасающихся треугольников связывалась с влиянием культуры Басарабь (Ильинская
1975, 139; Мелюкова 1979, 81), в массиве которой
они получают распространение с этапа Басарабь II
(Зверев 2003, табл. 2) и характерны для орнаментации III-го этапа этой культуры (Guma 1993, 253, pl.
LX, 29). Встречается такая же орнаментация и в родственной Басарабь группе Босут IIIB (Medovic 1978,
Taf. LVII) (рис. 15,I:4,5.7; II:11). Но более широкое
распространение такого рода орнаментация получила на памятниках восточно-гальштаттской культуры
(Eibner 2002, 125-193), (рис. 15,I:6-12) где, впрочем,
ее происхождение также ставится в зависимость от
культуры Басарабь (Metzner-Nebelsick 1992, 364).
Типична орнаментация такими треугольниками и
для календербергской культуры восточноальпийского гальштатта (Schappelwein 1999, 163-170). Наиболее близкой аналогией является орнаментация мисок из погребения 147 могильника Sopron в Западной Венгрии (Eibner-Persy 1980, 82-83, Taf. 79,1-2).
Такой узор на этом памятнике сочетается с узором
из строенных концентрических кружков, образующих треугольник, абсолютно идентичных металлическим бляшкам-аппликациям на корчаге из Глевахи
(рис. 15,I:6). Аналогичный узор, как из соприкасающихся вершинами треугольников, так и отдельно
из строенных кружков, широко применялся и при
орнаментации корчаг и черпаков этого погребения
(рис.15,II:1-10). В группе погребений могильника
Sopron К. Ейбнер-Перси выделяет несколько последовательных фаз. Погребения первой фазы относятся ко времени На В3-На С1, второй – ко времени развитого На С1, третья – конец На С1, четвертая – этап
На С2 и пятая к этапу На D1. Керамика из погребения 147 относится к фазе На С2 (Eibner-Persy 1980,
82-83). Характерно также, что керамика из фаз 2 и
3 имеет аналогии во втором и третьем горизонтах
Жаботина, а из фазы 1– в первом11. Типичен для керамики из памятников восточно-альпийского Гальштатта этапа На С2 (Nove Kosariska, Stаtzendorf) и
культуры Басарабь III узор в виде заштрихованных
треугольников или полос на отогнутых венчиках мисок. Он также может быть сопоставлен с орнаментацией на мисках из памятников раннескифского
времени Украинской Лесостепи (к. 406 Журовка и
Андрушевка) (рис. 15,I:13-16).

11 Следует также отметить, что достаточно широко такого рода орнаментация представлена и на памятниках кобанской культуры и раннескифских Северного Кавказа этапов РСК-2-3 (Нартан, Новозаведенное, Красное Знамя). Является ли это следствием влияния со стороны Гальштатта или Украинской Лесостепи, или же ее появление там имеет
другой источник, сказать сложно, поскольку не существует пока представления об общем ритме развития керамических форм, их генезисе для этого региона.

96

Марина ДАРАГАН

Рис. 9. Таблица периодизации памятников финального этапа раннескифской культуры Среднего Поднепровья.

В рамках восточно-гальштаттских памятников
орнамент в виде отдельных треугольников, заполненных кружками и орнамент из соприкасающихся вершинами треугольников, связан с женскими
антропоморфными изображениями сакрального
значения (Eibner 2002, 125-193), которые получили
широкое распространение в это время. Этот образ
является трансформацией предшествующего ему
изображения в виде т.н. мальтийского креста, также
получившего распространение на территории восточноальпийского Гальштатта, культуры Басарабь
и в Украинской Лесостепи (Кашуба, Дараган 2009,
65-86).
Постжаботинский горизонт в Среднем Поднепровье характеризуется появлением черпаков с
прямой шейкой, округлым корпусом и часто с выраженным ребром-перегибом на месте перехода
шейки в корпус, невысокой петельчатой ручкой с
цилиндрическим отростком. Такие черпаки иногда орнаментированы концентрическими полукружьями по корпусу (Перепятиха, Андрушевка) (рис.
5,I:6; II:27), или вертикальным (косым) каннелированным узором (Глеваха) (рис. 4,I:4,5). Эти черпаки
также могут рассматриваться в рамках одной линии развития с черпаками, функционировавшими
на этапе На С2 на памятниках южногальштаттской
периферии. Этому же хронологическому диапазону
свойственно и присутствие культовых сосудов - керносов в погребениях. В гальштаттских памятниках
они всегда присутствуют в погребениях с сосудами,
имеющих металлические аппликации (Novo Mesto,

Nove Kosariska, Langenlebarn). Также именно в этом
горизонте на гальштаттских памятниках распространены спаренные сосуды (в Среднем Поднепровье – Синявка 100).
В целом весь круг аналогий для керамики этого горизонта из памятников Среднего Поднепровья
однозначно указывает на синхронизацию с формами, получившими распространение в центральной
и южной Европе на этапе На С2. Еще одним подтверждением такой синхронизации служит находка
на поселении Вишенки в Среднем Побужье фрагмента сосуда, на котором сохранились две небольшие закорючки, в которых Ю.Н. Бойко видит изображения стилизованные изображения человеческих головок, сопоставляя их с сосудами из Новой
Косариски (Бойко 2004, 255, рис. 3,4.4а-б). Сосуды
с росписью были найдены и на Жаботинском поселении в 1953 г. в комплексах горизонта Жаботин
-III. К сожалению, они не сохранились. Еще один
расписной сосуд известен из погребения кургана
15 Купьевахского могильника. Кроме сосуда в этом
погребении были также височные кольца из электра, согнутые в один оборот, с окончаниями в виде
равновеликих выпуклых шляпок, аналогичные найденным в кургане Перепятиха, пронизи из тонкой
золотой пластины, каменные и пастовые бусы (Берестнев 1994, 186-187, рис. 1-6).
6. Бляшки - украшения головного убора из
Среднего Поднепровья. В к. 100 Синявки, к. 35 Бобрицы и Флярковки бляшки из строенных кружков
были обнаружены при женских погребениях. Они

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

были расположены над черепом и около него (рис.
1; 3). Украшением головного убора были и бляшки
из могильника Кажвана, курган 6 (Восточное Прикарпатье). Головной убор, который украшали такие
бляшки, реконструируется или как косынка (Мирошина 1977, рис. 3) или же, как колпак (Клочко 2008,
рис. 1-2) (рис. 1,I:2,3; II:2,3). В Среднем Поднепровье в таких комплексах как Синявка и Бобрица рассматриваемые бляшки сочетались с аппликациями,
изображавшими оленя (Синявка 100) и козла (Бобрица 35).
6.1. Бляшки - украшения головного убора из
Центральной Европы. Если традиция украшать сосуды металлическими накладками, равно как и сама
морфология такого рода сосудов, тесно связана с
восточноальпийским Гальштаттом, то бляшки, использовавшиеся в качестве украшений головного
убора, в основной своей массе связаны с южной
гальштаттской периферией, концентрируясь преимущественно в бассейне правых притоков р. Саввы (Kastelic 1960; Gustin, Preloznik 2005). Примечательно также, что форма для отливки таких бляшек
найдена на поселении Kalakaca kod Beske, в объекте
101, соответствующем времени группы Босут IIIВ/
IIIC (Медовиh 1978, T.XVI, 2-4) (рис. 18,6). Именно
с этой группой связано появление на Жаботинском
поселении орнаментированных жертвенников (Дараган, Кашуба 2008, 59).
С территории восточноальпийского гальштатта известна только одна бляшка из погребения 505
Гальштаттского могильника этапа НаС2 (рис. 18,4)
(Hodson 1990, plate 36,4; Parzinger 1989, Taf. 129,22)
и еще одна бляшка была найдена в женском погребении 19а могильника Мезочат (рис.18,3) (Hänsel,
Kalicz 1987, 5-88; Kemenszei 1995, 344). Так как
никаких других находок в этом погребении больше
не было, то данное погребение относят или к поздней урненфельдеркультур, как и весь могильник (Т.
Кеменцеи), или же к более позднему времени, синхронному появлению раннескифской культуры в
Центральной Европе (Я.Хохоровски).
Металлические бляшки-аппликации из строенных кружков - отличительная черта женских погребений южногальштаттской Dolenjska- Gruppe.
Они есть в таких погребениях как Vafie, Sticna, Vinji
vrh при Smarjeta, Libna, Velike Malence, Podzemelj и
Crnomelj, Velike Malence, Velike Malence 4, Loka pri
Crnomelj gom. 1, gr.1 и gom. 1, gr. 2 (Stare 1973, 11, Sl.
4; Parzinger 1989, Tafel 44, 25; Dular 1984, 220-221.
T.1,1; 3,1; Dular 1973, 565, T.11, 3; 566, T.13, 2, 561;
Gustin 1996, Abb.6, 12) (рис. 18,1,2,5). Данные погребения относятся к ранней фазе группы Podzemelj
(Dular 1976, Tab. XIV, 4) или горизонту Stiсhna 1/
Novo Мesto 1 (Dular 1973, 572) и горизонту 4/5 по Г.
Парцингеру (Parzinger 1989, 50), что в общей схеме
периодизации Гальштатта соответствует Ha С2. В
италийской хронологии, к которой по прямым им-

97

Рис. 10. Корчаги из комплексов раннескифского времени Среднего Поднепровья. 1 –Глеваха; 2 – к. 406 Журовка; 3 – Андрушевка; 4 – Малая Офирна; 5 – Среднее
Поднепровье; 6 – к. 3 Жаботин; 7 – Трахтемировское;
8 – п. 2 Репяховатой могилы.

Рис. 11. Корчаги из комплексов восточно-альпийского
Гальштатта и южногальшаттской периферии. 1 – Kleinklein; 2 – Nove Kosariska; 3 – Langenlebarn; 4,5 – Smolenice
Molpir; 6 – Martijanec; 7,8 – Hallstatt; 9 – Brandgrab; 10
– Janiky; 11 – St.Lusia; 12 – Smarjeta (по Dobiat 1980; 1981;
Pichlerova 1969; Parzinger/Stegmann-Rajtar 1988; VinskiGasparini 1961; Kemenczei 1977; Hodson 1990; Dular 1982)

98

Марина ДАРАГАН

Рис. 12. Корчаги из комплексов восточно-альпийского Гальштатта и южногальштаттской периферии. 1 –
Gemeinlebarn (Hugel 1); 2 – Wildon; 3 – Rebensburg; 4
–Langanlebarn (Tumulus 3); 5 – Frog; 6 – Csonge. Tumulus 1; 7 – Loretto; 8,11 – Maiersch; 9 –Kleinklein; 10 – Feudwar; 12 – Паньевачки Рит (по Kromer 1958; StegmannRajtar 1992; Stjernquist 1963; Dobiat 1981; Preinfalk 2003;
Archaologie Alpen Adria 1988; Ctojuh 2004).

портам привязаны погребения с такими бляшками,
это ранняя фаза IС Sv. Lucija и фаза II С Este.
Такие бляшки в этом регионе использовались
как украшения головного убора (платка) и тогда их
находят в могильном инвентаре как отдельные золотые украшения. В других случаях они входят в
состав диадем. Во всех случаях такие бляшки выполнены из золота.
6.2. Бляшки, входящие в состав диадем из Центральной Европы. Наиболее яркой аналогией является золотая диадема из опорного для DolenjskaGruppe горизонта Sticna 2 погребения 27, могилы 48
(Gabpovec 1966, Abb.10; Gabpovec 2006, Taf.16, 17).
Аналогичные бляшки, в составе диадем известны
в ряде других комплексов этого региона - Smarjeta,
Velike Malence Sajevce при Kostanjevica (рис. 19,1,2)
(Kastelic 1960, 3-26; Knez 1974, 115-118; Stare 1973,
11, Sl. 4; Gustin et al. В 1992)12.
Бляшки из этих комплексов относятся к следующему хронологическому горизонту Stiсhna 2/
Novo Мesto 2. Эталонным комплексом этого горизонта собственно и является погребение 27, могилы 48 Sticna. Этот горизонт является транзитной
переходной стадией, охватывающей конец Ha C2 и
начало Ha Dl. По отношению к италийской хронологии он синхронен последней фазе горизонта IС и
ранней фазе IIА в Sv. Lucija и поздней фазе этапа II/
III - ранней фазе III Este (Gabpovec 1966, 24; 2000,
32-36, Taf. 17).
Бляшки, украшения головных уборов и диадем в
рамках позднегальштаттской культуры составляют
особое явление, будучи в отличие от остального инвентаря этого времени достаточно четко ограниченными, как территориально, так и хронологически.
Они встречаются в элитных женских погребениях
Dolenjska-Gruppe, появление которых также является одной из ярких особенностей этого горизонта.
Традиция их применения была распространена на
протяжении жизни не более двух поколений в рамках развитого На С2 и переходной фазы финала На
С2 - начала На D1 (Gustin 1996, 120). В рамках этих
двух хронологических периодов достаточно четко
выделяются и две типологические группы этих бляшек. Первая, более ранняя - из памятников горизонта Stiсhna 1 / Novo Мesto 1 представлена бляшками,
на которых узор выполнен в виде концентрических

12 Наряду с бляшками-апликациями из строенных кружков в этом регионе встречаются и просто треугольные
накладки. Такие украшения диадемы известны из Novo Mesto (рис. 19,3) (Тumulus 2, Grab 8) (Knez 1972, р.58; 1974,
abb.3) и погребения 114 Szazhalombatta (Holport 1985, abb. 16). Из последнего, а также синхронного ему погребения
117 происходят и формы керамики, - корчаги, миски, черпаки, - аналогичные представленным, например, в
кургане Глеваха (Holport, 1985, abb. 13, 2; 14, 1,8).Все они датируются рубежом На С2 –D1 (Holport 1985, 37).
Важно акцентировать внимание и еще на одной занятной аналогии. В погребении 114 Szazhalombatta были также
псалии из кабаньих клыков, украшенных металлическими накладками, с тисненным орнаментом, состоящим из
зигзагообрзной полосы, образующей в противоположные стороны треугольники (Holport 1985, abb.15; Patek 1993,
Abb. 107). Абсолютные аналогии им имеются в южной гробнице кургана 1 Краснознаменского могильника (Петренко
2006, табл. 47, 17). (рис. 17,1.2). Еще одна аналогия - в погребении 278 Este, Veneto (Gleirsher 2007, ris. 5).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

99

Рис. 13. Типы металлических аппликаций на сосудах из восточноальпийской зоны. 1 – Langenlebarn; 2 – Wildon, Velem-St.Vid, Szazhalombatta, Hugel 75; 3 – Nove Kosariska; 4 – Gemeinlebarn (Preinfalk 2003; Pichlerova 1969; Egg 1996).

колец. Этому типу соответствуют и бляшки из погребения 505 Гальштатта. Относятся они ко времени этапа На С2. Вторая группа – это бляшки, входящие в состав диадем, с тисненым орнаментом по
ободку. В рамках Dolenjska-Gruppe они датируются
переходом На С2 / На D1. Этой группе соответствуют и бляшки из погребения 31 из Szentes-Vekerzug,
погребения 7 могильника Блай (рис. 20,II:2,4)
(Vasiliev 1970, 53-55; 1972, Taf. VIII,3-5; IX). Эти
комплексы не имеют самостоятельной датировки и
традиционно датируются в пределах конца VII в. до
н.э. – первой половины VI в. до н.э. К этой разновидности относятся и бляшки из кургана 6 Кажвана.
В данном погребении имеется также сероглинянный черпак, а также зеркало с центральной ручкой
на столбиках, что позволяет его датировать не позднее конца VII в. до н.э. (рис. 20,1) (Кашуба, Дараган,
Левицкий 2010, 29-48), что, вероятно, должно быть
справедливо и для погребений из Векерцуг и Блаж.
Абсолютно очевидно, что рассматриваемые
бляшки из Среднего Поднепровья морфологически

и стилистически примыкают к более ранней группе бляшек Dolenjska-Gruppe времени развитого На
С2 (рис. 21). Ни в одном раннескифском комплексе
Среднего Поднепровья бляшки с тисненым орнаментом по ободку не обнаружены. Но они известны
здесь в более позднее время в V-IV в. до н.э. (Фиалко 2006, 69). И встречаются как в степном, так и
лесостепном регионе (погребение в к. 2 у с. Яблоновка, к. 402 у с. Журовка, погребения 3 Казенной
могилы и т.д.) (Петренко 1967, 92-99, табл. 19,1417), и восточнее в Подонье (Частые курганы, Мастюгино, Дуровка).
Таким образом, все аналогии, как для традиции
металлических аппликаций на посуде, типологии
посуды, так и бляшек - украшений головных уборов,
указывают на время этапа На С2 и переходной фазы
На С2 / На D1. Центральноевропейская /гальштаттская схема хронологии, к которой, так или иначе,
привязаны все группы начала раннего железно века
Европы, за последние годы претерпела некоторые
изменения. В настоящее время идет коррекция и

100

Марина ДАРАГАН

уточнение как схемы периодизации Гальштатта, так
и абсолютной хронологии. В абсолютных датах начало На D1, равно как и его длительность для разных регионов Центральной Европы устанавливается различно. Как видно из синхронистической таблицы для позднегальштаттского и раннелатенского
времени, приведенной в работе Д. Краузе (Krausse
2006, Abb. 28), если для одних регионов начало
На D1 относится ко времени около 620 г. до н.э. и
ранее, то для других - около 600 г. до н.э. В одной
из последних схем хронологии предложенной М.
Тракселем, начало На D1 отнесено уже ко времени
от 650 г. до н.э., хронология этапа На С2 (при трехфазовом делении) определяется в рамках 720-650 гг.
до н.э. (Trachsel 2004, 151, Abb. 84). Но прямой перенос этих дат на региональные колонки центрально и восточноевропейских памятников требует
предельной осторожности. Колонка с уточненными
датами может быть корректна для одного региона,
но при этом неизвестно, как и насколько она сопоставима с другими, смежными колонками - общей
обновленной схемы синхронизации региональных
колонок памятников начала раннего железного века
Европы пока не существует. Для привлеченных в
работе памятников восточноальпийского гальштатта и южногальштаттской периферии (большая часть
из которых является эталонными и имеет привязку
также к схеме италийской хронологии) мы можем
вполне уверенно говорить о диапазоне 670-620 гг.
до н.э. Рассмотренные в работе памятники финала
горизонта Жаботин III и постжаботинского горизонта Среднего Поднепровья также в целом соответствуют этому диапазону. Ныне можно говорить,
что наиболее поздние из них (типа погребения 2 Репяховатой могилы) не переживают рубеж VII в. до
н.э. (Дараган 2010, 175-197).
7. Для рассматриваемого отрезка времени фиксируются параллели в памятниках раннескифского
времени Украинской Лесостепи и Гальштатта и по
другим категориям материальной культуры. А для
территории Среднего Поднестровья в ряде случаев речь идет и о прямых импортах (Daragan 2009,
127-128). Обратим внимание на те из них, которые
являются обязательными для рассмотренных нами
женских погребений, в том числе и с бляшками-аппликациями.
7. 1. Бусы. Характерной особенностью женских
украшений одежды этого горизонта являются шейные и нагрудные украшения, состоящие из наборов
бус разных видов и типов, сделанных из стекла и
камня. Бусы состояли из нескольких низок, расположенных ярусно друг над другом. Композиционно каждая из них имеет отличия по составу и цветовой гамме. Также бусы входили в состав низок,

Рис. 14. Корчаги из комплексов восточно-альпийского
Гальштатта. 1-3 – Gniebing, Hugel H u.F; 4 – Kleinklein;
5 – Rabensburg; 6 – Niederfellabrunn, Sütto; 7 – Maiersch, Grab 38; 8 – Krennach, Hugel 1; 9-10 – Rabensburg
(по Eibner 2002).

одевавшихся и на руки. Бусы - это практически
обязательный элемент инвентаря погребений рассматриваемой группы раннескифского времени и
Украинской Лесостепи, и синхронных их памятников Северного Кавказа. На данном уровне изучения
этой категории материала, объединяющими и для
Кавказа и Украинской Лесостепи выступают раковины-каури, входящие в состав бус (Бруяко 1999)
и конические бусины-розетки, являющиеся категорий переднеазиатского импорта. К последнему,
вероятно относятся и биконические бусы с рубчиками (Рябкова 2010, 178-188). Но такая общность
плохо прослеживается для стеклянных, гагатовых,
янтарных, сердоликовых и других бус. По данным
Л.Клочко для янтарных бус (из погребений Синявка
100, Бобрица 35, Журовка 407, Гуляй-город), предполагается западное происхождение (Klochko 2009,
415-438). Вероятно, общий источник мог быть у т.н.
пастового бисера. Он весьма разный и бывает следующим: круглым уплощенным, гладким из темнокрасной пасты, зеленой пасты, светлой пасты, светло-голубого, светло-зеленого и коричневого цветов,
а также цилининдрическим с нарезками (от двух до
пяти) (рис. 3,13)13. Особенностью среднеднепровских ожерелий являются входящие в них кольцеподобные бусины из голубого непрозрачного стекла, украшенные поперечными желтыми полосами, коричневого непрозрачного стекла с желтыми
кружками, круглые бусины из коричневого стекла

13 Пастовый и фаянсовый бисер входит и в состав ожерелий погребений Келермесского могильника (Галанина 2006,
Ил. 45).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

с синими и желтыми кружками, из светло-синего
непрозрачного стекла, украшенные волнистой белой линией, обвивающей корпус, и поперечными
короткими полосами желтого цвета, проходящими
посредине бусины, бочкоподобные ребристые бусины из темно-коричневого стекла, украшенные
тремя поперечными полосами желтого цвета, а также большая группа цилиндрических бус с бородавчатыми выступами (рис. 1,I:1,II:1; 5,II:1-21). Складывается впечатление, что таких бус нет в памятниках раннескифского времени Северного Кавказа14.
Но они типичны для гальштаттских памятников, в
первую очередь их южной, балканской периферии.
Это в первую очередь уже «знакомые» нам женские
погребения Dolenjska-Gruppe с головными уборами, украшенными бляшками-аппликациями. Многочисленные низки бус обнаружены в погребениях
Стичны (Stična). Как правило, это стеклянные и янтарные бусы. Особо характерны синие бусы с белой
волной, а также и других цветов – желтые, зеленые,
голубые, белые с волной желтого цвета (например,
Gomila 48, grob 8, Gomila 48, grob 26). Встречаются
также и цилиндрические с бородавчатыми выступами, и глазчатые бусы (Gomila 48, grob 9). Преобладают янтарные бусы, из которых, как правило,
состоит одна из низок, а также пастовые – белые,
синие и желтые. Нередки круглые бусины с тремя
концентрическими кружками (Gabrovec 2006). Подобные бусы типичны и для других погребений
группы Долениско (Dular 2003). Типичны такие
бусы и для памятников восточноальпийского гальштатта этого отрезка времени (см. сводку и анализ – в Glasperlen der Vorrömischen Eisenzeit 1985;
1987). А в погребениях эпонимного гальштаттского могильника представлены бусы из стекла и янтаря (G 121, 136, 196, 210, 220, 221, 234, 310, 343)
(Hodson 1990). В погребениях из Фрог есть также
бусы из янтаря, синего и желтого стекла (Tomedi
2002, 201-205, Teil 3,5). Есть такие бусы и погребениях Sopron-Burgstall (Patek 1981, 93-104). Традиция производства ряда типов бус относится еще ко
времени культуры Урненфельдер (Haevernick 1978,
145-157; Venclova 1990).
Бусы, являющиеся абсолютными аналогиями «нашим», на памятниках восточноальпийского
Гальштатта и южногальштаттской периферии на
Балканах есть в комплексах этапа На С2, хотя встречаются они здесь и в более ранне время. Многие
варианты глазчатых и рубчатых бус известны еще с
микенского времени, и продолжают использоваться и позже. Дата в рамках На С2 подтверждается в
том числе, и совместной находкой в погребении №
1 некрополя Джурджулешть ожерелий, состоящих
из пастового бисера и различных типов стеклянных
бус, в том числе овальных и цилиндрических, укра-

101

Рис. 15. I – Сосуды орнаментированные узором «песочные часы» 1 – Трахтемировское городище; 2 – курган Глеваха; 3 – курган Синявка 100; 4,7 – Басарабь; 5
– Босут; 6 – Sopron 147; 8 – Prachting, hugel 58; 9-12 –
Kirchenreinbach; и миски с отогнутым наружу краем,
украшенные треугольниками; 13 – Андрушевка; 14 – Журовка 406; 15,16,18 – Nove Kosarika; 17 – Stаtzendorf (Ковпаненко 1967; 1981; Тереножкин 1954; Воронцов 1991;
Guma 1993; Medovich 1978; Pichlerova 1969; Eibner 2002);
II – Сосуды из погребения 147 могильника Sopron (1-10);
11 – Ijdileni-Frumusita (по Patek 1981; Brudiu 1997, Fig.3).

14 «Впечатления» основываются на опубликованных материалах.

102

Марина ДАРАГАН

Рис. 16. Корчаги с каннелированно – валиковым узором из городищ раннескифского времени Украинской
Лесостепи и восточноальпийского Гальштатта. 1,4,5,7 – Stаtzendorf; 2-3 – Gemeinlebarn; 6 – Langenlebarn; 8-10 –
Wildon (по Rebay 2006; Szombathy 1903; Daim 1976). 11,12,15,19,20 – Немировское городище; 13 – Севериновское
городище; 14,16,17,21 – Трахтемировское городище; 18 – Захарейкова могила (по Смирнова 1961; 2001; Ковпаненко
1967; Ильинская и др. 1980).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

Рис. 17. Псалии из клыков. 1 – Красное Знамя, курган
1, южная гробница (по Петренко 2006, Табл. 47,17); 2 –
погребение 114 Szazhalombatta (по Holport 1985, Abb. 15;
Patek 1993, Abb. 107).

шенных волнистой белой линией, бочкоподобных
ребристых бусин, раковин каури и фибулы с приемником в виде беотийского шитка (тип Глазинац
II). В этом же погребении есть серьги- заушницы
(Leviţki, Haheu 1999, 121-134). В круг синхронных
погребений входят также погребения из могильника Трестиана, где также есть фибула, Чимбала,
а также погребение 5 могильника Мэришелу, где
присутствует фибулы, зеркало на столбике и бусы
(Бруяко 2005, 195). Данные фибулы имеют широкую дату в рамках VII в. до н.э. с приоритетом на

103

середину-вторую половину VII в. до н.э. (Бруяко
2005, 195).
7.2. Булавки с грибовидной шляпкой, круглым в
сечении стержнем, орнаментированным группами
спиральных нарезок, между которыми находятся
расширения, имеющие округлую, овальную или
биконическую форму. Такие булавки найдены в
подавляющем большинстве погребений этого времени (Синявка 100, Бобрица 35, Глеваха, Журовка
407, Перепятиха, Андрушевка, Репяховатая могила, погр. 1,2). Они находились возле или под черепом погребенных (рис. 22,9). Вероятнее всего, ими
скрепляли сзади волосы или головной убор. Такие
булавки преимущественно бронзовые, но есть и золотые (Синявка 100). Эти булавки являются одной
из инноваций постжаботинского горизонта. В более
ранне время их нет. В различных вариациях подобные булавки типичны для европейских памятников
начала раннего железного века. А наиболее близкие
аналогии обнаруживаются на Балканах (Jacobsthal,
1956). Очень много подобных булавок в северной
Италии и Словении (Nadeln mit geschwollenem Hals)
(Carancini 1975, Taf. 41, 1128-1248, Taf. 42-44). В погребениях начала раннего железного века Балкан на
территории нынешней Македонии есть практически идентичные нашим находки булавок с нарезками (Videski 2007, 211-214). Близкие аналогии им
есть и в святилище Олимпии (Philipp 1981, Taf. 1,2)
(рис. 22,1).
7.3. Серьги-заушницы. Также к характерным
женским украшениям, рассматриваемых погребений относятся серьги-заушницы. У них округлый
щиток, напоминающий по форме шляпку гвоздя
или гриба и S-видно или петлевидно изогнутая,
круглая в сечении, дужка. В.Г. Петренко по форме
шляпки различает четыре варианта (Петренко 1978,
21,24). Сделаны такие серьги из электра, золота,
бронзы и железа. В.Г. Петренко отметила факт концентрации находок таких серег преимущественно
на памятниках раннескифского времени Правобережья и Западной Подолии и их возможное западное
происхождение (Петренко 1978, 25). Аргументы
в пользу западного происхождения таких изделий
приведены в работе Л. С.Клочко (Клочко 2007, 8789)15 и дополнены Б. Полит, аналогиями из лужицкой и тарнобжегской культур (Полит 2010, 356-362).
Такие серьги типичны для всех стадий высоцкой и
лужицкой культур (Klosinska 2005, 182-183, ris.15;
Gawlik 2005, ris. 2,h,I,n,o,u,w,x,y; 3). Примечательно, что по данными спектрально анализа сережки–
заушницы из Перепятихи отлиты из металла западного происхождения (Скорый 1990, 36, прил. 3, №
6-7). Аналоги некоторым из типов серег-заушниц

15 Существует также концепция их происхождения с территории Сибири (ирменская культура – А.И. Тереножкин)
или, собственно из Северного Причерноморья, откуда они попали и на территорию ирменской культуры (Чемякина
2007, 145).

104

Марина ДАРАГАН

Рис. 18. Бляшки–аппликации из погребений южногальштаттской периферии и альпийского Гальштатта. 1 – Crnomelj,
gom.1; 2 – Velike Malence; 3 – Mezochat; 4 – Hallstatt, 505; 5 – Crnomelj, gom.1, grob.2; 6 – Beska Kalakaca (Dular 1984,
Guštin 1994; Hänsel, Kalicz 1987; Medovich 1978; Hodson 1990)

также есть в святилище Олимпии (Mallwitz 1981,
Taf. 41-42).
7.4. Браслеты со змеиными головками на концах. Такие браслеты из курганов Журовка 407 и
Малая Офирна на окончаниях головок имеют орнамент в виде косого креста между группами продольных линий. Типичны в это время и такие же
неорнаментированные браслеты (городища Тараща,
Трахтемировское). В.Г. Петренко предполагала их
фракийское происхождение (Петренко 1978, 53).
Прямые аналогии им также есть в святилище Олимпии (Mallwitz 1981, Taf. 52-55)16 (рис. 22,6.7).
8. Аппликации в виде грифонов из Перепятихи17.
Это изображения ушастых орлиноголовых грифонов в профиль. У грифонов развернутые крылья,
хищно раскрытый клюв с высунутым языком, вер-

тикально торчащие уши и шишковидный выступрог на голове, на шее показаны локоны. У них также
поднят хвост, разведены для упора мощные передние лапы (рис. 23,1). Аппликации сделаны из тонкого листового золота (8 экз.) и серебра (1 экз.) в технике штамповки или тиснения на рельефной матрице (Скорый 1990, 38 и сл.). Такого рода грифонов
относят к раннегреческим, хотя очевидно, что данный образ сложился в раннегреческом искусстве на
базе долговременной переднеазиатской традиции
(Канторович 2010, 198-199). В рамках раннескифских памятников ближайшие аналогии есть в Келермессе (Канторович 2010, 199). Подобного рода
грифоны - распространенный сюжет и в ранней греческой вазописи. При этом фрагмент античного сосуда с изображением грифона, относящийся к этапу

16 В числе иного инвентаря к предметам сопоставимым с западом, относятся также наконечники копий с имитацией
кольцевой обмотки на основании втулки. В Среднем Поднепровье они есть в курганах Малая Офирна, к. 453 у с.
Макеевка, к. 406 Журовка и в п. 2 Репяховатой могилы (Полін 1987, табл. 1). Ближайшие аналогии таким копьям
известны на территории Словении на памятниках южной гальштаттской периферии, входившей в Dolenjska-Gruppe второй половины VII в. до н.э. (Gabrovec 2006). Есть аналогии в Западной Венгрии – Grab 33-34 Halimba-Cserec
времени На С2 (Patek 1989, Abb. 72).
17 Также в связи с западным влиянием остается открытым вопрос с появлением ряда новаций в погребальном
обряде. Та же Перепятиха рассматривается как памятник западного круга (Бессонова 1994, 168-171). С.С. Бессонова
отмечала: «Некоторые находки из Перепятихи обнаруживают аналогии среди древностей культур раннего и
среднего гальштата Карпато-Подунавья. Это, прежде всего, фрагмент железного втульчатого орудия, названного
в отчете остатками «железной секиры или бердыша» и реконструированного как однолезвийное орудие с сильно
расширяющимися концами лезвия. (Древности 1846, табл. VI,6). Судя по узкой втулке, это орудие не могло быть
топором. Скорее всего, это двулезвийная секира типа Лабриса. Подобные находки хорошо известны в некрополях
7-6 вв. до н.э. на территории Венгрии и Румынии, Югославии (некр. Ромайа), Албании, несколько иного типа в
Этрурии. Другая находка – тонкий четырехгранный наконечник копья « в виде рогатины» (Каталог выставки XI
АС, 1899). Наконечники копий с граненой втулкой довольно хорошо известны в древностях Карпато-Подунавья
поздней бронзы. 10 экземпляров дротиков с четырехгранным стержнем происходят из к. 1 некрополя Ромайа,
причем в обоих случаях они найдены вместе с лабрисами (в одном случае концы дротика изогнуты и заострены).
Фрагмент большого железного ножа из Перепятихи также находит аналогии в могильнике Фериджеле, где такие
ножи относятся к иллирийским типам. Заслуживает внимание тот факт, что почти во всех архаических курганах
Киевщины (Перепятиха, Малая Офирна, Щучинка, Триполье) найдены секиры или топоры различных типов, виды
оружия, нехарактерные для Правобережья. Причем в Малой Офирне вместе с секирой найден железный плоский
топор с крылышками (аналогичное Перебыковцы и Старшая Могила)» (Бессонова 1994, 168-171).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

Mil A Ib (660-630 гг. до н.э.) (Kerschner, Schlotzhauer
2005, 1-56)18, был обнаружен в жилище № 24 Трахтемировского городища (Ковпаненко 1968, рис. 9).
Но, ближайшие аналогии грифам из Перепятихи
обнаруживаются на Балканах, например, в святилище Олимпии, где есть их полнофигурные изображения. Например, в сходной позе изображен
грифон на бронзовом рельефе из Олимпии. Этот
монументальный памятник, сохранившийся почти
на метровую высоту, был украшением огромного
бронзового сосуда или частью рельефного фриза.
Изображена грифон- самка, кормящая маленького
грифончика (рис. 23,2). Датируется данный рельеф
серединой-второй половиной VII в. до н.э. К числу ближайших аналогий относятся также и литые
бронзовые фигурки грифонов (рис. 23,3.4) этого же
времени. Акцентирую внимание на такой массовой
категории находок из Олимпии, как котлы с протомами грифонов по краям, вероятно, созданные коринфскими мастерами (Herrmann, 1979). Такие же
грифоны в значительном числе найдены на Самосе
(Gehrig, 2004) и в Эфесе (Klebinder-Gauß 2004, 150160, Taf. 77-82). Подобные изображения грифонов
появляются в конце VIII в. до н.э. и исчезают к началу VI в. до н.э. (рис. 23,6.7). Наиболее типичны
они для периода 680-620 гг. до н.э. В рамках VII в.
до н.э. прослеживаются и существенные изменения
в их изображении. По типологии протом грифонов
VII в. до н.э., разработанной по находкам из Олимпии Х.-В. Херманном (Herrmann 1979, 146-155), и У.
Гехрих и Г. Шнейдер для Самоса (Gehrig, Schneider
2004), наиболее подобные грифонам из Перепятихи
группы «Rundkopf», «Monumentale I-II» датируются
670-640 гг. до н.э. (Gehrig, Schneider 2004, 171-175,
Abb. 12).
Аналогии в святилище Олимпии имеют и некоторые другие вещи. Это т.н. топорики-лабрисы.
Такой топорик входил в состав браслета–повязки
из погребения 1 Репяховатой Могилы (рис. 22,1). В
ожерелье-браслет входили разные вещи: три крупные биконические бусины из горного хрусталя (размерами 1,5 х 0,9 см), просверленный зуб собаки,
костяная пронизь, три пастовые боченковидные
желтоватые бусины (0,9 х 0,5 см), кусок челюсти
животного (предположительно дикой кошки), крупная раковина каури и железный предмет в виде лабриса (длина 4 см, у концов ширина 1,5 см, в перехвате 0,7 см) (рис. 22,2) (Ильинская, Мозолевский,
Тереножкин 1980, рис. 4,2). Очевидно, что ряд предметов этого «браслета» имели значение амулетовоберегов. Относится это, безусловно, и к т.н. лабрису. Еще один такой «лабрис» найден на Ягорлыке
(Островерхов 1981, рис. 6,12). В VII в. до н.э. значительное число различных типов таких предметов
найдено в святилище Олимпии (рис. 22,3). Часть из
18 Искренне признательна У. Шлоцхауэру за определения.

105

Рис. 19. Бляшки – украшения диадем из погребений южногальштаттской периферии – 1 – Smarjeta; 2 – Stichna;
3 – Novo Mesto (по Stare 1973; Knez 1974; Gabrovec 2006).

106

Марина ДАРАГАН

Рис. 20. Бляшки–украшения головных уборов/диадем из памятников Подунавья и Прикарпатья. 1 – Кажвана; 2 –
Szentes-Vekerzug, Grab 31; 3 – Chotin I-A; 4 – Blaj (Кашуба и др. 2010; Vasiliev 1972; Chochorowski 1985).

них рассматривается как подвески, другие - как вотивные предметы (Philipp Hanna 1981). Обширный
круг аналогий таким предметам имеется на Балканах (Kilian-Dirlmeier 1979, Taf. 21, 348-356). Подобного рода топорики известны как из погребений
(украшения одежды), так и из сакральных мест (D.
Mitrevski 2007, 443-450; Александров и др., 2008,
283-287; Videski 2007, 211-214) (рис. 22,4.5). Также
важно указать и на еще одну аналогию, а именно
кабану, изображенному на столбике зеркала из Бобрицы 35, также ближайшее соответствие имеется в
Олимпии (Philipp 2004, Taf. 78) (рис. 22,10.11).
Олимпия с оракулом Зевса – одно из самых
популярных и почитаемых святилищ Древней
Эллады. Олимпия имела всеэллинское значение
в Греции и в полном смысле интернациональное,
международное. Существование Олимпии как
культового центра уходит в глубокую древность.
Заметное развитие святилище получило в VIII в.
до н.э. в связи с Олимпийскими играми. В архаическую Олимпию поступала продукция не только
греческих городов Балканского полуострова и ко-

лоний, стремившихся сохранить связь с метрополией, но и варварские изделия. На этом фоне, кроме вышеприведенных параллелей, показательны,
например, и находки в святилище двухлопастных
и трехлопастных раннескифских наконечников
стрел (Baitinger 2001, Taf. 4,8.9), характерных в
Северном Причерноморье исключительно для памятников рассматриваемого горизонта середины –
второй половины VII в. до н.э.
9. О женских погребениях середины-второй
половины VII в. до н.э. Среднего Поднепровья. Как
уже отмечалось все документированные случаи погребений со строенными бляшками-аппликациями
связаны с женскими погребениями. При этом для
таких комплексов как Синявка 100 и Бобрица 35,
Журовка 407, речь идет о центральных женских погребениях (Ганина 1960, 96-104). Знатное женское
погребение было и в кургане Перепятиха (Скорий
1990, 43). Для других парных погребений, с сохранившимся выразительным «мужским» инвентарем
(предметы вооружения и конского снаряжения), мы
не знаем статуса и ранга погребенных, и считать

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

107

Рис. 21. Синхронизация типов бляшек из Украинской Лесостепи, Центральной и Юго-Восточной Европы.

женские погребения сопровождающими при мужских однозначно никак нельзя. Все может быть и,
наоборот19. Во всех случаях это погребения под насыпями больших курганов, в сложных камерных
погребальных сооружениях, часто с дромосом20 т.е.,
в Среднем Поднепровье в районе середины VII в. до
н.э. совершаются, в том числе и основные женские
захоронения. Женщины были наряжены в головной
убор с аппликациями (1), сзади у них волосы или
головной убор были скреплены шпильками опре-

деленного типа, с грибовидной шляпкой, круглым
в сечении стержнем, орнаментированным группами
спиральных нарезок, бронзовыми или золотыми (2),
имели серьги–заушницы (3), на руках – браслеты с
окончаниями в виде змеиных головок. Они также
были увешаны огромным количеством бус, основу
которых составлял бисер разных цветов, а также
масса других из разных камней, в первую очередь
янтаря, очень интересно обработанного, и других из
стекла и драгоценных и полудрагоценных камней.

19 Существует мнение Б. Тержан и А.Хельмут о том, что женщины в таких погребениях являются скифскими
женщинами–амазонками, и соответственно появление, например, бляшек-аппликаций в на западе можно считать
следствием скифской экспансии туда (Terzan, Hellmuth 2007, 154 и сл.; Terzan 2009, 47-48). Это притом, что, например,
в Dolenjska-Gruppe, типичные раннескифские индикаторы в виде триады – не проникли. У меня не вызывает
сомнений именно «западное», происхождение такого рода убранства. И соответственно инородное появление этой
традиции в «нашей» среде. В рамках т.н. «раннескифского мира» мы наблюдаем такого рода убор исключительно на
территориях, в той или иной степени подверженных именно западному влиянию. Если бы это был типично скифский
элемент мы, как минимум, наблюдали бы его на Северном Кавказе.
20 Обращает на себя внимание, что наиболее крупные курганы – Глеваха, высотой до 15 м, Перепятиха, высотой 11
м, Иванковичи, на момент раскопок около 7 м, Малая Офирна, высотой до 4 м расположены на северной границе
памятников раннескифского времени Среднего Поднепровья сравнительно близко друг от друга.

108

Марина ДАРАГАН

Рис. 22. Лябрисы-вотивы: 1-2 – Репяховатая могила,
погр.1; 3 – Олимпия; 5 – Македония (по Philipp 1981;
Kilian-Dirlmeier 1979; Mitrevski 2007; Videski 2007). Браслеты: 6 – Олимпия (по Mallwitz 1981); 7 – Среднее Поднепровье (Малая Офирна, Журовка 407; Тараща). Булавки: 8 – Олимпия (по Philipp 1981); 9 – Среднее Поднепровье (Глеваха, Андрушевка, Перепятиха, Журовка 407,
Тараща); Изображение на ручке зеркала из кургана 35
Бобрицы – 10 и 11 – Олимпия (по Philipp 2004).

Бусы были и на груди и на руках (4). Безусловно,
для разных погребений есть свои нюансы, но, по
сути, эталон выглядел именно так, а значит женщины Среднего Поднепровья в середине VII в. до н.э.
придерживались определенного стандарта в одежде. Эти женщины, безусловно, также имели определенный статус (правящий род, жрицы и т.д.).
Весь рассмотренный материал компактен и узкохронологичен, он производит впечатление фактически одноразового выплеска. Все детали такого
женского убранства имеют прямые аналогии на западе преимущественно на Балканах, а более узко
для головного убора и бус в Dolenjska-Gruppe (Словения). Показательными, на мой взгляд, являются
и аналогии из святилища в Олимпии. В DolenjskaGruppe женщины, погребенные с головными уборами, украшенными золотыми бляшками в виде
строенных кружков (и конечно, с булавками, серьгами, бусами, но также и фибулами) принадлежали
к элите того времени. При этом золото находилось,
как правило, в могилах, которые указывают и помимо золота по убранству костюма и выразительности и богатству другого инвентаря на выдающуюся
позицию погребеных людей (Sticna, Libna, Sajevce,
Vehke Malence, Loka pri Crnomlju). Считается, что
элита того времени играла также важную роль в
сфере культа, а женщины, погребенные в головных уборах с аппликациями из строенных бляшек,
были также жрицами. В их погребениях нередки,
в том числе и особенные культовые сосуды (спаренные сосуды, керносы) (Gustin, Preloznik 2005,
127). Можно отметить и такой момент. Как минимум в двух могилах золотое убранство намеренно
повреждалось. Характерно, что в области южногальштаттской периферии такие погребения, как и
на территории Среднего Поднепровья, были также
«эпизодом» характеризующим время этапа На С2
– рубежа этапов На С2 / На D1. Уже на этапе На D
произошли изменения в социальной структуре общества, и такие погребения исчезли. Это же время
- финал ряда северных групп восточноальпийского Гальштатта (групп Kleinklein-Martijanec-Kaptol,
Kelenderberg и др.). Т.н. «княжеские погребения»,
сконцентрированные в VII в. до н.э. в основном,
на западе восточногальштаттской области, к VI в.
до н.э. перемещаются на запад. Для VI в. до н.э.
наблюдается увеличение числа «княжеских» комплексов, концентрирующихся в районе пересечения границ Германии, Франции и Швейцарии, и
отражающих территориальное выделение многочисленных княжеств-вождеств, иногда занимающих относительно небольшую площадь. Характерно также, что в рамках Dolenjska-Gruppe конец
VII в. до н.э. это также и финал для ряда поселений
(Gustin, Preloznik 2005, 128).
Акцентируем внимание на тех изменениях в
гальштаттской культуре и в культуре Украинской

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

109

Рис. 23. Грифоны. 1 – Перепятиха; 2-6 – Олипмия, Самос; 7 – Эфес (по Herrmann 1979; Klebinder-Gauß 2004; Gehrig,
Schneider 2004).

Лесостепи в раннескифское время, которые являются для них общими. Как и в Украинской Лесостепи, становление гальштаттской культуры этапа На С2 сопровождается появлением инноваций
в погребальном обряде, а именно выделением
элитных погребений, отражающих формирование нового социального расклада в этом регионе.
Отличительная черта проявившейся социальной
стратификации южногальштаттской DolenjskaGruppe – появление элитных женских погребений
при отсутствии мужских, что свидетельствует, безусловно, о высоком статусе женщин и их роли в
обществе. Именно в этот отрезок времени и именно в женских погребениях часто используются
престижные золотые изделия. В рамках Dolenjska-

Gruppe в позднем VIII и VII вв. до н.э. также начинается строительство укрепленных городищ
(Gabrovec 1966; Dular 2003).
Изложенные данные отчетливо демонстрируют
направление контактов и связей в середине - второй
половине VII в. до н.э.
Представляется важным, что при фиксации похожих явлений, при некоторых различиях в деталях,
наблюдается значительное совпадение ритма в развитии основных характеризующих черт в культурах
Гальштатта и культуре раннескифского времени
Украинской Лесостепи. Принципиальное значение
имеет также исчезновение археологического проявления элитарных захоронений к концу VII - началу
VI в. до н.э. в обоих регионах.

110

Марина ДАРАГАН

Библиография

Бандрівський 2009: М. Бандрівський, Новий ритуальний об’єкт часів скіфської архаїки зі Швайківець біля Чорткова на
Тернопільщині (попередне повідомлення). Взаємозв’язки культур епох бронзи і раннього заліза на території Центральної
та Східної Європи (Київ-Львів 2009), 202-220.
Берестнев 1994: С.И. Берестнев, Раскопки Купьевахского курганного могильника. Древности 1994 (Харьков 1994), 186-187.
Бессонова 1994: С.С. Бессонова К вопросу об этнокультурной специфике кургана Перепятиха. Древнейшие общности
земледельцев и скотоводов Северного Причерноморья V тыс. до н.э. –V в. н.э. (Тирасполь 1994), 168-171.
Безсонова, Романюк 2004: С.С. Безсонова, В.В. Романюк, Поселення скіфського часу на території м. Тараща. Археологія
2, 2004, 90-102.
Бобринской 1901: А.А. Бобринской, Курганы и случайные археологические находки близ местечка Смелы, Т. 3 (СанктПетербург 1901).
Бойко 2004: Ю.Н. Бойко, Вишенка-2- новый чернолесско-жаботинский памятник в Среднем Побужье. Древности 2004
(Харьков 2004), 238-259.
Бруяко 1999: И.В. Бруяко, Молюски семейства Cyprea и памятники раннескифской эпохи в Восточной Европе. Проблемы скифо-сарматской археологии Северного Причерноморья (Запорожье 1999), 47-54.
Бруяко и др. 2005: И.В. Бруяко, А.В. Субботин, Л.В. Субботин, Открытие могильника эпохи среднего гальштатта на территории посада городища Картал в 2004 г. Археологічні дослідження в Україні 2003-2004 рр. (Запоріжжя 2005), 70-73.
Воронцов 1991: Д.О. Воронцов, Отчет о раскопках кургана у пгт. Андрушевка Житомирской области в 1991 г. НА ИА
НАНУ (Киев1991).
Ганина 1960: О.Д. Ганина, О женских захороненнях в парных погребениях скифского времени. Записки Одесского археологического общества, том I (34) (Одесса 1960, 96-104.
Дараган, Снытко 2008: М.Н. Дараган, Н. Снытко, Восточно-альпийский гальштатт и раннескифские (РСК-3) памятники
Среднего Поднепровья: поиск хронологических реперов. История и практика археологических исследований (СанктПетербург 2008), 303-306.
Дараган 2007: М.Н. Дараган, Пространственно-временной анализ погребений начала раннего железного века Днепровской Правобережной Лесостепи. Античный мир и варвары на юге Украины и России (Запорожье 2007), 124-142.
Дараган 2010а: М.Н. Дараган, Геоинформационный анализ трансформации поселенческих структур в начале раннего
железного века в Среднем Поднепровье: cостояние проблемы и перспективы исследования. Археология и Геоинформатика, вып. 6 (Москва 2010).CD-ROM.
Дараган 2010б: М.Н. Дараган, О датировке амфоры из погребения № 2 Репяховатой Могилы. АМА 14 (Саратов 2010),
175-206.
Дараган, Разумов, Бондарь 2010: М.Н. Дараган, С.Н. Разумов, К.М. Бондарь, Исследования на Жаботинском поселении
раннего железного века в Среднем Поднепровье. Археологічні відкриття в Україні 2008-2009 р. (Київ 2010).
Дараган, Кашуба: Дараган М.Н., Кашуба М.Т. Аргументы к ранней дате основания Жаботинского поселения. Revista
Arheologica, vol. IV, nr. 2 (Chişinău 2008), 40-73.
Кашуба, Дараган 2009: Кашуба М.Т., Дараган М.Н, «Чудесные знаки» гальштаттского периода в юго-восточной Европе
и северном Причерноморье: 1. Мальтийский крест. In: Studia Archeologiae et Historiae Antiquae (Chisinau 2009), 65-86.
Древности 1846: Древности, изданные Временной комиссией для разбора древних актов (Санкт-Петербург 1846).
Іллінська 1972: В.А. Іллінська, Золоті прикраси скіфського архаїчного убору. Археологія 4, 1972, 73-79.
Ильинская и др. 1980: В.А. Ильинская, Б.Н. Мозолевский, А.И. Тереножкин, Курганы VI в. до н.э. у с. Матусов. Скифия
и Кавказ (Киев 1980), 31-64.
Ильинская 1975: В.А. Ильинская, Раннескифские курганы бассейна р. Тясмин (Киев 1975).
Канторович 2010: А.Р. Канторович, Истоки и вариации образов грифона и грифоноподобных существ в раннескифском
зверином стиле VII-VI вв. до н.э. Археологический альманах, № 21. Изобразительное искусство в археологическом наследии. (Донецк 2010), 189-224.
Кашуба 2008: М.Т., Кашуба, «Скифы и Гальштатт» А.А.Спицына в современных исследованиях по Северному Причерноморью. История и практика археологических исследований (Санкт-Петербург 2008), 56-61.
Кашуба и др. 2010: Кашуба М. Дараган М., Левицкий О., Технологические новшества раннего железного века: перспективы изучения ранней гончарной сероглиняной керамики Восточного Прикарпатья. RA V, 2, 2010, 28-61.
Клочко 2008: Л.С. Клочко, Жіночі головні убори племен Скіфії за часів архаїки. Музейні читання (Київ 2008), 23-41.
Клочко 2007: Л.С. Клочко, Цвяхоподібні сережки передскіфського та скіфського часу. Ранній залізний вік Євразії. До
100-річча від дня народження О.І.Тереножкіна (Київ-Чигирин, 2007), 87-89.
Ковпаненко 1967: Г.Т. Ковпаненко, Раскопки Трахтемировского городища. В сб.: Археологические исследования на
Украине в 1965-1966 гг., вып.1 (Киев 1967), 103-106.
Ковпаненко 1968: Г.Т. Ковпаненко, Раскопки Трахтемировского городища. Археологические исследования на Украине в
1967 г. Вып. 2. (Киев 1968), 108-111
Ковпаненко 1981: Г.Т. Ковпаненко, Курганы раннескифского времени в бассейне р. Рось (Киев, 1981).
Ковпаненко 1984: Г.Т. Ковпаненко, «Червона Могила» у с. Флярковка. В сб.: Древности Евразии в скифо-сарматское
время (Москва 1984), 107-113.
Ковпаненко 2007: Г.Т. Ковпаненко, Костяной орнаментированный гребень из Трахтемировского городища. В сб.: Ранній
залізний вік Євразії. До 100-річча від дня народження О.І.Тереножкіна (Київ-Чигирин 2007), 90-91.
Кузнецов 1991: В.Д. Кузнецов, Кепы: ионийская керамика. СА 4, 1991, 36-52.
Мелюкова 1979: А.И. Мелюкова, Скифия и фракийский мир (Москва, 1979).
Мирошина 1977: Т.В. Мирошина, Об одном типе скифских головных уборов. СА 3, 1977, 79-94.
Петренко 2006: В.Г. Петренко, Краснознаменский могильник. Элитные курганы раннескифской эпохи на Северном Кавказе (Москва-Берлин-Бордо 2006).

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

111

Петровська 1968: Є.О. Петровська, Курган VI ст. до н.е. біля с. Мала Офірна на Київщині. Археологія XXI, 1968, 164174.
Полін 1987: С.В. Полін, Хронологія ранньоскіфських пам»яток. Археологія 59, 1987, 17-36.
Полит 2010: Б. Полит, Гвоздевидные серьги с территории Украины и Польши. Боспорские чтения. XI. Боспор Киммерийский и варварский мир в период античности и средневековья. Ремесла и промыслы (Керчь 2010), 356-362.
Рябкова 2010: Т.В. Рябкова, К вопросу о “скифских” бусах в Тейшебаини. Археологический альманах, № 21. Изобразительное искусство в археологическом наследии (Донецк 2010), 178-188.
Скорий 1990: С.А. Скорий , Курган Перепятиха (Київ 1990).
Cкорый и др. 2001: С.А. Cкорый, О.Б. Солтыс, Белан Ю.А. Большой курган эпохи скифской архаики на Киевщине. РА
4, 2001, 124-137.
Смирнова 1961: Г.И. Смирнова, Севериновское городище (по материалам юго-подольской экспедиции 1947-1948, 1953
гг.). АСГЭ 2, 1961, 88-103.
Смирнова 1977: Г.И. Смирнова, Курганный могильник раннескифского времени у села Долиняны. АСГЭ 18, 1977, 29-40.
Смирнова 2001: Г.И. Смирнова, Гальштаттский компонент в раннескифской культуре лесостепи Северного Причерноморья (по материалам Немировского городища). РА 4, 2001, 33-44.
Александров и др. 2008: Стефан Александров, Владимир Петков, Тяня Христова, Георги Иванов, Разкопки в северния
Портик на Епископска Базилика, гр. Сандански. В сб.: Археологически открития и разкопки през 2007 г. (София 2008).
S. 283-287.
Тереножкін 1954: О.І. Тереножкін, Курган біля с. Глеваха. Археологія 9, 1954, 80-97.
Фиалко 2006: Е.Е. Фиалко, Об одном типе золотых украшений скифского времени (к вопросу об эволюции и происхождении). Археологічний літопис Лівобережної України 1 (Полтава 2006), 61-73.
Чемякина 2007: М.А. Чемякина, Гвоздевидные подвески ирменской культуры (Евразийские параллели). В сб.: Ранній
залізний вік Євразії. До 100-річча від дня народження О.І.Тереножкіна (Київ-Чигирин 2007), 144-146.
Черненко и др.. 2004: Е.В. Черненко, Р.А. Ролле, С.А. Скорый, С.В. Махортых, Герц В.Ю., Белозор В.П., Исследования
совместной Украино-Немецкой археологической экспедиции у с. Бельск Котелевского района Полтавской области в
2003 г. (Киев 2004).
Шрамко 1987: Б.А. Шрамко, Бельское городище скифской эпохи (город Гелон) (Киев 1987).
Archaologie Alpen 1988: Archaologie Alpen Adria, Band 1 (Klagenfurt 1988).
Baitinger 2001: H. Baitinger, Die Angriffswaffen aus Olimpia. Olimpische Forschungen XXIX, 2001.
Brudiu 1997: M. Brudiu, Hallstattul în sud-estul Moldovei. In: Premier age du fer aux bouches du danube et dans les regions
autor de la mer noire (Tulcea 1997), 139-141.
Carancini 1975: G.L. Carancini, Die Nadeln in Italien Gli spilloni nell’Italia continentale. PBF XIII, 2, 1975.
Ctojuh 2004: M. Ctojuh, Паньевачки Рит (Београд 2004).
Daim 1976: F. Daim, Ein Flachgrab der jungeren Hallstattzeit aus Langenlebarn, p.B.Tulln, NO. Archaeologia Austriaca 51-60
(Wien 1976), 127-141.
Daragan 2004: M. Daragan, Die Periodisierung und Chronologie der Siedlung Žabotin. Eurasia Antiqua 10, 2004, 55-146.
Daragan 2009: M. Daragan, Grey pottery from monuments of the early Scythian period in the Middle Dnestr region (Western
Podolian Group of Monuments). Pontica XLII, 2009, 119-147.
Dobiat 1980: C. Dobiat, Das hallstattzeitliche Graberfeld von Kleinklein und seine Keramik. Schild von Steier, Beiträge zur
steirischen Vor- und Frühgeschichte und Münzkunde 1 (Graz 1980).
Dobiat 1981: C. Dobiat, Die hallstattnekropole bei Kleinklein im Sumtal. In: Die Hallstattkultur: Symposium Steyr 1980 (Linz
1981), 185-204.
Dular 1978: J. Dular, Podzemelj. Katalogi in monografije 16 (Ljubljana 1978).
Dular 1982: J. Dular, Halstatska Keramika v Sloveniji. Acadamia Scientiarum et Artium Slovenica 23 (Ljubliana 1982).
Dular 1984: J. Dular, Gomilo Grobisce v Loki pri Crnomlju. Archeoloski Vestnik XXXIV, 1983 (Ljubljana 1984), 219-240.
Dular 2003, J. Dular, Halštatske nekropole Dolenjske. Opera Instituti archaeologici Sloveniae 6, (Ljubljana 2003).
Egg 1996: M. Egg, Das hallstattzeitlichen Furstengrab von Strettweg bei Judenburg in der Obersteiermark. RGZM Monogr. 37
(Mainz 1996).
Eibner 1967: C. Eibner, Zu einem metallfolienverzierten Beigeß einer jungeren Urnenfelderstattung aus Niederosterreich. Archaeologia Austriaca 42, 1967, 38-56.
Eibner 2002: A. Eibner, Woner Stammt die figuralverzierung im Osthallstattkreis? In: Sbornik narodniho muzea v Praze. Rada
A-Historie LVI, 1-4, 2002, 125-142.
Eibner-Persy 1980: A. Eibner-Persy, Hallstattzeitliche Grabhügel von Sopron (Ödenburg). Die Funde der Grabungen 1890-92 in
der Prähistorischen Abteilung des Naturhistorischen Museums in Wien und im Burgenländischen Landesmuseum in Eisenstadt.
Wissenschaftliche Arbeiten aus dem Burgenland Heft 62 (Eisenstadt 1980).
Gabrovec 2006: S. Gabrovec, Kruh A., Murgelj I., Terzan B. STIČNA II/1. Gomile Starejše železne dobe. Katalog. Katalogi in
monografie 37 (Ljubljana 2006).
Gawlik 2005: Anna Gawlik, Znaleziska scytyjskie w zasiegu kultury wysockiej. In: Problemy kultury wysockiej (Pzeszow
2005), 205-220.
Gehrig, Schneider 2004: U. Gehrig, G. Schneider, Die Greifenprotomen aus dem Heraion von Samos. Samos IX, 2004.
Chochorowski 1985: J. Chochorowski, Die Vekerzug-Kultur. Charakteristik der Funde (Warszawa-Krakow 1985).
Glasperlen 1983: Glasperlen der Vorrömischen Eisenzeit. I. Marburger Studien zur vor- und Frühgechichte 5, 1983.
Glasperlen 1987: Glasperlen der Vorrömischen Eisenzeit. II. Ringaugnperlen und verwandte perlengruppen. Marburger Studien
zur vor- und Frühgechichte 9, 1987.
Gleirsher 2007: P. Gleirsher, Invasioni o influssi culturali: cimmeri e sciti in Europa centrale?. Ori dei cavalieri delle steppe. Collezioni dai Musei dell’Ukraina (Trento 2007), 118-131.

112

Марина ДАРАГАН

Guma 1993: M. Guma, Civilizaţia primei epoci a fierului în sud-vestul României (Bucureşti 1993).
Guštin 1996: M. Guštin, Der Grabhugel der alteren Hallstattzeit aus Velike Malence. Akten des Internationalen Symposium
Sopron 1994. Archaeolingua 7 (Budapest 1996), 115-126.
Guštin, Preloznik 2005: M. Guštin, A. Preloznik, Die hallstattzeitlichen Frauen mit Goldschmuck von Dolenjsko (Slowenien).
In: Raimund Karl and Juta Leskovar. Interpretierte Eizenzeit. Fallstudien, Methoden, Theorie. Studien zur Kulturgechichte von
Oberosterreich 18, 2005, 113-130.
Haevernick 1978: Von Thea Elisabeeth Haevernick, Urnenfelderzeitliche Glasperlen. Eine Bestandesaufnahme. Zeitschrift fur
Schweizerische Archaologie und Kunstgeschichte 35 (Zurich 1978), 145-157.
Hänsel, Kalicz 1987: В. Hänsel, N. Kalicz, Das bronzezeitliche Gräberfeld von Mezоcsát, Kom. Borsod, Nordostungarn. Ber.
RGK 67, 1986 (1987).
Hennig 2001: Hennig H., Die Gräber der Hallstattzeit in Bayerisch-Schwaben. Monographien der archäologischen Staatssammlung 2 (Stuttgart 2001).
Herrmann 1979: Herrmann H.-V., Die Kessel der Orientalisierenden zeit. Olimpische Forschungen IX, 1979.
Hodson 1990: F.R. Hodson, Hallstatt, The Ramsauer Graves - Quantification and Analysis. Monographien RGZM 16 (Bonn
1990).
Holport 1985: A. Holport, Asatasok szazhalombattan 1978-1982. Regeszeti Tanulmanyok pest Megyebol. Studia Comitatensia
17 (Szentendre 1985), 25-49.
Jacobsthal 1956: P. Jacobsthal, Greek pins and their connexions with Europe and Asia. (Oxford 1956).
Kemenczei 1977: T. Kemenczei, Hallstattzeitliche funde aus der Donukniegegend. FA XXVIII, 1977, 67-89.
Kemenczei 1995: Т. Kemenczei, Zu fruheisenzeitlichen Goldfunden aus dem Karpetenbecken. Handel, tausch und verkehr im
bronze – und Fruheisenzeitlichen Sudosteuropa. Munchen-Berlin 1995, 331-348.
Kerschner, Schlotzhauer 2005: M. Kerschner, U. Schlotzhauer, A New Classification System of East Greek Pottery, Ancient West
and East 4, 2005, 1-56.
Kerschner 2006: M. Kerschner, Zum Beginn und zu den Phasen der griechischen Kolonisation am Schwarzen Meer. Die Evidenz
der ostgriechischen Keramik, Eurasia Antiqua 12, 2006, 227-250
Kilian-Dirlmeier 1979: I. Kilian-Dirlmeier, Anhanger in Griechenland von der mykenischen dis zur spatgeometrischen Zeit. PBF
XI, 2, 1979.
Klebinder-Gauß 2004: Klebinder-Gauß G., Bronzefunde aus dem Artemision von Ephesos. Forschungen in Ephesos XII, 3
(Wien 2004).
Klosinska 2005: Klosinska Elzbieta, Na poludniowo-wschodnich peryferiach popielnicowego swiata – sytuacja kulturowa I
osadnicza w mlodszej epoce brazu I we wczesnej epoce zelaza w dorzeszu Huczwy I gornego Bugu. In: Problemy kultury
wysockiej (Pzeszow 2005), 161-192.
Knez 1974: T. Knez, Hallstattzeitliche Hugelgraber in Novo Mesto. In: Symposium zu Problemen der jungeren Hallstattzeit in
Mitteleuropa (Bratislava 1974), 243-250.
Krausse 2006: D. Krausse, Eisenzeitlicher Kulturwandel und Romanisierung im Mosel -Eifel-Raum - Mainz am Rhein : von
Zabern, 2006
Lauermann 1989, Lauermann E., Der Praunsberg bei Niederfellabrunn, Gem.Niederfellabrunn, Niederosterreich Eine hallstattzeitliche Hohensiedlung im Weinwiertel. Archaeologia Austriaca. Band 73. 1989.
Leviţki, Haheu 1999: O. Leviţki, V. Haheu, Necropola hallstattiană târzie de la Giurgiulesti. In: Studia in honorem Ion Niculiţă.
Omagiu cu prilejul împlinirii a 60 de ani (Chisinau 1999), 121-134.
Klochko 2009: L.S. Klochko, Amber in garments of populations of Scythia (way and forms of reception). Baltic-Pontic Studies
14, 2009, 415-438.
Mallwitz 1981: Mallwitz Alfred, Bronzeschmuck aus Olympia. Olimpische Forschungen XIII, 1981.
Мetzner-Nebelsick 1992: С. Мetzner-Nebelsick, Gefacce mit basaraboider Ornamentik aus Frog Universitatsforschungen. PA,
8,1992, 349-383.
Mitrevski 2007: D. Mitrevski, The Beginning of the Iron Age in Macedonia. The Struma/ Strymon rivervalley in Prehistory.
Proceedings of the International Symposium. Strymon Praehistoricus (Sofia 2007), 443-450.
Modrijan 1950: W. Modrijan, Die figurale Bleiplastik von Frog. Carinthia 1, 140, 1950, 91-120.
Parzinger 1988: H. Parzinger, Chronologie der Späthallstatt- und Frühlatènezeit. Quellen und Forschungen zur prähistorischen
und provinzialrömischen Archäologie 4 (Weinheim 1988).
Patek 1981: E. Patek, Die Anfange der Siedlung und des Graberfeldes von Sopron-Burgstall. Die Hallstatt-Kultur. Symposium
in Steyr 1980 (Linz 1981).
Patek 1993: E. Patek, Westungarn in der Hallstattzeit. Quellen und Forschungen zur prдhistorischen und provinzialrцmischen
Archдologie 7 (Weinheim 1993).
Philipp 2004: Philipp Hanna, Archaische silhouettenbleche und schildzcichen in Olympia. Olimpische Forschungen 30, 2004.
Philipp 1981: H. Philipp, Bronzeschmuck aus Olympia. Olimpische Forschungen XIII, 1981.
Pichlerova 1969: M. Pichlerova, Novй Košariskо (Bratislava 1969).
Pittioni 1954: R. Pittioni, Urgeschichte des Osterreichischen Raumes (Wien 1954).
Preinfalk 2003: F. Preinfalk, Die Hallstattzeitlichen Hugel-Graber von Langenlebarn, Niederosterreich (Wien 2003).
Rebay 2006: K. Rebay, Das hallstattzeitliche Gräberfeld von Statzendorf, Niederösterreich. UPA 135 (Bonn 2006).
Stare 1973: V. Stare, Prazgodovina Smarjete (Ljubljana 1973).
Stegmann-Raitar 1992: S. Stegmann-Raitar, Spatbronze-und fruheisenzeitiche Fundgruppen des mittleren Donaugebites. BerRGK 73, 1992, 29-179.
Stjernquist 1963: B. Stjernquist, Ein ungarischer fund nit metal-verzierter keramik. Meddelanden fran Lunds Universitets Hist.
Mus. 1962-1963, 136-148.
Szombathy 1903: J. Szombathy, Die Tumuli von Gemeinlebarn. Mitt. Prahist.Komm. Osterr. Akad. 1, 6, 1903.

Памятники раннескифского времени Среднего Поднепровья и Гальштатт: поиск хронологических реперов

113

Terzan, Hellmuth 2007: B. Terzan, A. Hellmuth, Le amazzoni, donne-arcieri e principesse della Steppa. Ori dei cavalieri delle
steppe. Collezioni dai Musei dell’Ukraina (Trento 2007), 154-167.
Terzan 2009: B. Terzan, Amazonenmythos im Spiegel der eisenzeitlichen Grabfunde zwischen Pontus und Karpatenbecken. In:
Der Schwarzmeerraum vom Äneolithikum bis in die Früheisenzeit (5000-500 v. Chr.): Globale Entwicklung versus Lokalgeschehen. Internationale Fachtagung von Humboldtianern für Humboldtianer. Humboldt-Kolleg in Chişinău, Republica Moldova
(4-8 Oktober 2009) (Chişinău 2009), 47-48.
Tomanic-Jevremov 1989: M. Tomanic-Jevremov, Zamo grobisce v ormozu. Das Urnengraberfeld von Ormoz. Archeoloski Vestnik 39-40, 1988/1989, 295 -312.
Tomedi 2002: G. Tomedi, Das hallstattzeitliche Graberfeld von Frog. Die Altgrabungen von 1883 bis 1892 (Budapest 2002).
Trachsel 2004: M. Trachsel, Untersuchungen zur relativen und absoluten Chronologie der Hallststtzeit. UPA 104, 1 (Bonn 2004).
Vasiliev 1972: V. Vasiliev, Das Skythische Graberfeld von Blaj. AMN IX, 1972, 65-106.
Vasiliev 1970: V. Vasiliev, Podoabe de metal preţios din morminte scitice în Transilvania. AMN VII, 1970, 41-63.
Venclova 1990: N. Venclova, Prehistoric Glass in Bohemia (Praha 1990).
Videski 2007: Z. Videski, Mycenaean influences in the Fyro Macedonia identified in the late bronze age cemeteries. In: Between
the Aegean and Baltic seas. Prehistory across borders. Proceedings of the International conference Bronze and Early Iron Age
Interconnections and Contemporary Developments between the Aegean and regions of the Balkan Peninsula, Central and Northern Europe. University of Zagreb, 11-12 April 2005, 2007, 211-215.
Vinski-Gasparini 1973: K. Vinski-Gasparini, Kultura polja sa žarama u sjevernoj Hrvatskoj (Zadar 1973).
Vinski-Gasparini 1987: K. Vinski-Gasparini, Grupa Martijanec - Kaptol. U: Praistorija jugoslavenskih zemalja V – Željezno
doba (Sarajevo 1987).
Марина Дараган, канд. ист. наук, Институт археологии, Национальная Академия наук Украины,
пр. Героев Сталинграда 12, 04210, Киев, Украина; darmar@ukr.net

О КУЛЬТЕ ГЕРОЕВ В НИЖНЕМ ПОБУЖЬЕ В АНТИЧНУЮ ЭПОХУ
Иван СНЫТКО, Елена СНЫТКО, Николай НИКОЛАЕВ, Николаев

Cultul eroilor în zona Bugului Inferior în antichitate. În articol sunt examinate mărturii ale prezenţei „cultului
vechi grecesc al eroilor”, răspândit în oraşele-polisuri greceşti din nordul Pontului Euxin. Merită atenţie imaginile şi
plastica votivă dedicată eroilor din mitologia greacă, cunoscută prin descoperiri atât în împrejurimile Olbiei, cât şi în
perimetrul unor situri de pe malul limanului Berezani al r. Nipru. În această ordine de idei se evidenţiaza descoperirea
unei plăci de plumb cu imaginea lui Heracle din sanctuarul-cenuşar de la Katelino (reg. Nikolaev, Ukraina), datată în
sec. V a.Chr.
В данной работе рассматриваются свидетельства древнегреческого «культа героев», получившие распространения в греческих городах-колониях Северного Причерноморья. Вотивные изображения героев греческой мифологии, а также находки костяных изделий с посвящениями «героям» известны как в материалах
из Ольвии, так и на ряде поселений по берегам Березанского лимана р. Днепр. Выделяется находка вотивного
изображения Геракла из святилища-зольника-эсхара у с. Кателино в Николаевской обл. Украины, которое
датируется V в. до н.э.
On hero cult in Lower Bug Land in Antiquity. The present paper discusses evidences on Ancient Greek “hero
cult” from Greek cities-colonies of the Northern coast of Black Sea. Votive images of heroes of Greek mythology, as well
as findings of bone artifacts with dedications to “heroes” are recorded in the Olvian material, but also in several other
settlements from the coast of Berezansky estuary of Dnieper River. The votive image of Heracles dated back to V c. BC
from the temple ashpit near Katelino Village (Mykolaiv Region, Ukraine) represents a special interest.
Key words: “hero cult”, Ancient Greek, cities-colonies, Lower Bug Land.
Традиция религиозного поклонения у ольвиополитов перед античными легендарными героями,
славные деяния которых отражены в мифологии и
древнегреческой истории имеет весьма давние корни, скорее всего перенесенные еще из метрополии
– Милета. В Северном Причерноморье эта традиция приобрела новый фундамент на основе новых
легенд, связанных с землями Скифии.
Одним из наиболее почитаемых божеств у северопричерноморских греков, несомненно, был
Ахилл, культ которого подчеркивал величие «эллинского героического духа», на примере подвигов
которого воспитывалось не одно поколение древнегреческой молодежи. Священным долгом, в особенности для ольвиополитов, считалась опека святилища Ахилла на Левке, где жертвоприношения в честь
героя совершались представителями практически
всего эллинского мира, о чем свидетельствуют монетные находки из более чем восьмидесяти городов
Греции (Булатович 1971, 212-225; Русяева 1975, 180,
рис. 2; Охотников, Островерхов 1993, 49-51). С культом Ахилла с самых ранних времен истории Ольвии,
по сообщению Геродота, связан `Αχι`λλεως δρο`μος
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 114–119

(IV, 55; 76) – Ахиллов Бег (современная Тендровская
коса), где в честь божественного героя периодически
проводились празднества с различными спортивными состязаниями (Кубланов 1957, 224-226).
В Нижнем Побужье, кроме Ольвии и Борисфена, почитание Ахилла с архаического времени археологически зафиксировано на Бейкуше и на поселении Большая Черноморка-2 в устье Березанского
лимана, где найдены граффити, вотивные керамические и костяные кружки, часто с процарапанными
на них посвящениями и магическими знаками (Русяева 1975, 180; Крыжицкий и др. 1989, 86; Буйских
2007, 43). С жертвоприношениями Ахиллу связывается, в частности, одна из ям, открытых на Бейкушском поселении (Отрешко 1976, 32–33). По предположению А.С. Русяевой, на Бейкушском мысу поселилась какая-то родственная по языку, культуре и
религии группа переселенцев из той местности, где
почитался Ахилл (Русяева 1975, 180-181).
К культу Ахилла непосредственно относится
находка жертвенника IV – III вв. до н.э. на Кинбурнской косе, с надписью о посвящении божеству
жертвенника и плода кедра (Толстой 1918, 63).

О культе героев в Нижнем Побужье в античную эпоху

Рис.1. Свинцовый вотив Геракла из Кателино (фото Н.
Николаева).

Следует признать, что для архаического, классического и эллинистического времени находки,
связанные непосредственно с культом Ахилла, территориально соотносятся с западным и южным регионами Ольвийского государства. Это, в основном,
район мыса Бейкуш, остров Березань, Кинбурнский
полуостров и Тендровская коса (Лейпунская 1970,
60-73; Русяева 1975, 180-181; Тункина 2002, 452472). Даже в Ольвии культ Ахилла фиксируется в
основном по официальным документам, свидетельствующим об исполнении ольвиополитами сакрального протектората над его святилищем на Левке
(IOSPE, 12, 325; Виноградов 1989, 164-170). Данная
закономерность дополнительно подтверждает верность вышеприведенного предположения А.С. Русяевой об особом контингенте колонистов, заселивших устье Березанского лимана с традиционным
прерогативным отношением к культу Ахилла.
Такая же территориальная тенденция сохраняется и в римское время. Правда, находки посвящений Ахиллу Понтарху и Герою римского перио-

115

да, найденные за пределами Ольвии, носят строго
государственный характер (Крыжицкий и др.1989,
14). Указанные документы выносились полисными
коллегиями архонтов, стратегов, жрецов и не имеют
прямого отношения к населению сельской округи,
как и серия посвящений Аполлону Простату, Зевсу Спасителю, вынесенные архонтами, стратегами,
агораномами и жрецами Ахилла Понтарха и Зевса
Ольвия. В настоящее время этих лапидарных памятников, найденных в Ольвии, ее ближних и дальних окрестностях, включая посвящения Ахиллу
Понтарху и Герою, известно около сотни (Карышковский 1993, 73). В.М. Отрешко, обобщая мнения
предшествующих поколений исследователей, пришел к выводу о том, что в местах находок посвятительных надписей Ахиллу Понтарху находились
его святилища (Отрешко 1979, 85). На наш взгляд,
вывод В.М. Отрешко об «изобилии» святилищ Владыки Понта недостаточно убедителен (включая новые находки + неуточненные и сомнительные места
их обнаружения, это: Ольвия (?), окрестности г.
Очаков, мыс Бейкуш, окрестности сел Осетровка
(Кабурга), Рыбаковка, Викторовка, Тузлы, Коблево,
Софиевка, остров Березань, г. Одесса). Основная
масса находок посвящений Ахиллу относится к непосредственному окружению острова Березань.
В связи с этим, возвращаемся к выводу М.И.
Ростовцева о том, что в позднеэллинистическое и
римское время Ольвия утратила контроль над Левке и патронат над святилищем Ахилла на острове
Змеиный переходит к Томису (Ростовцев 1918,
184-185). Новые данные позволяют отнести начало
установления власти союза греческих городов Западного Понта, глава которого именовался понтархом (ποντ`αρχης Εζαπο`λεως), к рубежу I – II вв. н.э.
(Охотников, Островерхов 1993, 115). По предположению Г. Келлера, в дальнейшем поддержанному и
развитому многими исследователями, ольвиополиты, в силу сложившихся обстоятельств, перенесли
святилище Ахилла на Борисфен (остров Березань),
с давних времен связанный с его культом, как более подходящую во всех отношениях замену Левке
(Охотников, Островерхов 1993, 116). Данный перенос, на наш взгляд, ольвиополиты могли подкрепить новой легендой о божественном перемещении
Ахилла (как в давние времена с Сегейского мыса
на Левке) матерью Фетидой с Левке на Борисфен,
поближе к Ахилловому дрому. О существовании такой легенды может косвенно свидетельствовать совершенно уникальное среди всей серии совместное
посвящение Ахиллу Понтарху и Фетиде (ΙOSPE, I2,
142). Именно с этого времени Ахилл известен как
Понтарх – владыка Понта. Появление эпитета Ахилла-Понтарх, учрежденного ольвийскими архонтами,
А.С. Русяева связывает с какими-то политическими
причинами (Русяева 1975, 179), наиболее вероятная
из которых видится в установлении культа Ахилла

116

Иван СНЫТКО, Елена СНЫТКО, Николай НИКОЛАЕВ

в качестве Понтарха, как своего рода противовес
титулатуре понтарх в западнопонтийских полисах (Охотников, Островерхов 1993, 16). Эпитетом
«Понтарх» ольвиополиты хотели подчеркнуть свое
отношение к тому, кого считают истинным владыкой Понта и самим наличием этого культа, который
в Ольвии стал общегосударственным, попытаться
убедить в этом окружающий эллинский мир. По
популярности, если судить по числу ивестных посвящений, Ахилл конкурирует в это время даже с
Аполлоном, культ которого для ольвиополитов на
протяжении многих столетий был основным. Да и
благодарственные посвящения ему выносились, в
основном, главной коллегией полиса-архонтами, в
отличие от Аполлона, благодарение которого было
прерогативой стратегов.
Интересна гипотеза В.М. Отрешко о том, что
места находок посвящений Ахиллу, будучи его святилищами, могли соответствовать определенным
территориально-административным единицам Ольвийского государства и являются надежным критерием для определения его границ в римское время
(Отрешко 1979, 87). Однако, слабой стороной гипотезы является присутствие находок посвящений
Ахиллу лишь на западных рубежах полиса и полное
их отсутствие в центральных районах, на северных,
восточных, юго-восточных и южных границах. В
настоящее время наиболее подтвержденные места
находок посвящений Ахиллу связаны с районом
острова Березани и Березанского лимана, где продолжают находить их новые экземпляры (Снытко,
Никитин 1985, 356-357; Карышковский 1993, 7396; Шелов-Коведяев 1990, 49-62). В связи с этим
рискованно ограничивать территорию полиса лишь
находками посвящений Ахиллу. С другой стороны представляется вполне реальным, что установкой данных посвящений отмечали своеобразную
сакральную зону нового святилища Ахилла на
острове Березань и, возможно, на Бейкуше, находившуюся под особым контролем государства, уже
утратившего протекторат над Левке. К этой зоне
ольвиополитами могли быть причислены и отдельные приморские территории Тилигульского и Хаджибейского лиманов, Одесского залива, где также
найдены посвящения, в качестве подтверждения
собственного контроля над этими землями.
Культ Ахилла в этот период символизировал
непоколебимую решимость ольвиополитов сохранять греческие традиции на фоне всевозрастающего проникновения в города Западного Понта
римской культуры, элементов восточных религий
и варварского этнокультурного влияния. Для Северо-Западного Причерноморья Ольвия, сама, имея
сходные проблемы в собственной среде, тем не
менее, стала своеобразным форпостом эллинской
культуры и идеологии на рубежах античной цивилизации.

Рис.2. Геракл (?) управляющий колесницей. Свинцовый
вотив из Кателино (фото И. Снытко).

Для северо-причерноморских греков, а особенно для ольвиополитов, всегда была присуща героизация своих предков. Их божественными заступниками не всегда выступал только лишь Аполлон
во всех своих многочисленных ипостасях и АхиллВладыка Понта. На раннем этапе освоения Ольвии
и формирования полиса уже выделились определенные аристократические кланы. Это, прежде всего,
ойкисты с семьями, представители достойных милетских фамилий, переселившихся из метрополии в
колонию, а также, возможно, «новая элита», в силу
политической и экономической конъюнктуры, утвердившая свои позиции в обществе уже на новых
землях. Культ Геракла всегда традиционно культивировался именно представителями аристократии.
Первое изображение Геракла в Ольвии зафиксировано на серебряных статерах второй половины V
в. до н.э., где на аверсе он изображен обнаженным
с наброшенной на голову и плечи львиной шкурой, опустившись на правое колено. Правой рукой
он сгибает лук, а в левой держит свободный конец
тетивы, готовясь его закрепить на лук. Перед изображением-надпись EMINAKO. На аверсе – колесо
с четырьмя спицами и точками вокруг обода в отчетливо оттиснутом квадрате, по углам которого помещены изображения четырех дельфинов (Карышковский 1960, 179-195). Не касаясь спорных вопросов о датировке и семантике монет (Русяева 1992,
123-126) отметим, что в контексте данной работы
важен сам факт присутствия божества в ранней ольвийской нумизматике. Можем лишь отметить, что
на рубеже второй и третьей четверти V в. до н.э. (это
уточненная датировка т.н. статеров Эминака) в Ольвии, по версии Ю.Г. Виноградова, правили тираны
(Виноградов 1989, 121). Именно с этим, на наш

О культе героев в Нижнем Побужье в античную эпоху

117

Рис. 3. Зольно-земляной холм у с. Кателино (фото В. Бахтова).

взгляд, а не с какими либо варварскими влияниями,
следует связывать появление изображения Геракла
в легенде упомянутых монет. Рискнем предположить, что культ Геракла у ольвийских тиранов был
гентильным.
К рубежу IV-III вв. до н.э. относится серия лапидарных документов, в основном частного характера, свидетельствующих о существовании культа Геракла в Ольвии (IOSPE, I2, 179.186.188; Хирст 1908,
138-140; Русяева 1979, 142). В одной из надписей
речь идет о посвящении Гераклу Клеомбротом, сыном Пантакла, башни. Во второй – о посвящении
Гераклу статуи Пантакла. В третьей отмечено совместное упоминание Геракла и Гермеса (Русяева
1979, 142). Еще одно посвящение Гераклу Клеомбротом Пантакловым случайно найдено в Ольвии в
1990 г. (Николаев 1992,1-23).
В середине III-II в. до н.э. изображение Геракла
недолгое время присутствует в ольвийской нумизматике, что П.О. Карышковский связывает с влиянием Херсонеса (Карышковский 1960, 181-182),
что на наш взгляд недостаточно обоснованно. Скорее всего, появление Геракла в легенде ольвийских
монет связано с внутренними проблемами полиса,

а именно с временной реставрацией влияния определенных ольвийских аристократических фамилий.
Известно незначительное число терракот, среди
которых выделяется фигура отдыхающего Геракла,
датирующаяся III в. до н.э. (Карасев, Леви 1976, рис.
161; Русяева 1979, 141-142, рис. 71).
К перечисленному можно добавить и теофорные имена, присутствующие в ольвийской ономастике на протяжении всей античной эпохи, косвенно свидетельствующие о его почитании.
Как видим, культ Геракла, исходя из приведенных материалов, не имел в Ольвии широкого распространения. Скорее всего, его культ, как отмечалось выше, был популярен лишь в аристократической среде и был клановым, о чем свидетельствуют
и лапидарные документы с посвящениями от частных лиц. Этим, возможно, объясняется и преднамеренное стирание с двух надписей его имени, что
Латышев объясняет упразднением культа Геракла
в определенный период (IOSPE, I2, 99). На наш
взгляд, это следует связывать не с упразднением
культа, как такового, а с последствиями межклановых конфликтов, либо политической борьбы в среде
гражданского коллектива полиса.

118

Иван СНЫТКО, Елена СНЫТКО, Николай НИКОЛАЕВ

Непосредственно с почитанием Геракла, на наш
взгляд, можно связать и зольно-земляной холм у нынешнего села Кателино Очаковского р-на Николаевской области, находящийся на территории поселения античного времени Кателино-I (рис. 3), вероятно являвшийся святилищем-эсхарой (Снытко 1988,
67; Крыжицкий и др. 1989, 145-146), который В.В.
Рубан связывает с еще одним возможным местом
поклонения Ахиллу (Рубан 1982, 54-58). Во многом, гипотетичному, как представляется, почитанию
Ахилла на поселениии правого берега Бугского лимана Кателино-I, расположенном несколько севернее Ольвии и конкретно с зольно-земляным холмом,
В.В. Рубан попытался связать находку свинцового
вотива, изображающего двуконную колесницу-бигу с возницей, в котором автор видит самого божественного героя (Рубан 1982, 54-58; рис. 2). К
этому мнению присоединяется и А.С. Островерхов
(Островерхов 2006, 144). А.С. Русяева в вознице вообще предполагает Гелиоса (Русяева 1992, 122-123)
Однако, связь указанного вотива с Ахиллом, независимо от предложенных В.В. Рубаном, в основном,
косвенных аргументов, тем болем с Гелиосом, не
является достаточно убедительной по целому ряду
причин. Прежде всего обратимся к условиям находки предмета. Он был найден в 1976 г. одним из авторов настоящей статьи на поверхности зольно-земляного холма, расположенного на северо-западной
окраине древнего поселения (сведения о памятнике
см.: Крыжицкий, Буйских, Отрешко 1990, 28. № 48;
58. № 80). На территории холма, кроме данного вотива, найдено значительное число предметов культового характера. Это, прежде всего, известняковый
жертвенник, терракотовая статуэтка сидящей богини, свинцовые букрании, гермы и лабрисы, свинцовый вотив Геракла в фригийском колпаке, с палицей
и рогом изобилия (Рубан 1982, 54-58; Снытко 1988,
67; Крыжицкий и др. 1990, 58; Николаев 2007, 132139; Снытко 2009, 365-371; рис. 1). На кателинском
зольнике отмечены многочисленные находки монет,
которые в определенном контексте могли иметь сакральные функции (Снытко 1990, 44). Эти находки
позволяют предположить, что зольный холм у с. Кателино является святилищем-эсхарой. Аналогичные
памятники широко известны в Северном Причерноморье, Балканской и Малоазиатской Греции (Гайдукевич 1965, 34-37). Заметим, однако, что подобные

святилища-холмы никак не соотносятся с культом
Ахилла. Напротив, их большинство, начиная со святилища/ем на горе Этэ в Средней Греции, связаны
с Гераклом, где он пытался себя сжечь, страдая от
яда лернейской гидры. Его свинцовое изображение зафиксировано и на кателинском холме (рис.
1). Не исключено, что и в вотиве, опубликованном
В.В. Рубаном, имеется в виду не Ахилл, а именно
Геракл. Более того: с лошадьми, запряженными в
колесницу, связана одна из легенд о Геракле и его
посещении Скифии, пересказанная Геродоту эллинами, живущими на побережье Понта (IV, 8, 9, 10).
По легенде, в поисках пропавших лошадей Геракл
встретил змеедеву, от сожительсва с которой заимел
трех сыновей. От одного из них – Скифа, и происходят скифские цари. Эта важная для культа Геракла в Северном Причерноморье история могла найти
отражение в рассматриваемом вотиве, где, скорее
всего, изображен Геракл, управляющий колесницей
и направляющийся в Скифию (рис. 2).
В письме из Ольвии на стенке амфоры стиля
Фикеллура сообщается о поврежденных варварами
в Гилее алтарях Матери богов, Геракла и Борисфена
(Русяева 1986, 513-514; Vinogradov 1981, 15). Учитывая состав культовых находок на холме у с. Кателино,
есть основание предположить, что в последней четверти V в. до н.э. описываемые алтари могли быть
перенесены из небезопасного места в Гилее поближе
к Ольвии, на поселение Кателино-1, которое, возможно, является сакральной территорией полиса. Более того, именно на нем, скорее всего, совершались
культовые отправления в честь Геракла. Возможно,
там существовал и его фиас, состоявший из представителей зарождающихся в молодом полисе наиболее элитарных кланов, почитание Геракла у которых
было гентильным и зафиксированные вокруг холма
остатки построек были жилищами жрецов.
В конце 80-х гг. была совершена попытка первого достойного исследования памятника В.М. Отрешко и А.В. Симоненко (к сожалению, не был найден
алтарь, хотя и зафиксирована масса находок культового характера). Осталась и священная обязанность
для нас с А.В. Симоненко осмыслить результаты
этих уникальных исследований и посвятить их Светлой памяти Валерия Михайловича Отрешко во славу
Геракла, культ которого, возможно, отправлялся на
Кателинском зольно-земляном холме.

Библиография:

Буйских 1971: С.Б. Буйских, Серая керамика как этнопоказатель греческого населения Нижнего Побужья в VI-I вв. до
н.э. В сб.: Боспорские исследования XI (Симферополь-Керчь 2007), 29-57.
Булатович 1971: С.А. Булатович, Монетные находки на о. Левке. МАСП 7, 1971, 212-225.
Виноградов 1989: Ю.Г.Виноградов, Политическая история Ольвийского полиса VII-I вв. до н.э.: Историко-эпиграфическое исследование (Москва 1989).
Гайдукевич 1965: В.Ф. Мирмекийские зольники-эсхары. КСИА 103, 1965, 34-37.
Карасев, Леви 1976: А.Н. Карасев, Е.И. Леви, Исследования Ольвии после Б.В. Фармаковского. ХКААМ, 1976, 22-45.
Карышковский 1993: П.О. Карышковский, О монетах с надписью EMINAKO. СА 1, 1960, 179-195.

О культе героев в Нижнем Побужье в античную эпоху

119

Карышковский 1993 П.О. Карышковский, Новые ольвийские посвящения первых веков нашей эры. ВДИ 1, 1993, 73-96.
Крыжицкий и др. 1989: С.Д. Крыжицкий, С.Б. Буйских., А.В Бураков, В.М. Отрешко, Сельская округа Ольвии (Киев
1989).
Крыжицкий, Буйских, Отрешко 1990: С.Д. Крыжицкий, С.Б. Буйских, В.М. Отрешко, Античные поселения Нижнего
Побужья (археологическая карта) (Киев 1990).
Кубланов 1957: М.М. Кубланов, Легенды о ристалище Ахилла и ольвийские агонистические празднества. Ежегодник
Музея истории религии и атеизма 1, 1957, 222-231.
Лейпунська 1970: Н.О. Лейпунська, Про культ Ахілла в Північному Причорномор”ї. Археологія XXIII, 1970, 60-73.
Николаев 2007: Н.И. Николаев, О культе речного божества в Ольвии. В сб.: Боспорский феномен. Сакральный смысл
региона, памятников, находок. Материалы международной научной конференции (Санкт-Петербург 2007), 132-139.
Николаев 2008: Н.И. Николаев, Политическая и культовая элита Ольвии IV – I вв. до н.э. (Николаев 2008).
Островерхов 2006: А.С. Островерхов, Античная стеклянная глиптика на юге Восточной Европы (VI – II вв. до н.э.). ВДИ
2, 2006, 131-154.
Отрешко 1976: В.М. Отрешко, Позднеархаические поселения Березанского лимана. В сб.: Открытия молодых археологов Украины 1 (Киев 1976), 31-33.
Отрешко1979: В.М. Отрешко, Посвящения Ахиллу Понтарху как один из критериев определения границ Ольвийского
государства. В сб.: Памятники древних культур Северного Причерноморья (Киев 1979), 80–87.
Охотников, Островерхов 1993: С.Б. Охотников, А.С. Островерхов, Святилище Ахилла на острове Левке (Змеином)
(Киев 1993).
Ростовцев 1918: М.И. Ростовцев, Новая книга о Белом острове и Таврике. ИАК, Вып. 65, 1918, 177–197.
Рубан 1982: В.В. Рубан, Литое свинцовое изображение группы фигур из поселения Кателино-1. В сб.: Новые памятники
древней и средневековой художественной культуры (Киев 1982), 54-58.
Русяева 1975: А.С. Русяева, Вопросы развития культа Ахилла в Северном Причерноморье. В сб.: Скифский мир (Киев
1975), 174–185.
Русяева 1979: А.С. Русяева, Земледельческие культы в Ольвии догетского времени (Киев 1979).
Русяева 1986 : А.С. Русяева, Культура. Искусство. Релігія. Археология Украинской ССР, В 3, Т.-К.-Т. 2 (Киев 1986),
504–560.
Русяева 1992: А.С. Русяева, Религия и культы античной Ольвии (Киев 1992).
Снытко, Никитин 1983: И.А. Снытко, В.И. Никитин, Исследования и раскопки в Николаевской области. АО 1983 г., 1985,
356-357.
Снытко 1988: И.А. Снытко, К вопросу об интерпритации зольников античных поселений Нижнего Побужья. В сб.:
Древнее производство, ремесло и торговля по археологическим данным. Тез. докл. IV конф. молодых ученых ИА АН
СССР (Москва 1988), 67.
Снытко 1990: И.А. Снытко, Литой ольвийский асс из поселения Кателино-1. В сб.: Нумизматические исследования по
истории Юго-Восточной Европы (Кишинев 1990), 44– 47.
Снытко 2009: И.А. Снытко, О культе Ахилла в Нижнем Побужье в античную эпоху. В сб.: Боспорский феномен. Искусство на периферии античного мира (Санкт-Петербург 2009), 365-371.
Толстой 1918: И.И. Толстой, Остров Белый и Таврика (Петроград 1918).
Тункина 2002: И.В. Тункина, Русская наука о классических древностях Юга России (XVIII – середина XIX в.) (СанктПетербург 2002).
Шелов-Коведяев 1990: Ф.В. Шелов-Коведяев, Березанский гимн острову и Ахиллу. ВДИ 3, 1990, 49-62.
Хирст 1908: Д. Хирст, Ольвийские культы. ИАК 27, 1908, 75–144.
Vinogradov 1981: J.G. Vinogradov, Olbia. Geschichte eiher altgriechischen Stadt am Schwarzen Meer, Heft. 1. (Xenia 1981), 47.
Иван Снытко, старший научный сотрудник госинспекции по охране памятников культуры
в Николаевской области. Служебный адрес: 54000, Украина, г. Николаев, ул. Набережная 29,
Государственная инспекция по охране памятников культуры в Николаевской области,
тел: 0512370945. E-mail: maharadze_v@ mail.ru
Елена Снытко, научный сотрудник Николаевского краеведческого музея.
Служебный адрес: г.Николаев, ул.Декабристов-32, Николаевский краеведческий музей.
тел.: 0512 376502. E-mail: maharadze_v@ mail.ru
Николай Николаев, специалист по античной ономастике и просопографии, кандидат технических наук.
Дом. Тел.: 0512353322. Моб.тел.: 0679019832. E-mail: Andriy_Nikolayev @ mksat. Net

MATERIALE ŞI CERCETĂRI DE TEREN — МАТЕРИАЛЫ И
ПОЛЕВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ — PAPERS AND SURVEYS
НОВЫЕ МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ПРЕДМЕТЫ ПОЗДЕЙ БРОНЗЫ —
РАННЕГО ГАльштаттА С ТЕРРИТОРИИ МОЛДОВЫ1
Валентин ДЕРГАЧЕВ, Кишинэу
Obiecte noi de metal din bronzul târziu – Hallstattul timpuriu de pe teritoriul Moldovei. Articolul are drept
scop includerea în circuitul ştiinţific a unui depozit nou din satul Enichioi (r-nul Cahul) şi а câtorva piese de metal din
perioada târzie a epocii bronzului, descoperite recent pe teritoriul Republicii Moldova. Depozitul prezintă interes prin
faptul că majoritatea pieselor poartă urme de distrugere intenţionată.
Статья посвящена публикации нового клада из с. Еникиой и серии единичных находок металлических
предметов поздней бронзы с территории Молдовы, хранящихся в различных частных коллекциях. Клад интересен тем, что большинство его предметов носят следы преднамеренной порчи.

New metal ware from Late Bronze – Early Hallstatt of Moldova. The present article describes the new hoard from
the village Enichioi (Cahul region) and some of the metal objects from the period of late Bronze, which were recently
discovered in the Republic of Moldova. The hoard is important because most of the objects were intentionally damaged.
Key words: the period of late Bronze, metal objects, the village Enichioi.
Статья посвящена публикации материалов одного клада и серии единичных находок периода
поздней бронзы – раннего Гальштатта, ставшими
известными в последнее время. Речь идет о материалах происходящих с территории Молдовы, хранящихся в различных частных коллекциях, или же
«высветившиеся» в «Онлайн ресурсе» и, которые,
вне сомнения, заслуживают быть включенными в
научный оборот.
Основная часть описываемых ниже материалов
происходит из коллекции жителя г. Кишинева Парнова Владимира Владимировича, которому автор
выражает искреннюю признательность за возможность их публикации.
Клад из с. Еникиой (Enichioi), р-н Кагул (рис. 1).
Клад был найден в 2010 г. приблизительно в
4 км к северо-западу от села Еникиой, случайно,
на вспаханном поле, на территории поселения не
установленной археологической культуры. Точные
данные о числе содержащихся в нем предметов
не известно. Сохранилось 22 целых и фрагментированных предмета, а именно: три кельта, четыре
фрагментированных серпа, фрагменты от 12 других
серпов и три куска металла.
Кельты. Все три экземпляра относятся к категории безушковых, с арковидными фасками.

1. Кельт безушковый, с арковидными фасками
(рис. 1,1). На одной из фасок имеется подовальное
углубление-пещерка, глубиной в 0,4 см с глухой
стеночкой. Кельт отлит в двусторонней литейной
форме через два канальца, следы облома одного
из которых отчетливо прослеживаются на верхней
поверхности одной из боковых сторон валикового утолщения. Валиковое утолщение края втулки
массивное, хорошо выраженное, с полуовальным
сечением. Тулово изделия равномерно расширяется к ровному лезвию. Под валиковым утолщением
края втулки тулово округлое в сечении, а на уровне
фасок – шестигранное. Втулка овальная в сечении,
равномерно ссужающаяся к низу. Кельт хорошей сохранности, откован, с остро заточенным лезвием,
был использован в работе. На валиковом утолщении, сверху, по краю втулки, имеется глубокий след
– насечка от острого тяжелого предмета (рис. 2,1).
Высота кельта 12,2, ширина тулова (под валиковым
утолщением) 3,7, ширина лезвия 4,3 см. Глубина
втулки 8,2 см. Вес 462 гр.
2. Кельт безушковый с арковидными фасками
(рис. 1,2). На одной из фасок имеется подовальное
сквозное отверстие – пещерка. Отлит в двусторонней литейной форме через два канальца, следы
которых хорошо прослеживаются на верхней поверхности боковых сторон валикового утолщения.

1 Работа выполнена по Совместному Молдо-Российскому проекту 09.820.07.01. RU
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 120–129

Новые металлические предметы поздей бронзы — раннего Гальштатта с территории Молдовы

Рис. 1. Клад из Еникиой. Стрелки указывают на следы ударов острыми орудиями.

121

122

Валентин ДЕРГАЧЕВ

Рис. 2. Клад из Еникиой. Следы символической порчи кельтов – «зарубки», сделанные острыми тяжелыми орудиями
показаны стрелками.

Валиковое утолщение края втулки массивное, хорошо выраженное, с полуовальным сечением. Тулово
кельта равномерно расширяется к ровному лезвию.
Под валиковым утолщением оно имеет округлое
сечение, а на уровне фасок – шестигранное. Втулка овальная в сечении, равномерно ссужающаяся к
низу. Кельт хорошей сохранности, откован, с остро
заточенным лезвием, был использован в работе. На
валиковом утолщении, сверху, на одной из лобовых
плоскостей, имеется четкий след от сильного удара
острым орудием, вызвавшем легкую деформацию
края втулки, на ее входе (рис. 2,2). Высота кельта
10,7, ширина тулова (под валиковым утолщением)
3,2, ширина лезвия 3,6 см. Глубина втулки 6,1 см.
Вес 231 гр.
3. Кельт безушковый, миниатюрных размеров, с
арковидными фасками (рис. 1,3). На обеих фасках
имеются слабо выраженные вмятины, оконтуренные
еле заметными петлевидными нервюрами. На обеих
плоскостях, в промежутке между утолщением края
втулки и арками еле заметны по два вертикальных
рельефных нервюр. Кельт отлит в двусторонней литейной форме через два канальца, примыкающих к
боковым сторонам валикового утолщения края втулки, с сохранением обеих литниковых отростков. Валиковое утолщение края втулки хорошо выражено,
с полуовальным сечением. На верхнем крае втулки
имеется хорошо заметный след – зарубка, нанесенная острым, тяжелым предметом (рис. 2,3). Тулово

равномерно сужается под клин к ровному лезвию.
Тулово кельта под валиковым утолщением округлое
в сечении, на уровне фасок – шестигранное. Втулка овальная в сечении, равномерно сужающаяся к
низу. Кельт хорошей сохранности, откован, с остро
заточенным лезвием, был в работе. Высота кельта
(от края втулки до лезвия) 7,6 (максимальная высота, с учетом высоты литниковых отростков – 7,9),
ширина тулова (под валиковым утолщением) 3,5,
ширина лезвия 3,1 см. Глубина втулки 4,9 см. Вес
176 гр.
Серпы. Сильно фрагментированы и представлены двумя различными категориями.
Серпы крюкастые. Имеются пять сильно деформированных фрагмента, три из которых сложились в целое изделие.
4. Крюкастый серп (рис. 1,4), отлитый в односторонней литейной форме со стороны спинки коленчатого изгиба лезвийной части к рукояточной.
Это изделие-полуфабрикат без следов вторичной,
дополнительной обработки. Серп был разломан
в древности, преднамеренно на три разные части.
Один из разломов пришелся на лезвийную часть,
где имелся незначительный дефект – выемка, образовавшаяся от неполной заливки металла. На валиковом утолщении края спинки лезвийной части,
рядом с изломом хорошо виден след от острого тяжелого предмета (рис. 3,4). Второй излом пришелся
на рукояточную часть серпа и был осуществлен рез-

Новые металлические предметы поздей бронзы — раннего Гальштатта с территории Молдовы

123

Рис. 3. Клад из Еникиой. Преднамеренно сломанные серпы со следами ударов острыми тяжелыми орудиями (показаны стрелками).

ким сгибом изделия после предварительного удара
тяжелым предметом (рис. 3,4). В графически реконструированном виде (рис. 1,4), максимальная длина
серпа составляет 21,8 см, при длине лезвийной части (от носика до коленчатого перегиба) 16,8 см, и
15,0 см – рукояточной. Высота изгиба тулова – 12,6
см. Ширина лезвия 3,4 см. Вес 225 гр.
5. Обломок рукояточной части крюкастого серпа, представляющего полуфабрикатное изделие
без следов дополнительной, вторичной обработки.
Как и в первом случае, фрагмент носит отчетливые
следы преднамеренной порчи, путем удара острым
предметом с последующим резким сгибом (рис. 1,5;
3,5). Максимальная длина обломка в согнутом виде
8,9 см, а в графически выпрямленном виде – 9,6 см.
Ширина по линии излома 2,2 см. Вес 51 гр.
6. Обломок рукояточной части крюкастого серпа. Представляет полуфабрикатное изделие без
следов дополнительной обработки. Как и в первых
двух случаях, носит отчетливые следы преднамеренной порчи, путем двух ударов тяжелым предметом со стороны спинки (рис. 1,6). Максимальная
длина обломка в согнутом виде 11,0 см, ширина по
линии излома 2,6 см. Вес 62 гр.
Серпы, отлитые с торца рукояточной части
или в иной терминологии – серпы с неотделенным
литником. Представлены 17 обломками, семь из которых сложились в три целых изделия.

7. Дуговидный серп, очевидно - преднамеренно разломанный в древности на три части. Отлит
с торца рукояточной части с сохранением литникового отростка в виде округлого утолщения (рис.
1,7). Имеет ребристую спинку. В полуфабрикатном
состоянии, по центру лезвийной части, имелась
продольная рельефная нервюра. Лезвие серпа было
продольно отковано, но без последующей заточки,
со следами сильного вертикального удара (рис. 3,7).
Длина серпа 18,7 (максимальная длина с учетом
литникового отростка - 21,2), длина лезвийной части около 13,5, рукояточной – 13,4 см. Высота дуги
изгиба спинки 9,8 см. Ширина лезвия 2,9 см. Вес
160 гр.
8. Дуговидный серп, отлитый с торца рукояточной части с сохранением литникового отростка в
виде округлого утолщения (рис. 1,8). Имеет утолщенную, ребристую спинку. Кончик носковой части
не вышел при литье. Вся лезвийная часть откована,
но не была заточена. Пяточная часть серпа преднамеренно обломана в древности, после сильного
удара тяжелым, острым орудием с лицевой стороны. Второй удар пришелся на носковую часть серпа
(рис. 3,8). Длина серпа 16,6 (максимальная длина с
учетом литникового отростка - 18,5), длина лезвийной части около 12,3, рукояточной – 11,6 см. Высота
дуги изгиба спинки 9,2 см. Ширина лезвия 3,5 см.
Вес 193 гр.

124

Валентин ДЕРГАЧЕВ

9. Дуговидный серп, преднамеренно разломанный в древности на две части путем резкого, сильного сгиба. Отлит с торца рукояточной части с сохранением литникового отростка в виде уплощенного утолщения (рис. 1,9). Изделие-полуфабрикат
без следов вторичной обработки. Длина серпа 15,5
(максимальная длина с учетом литникового отростка - 17,7), длина лезвийной части 11,0, рукояточной
– 11,5 см. Высота дуги изгиба спинки 8,5 см. Ширина лезвия 2,8 см. Вес 150 гр.
Фрагменты лезвийных частей пяти разных серпов, из категории отлитых с торца рукояточной части.
10. Носковая часть полуфабрикатного изделия,
с частичной тонкой отковкой лезвия. Обломан в
древности (рис. 1,10). Максимальная длина фрагмента 7,2, ширина 2,9 см. Вес 26 гр.
11. Носковая часть заточенного и сильно изношенного серпа. Сломан в древности, преднамеренно, со следами ударов острым предметом со стороны спинки (рис. 1,11). Максимальная длина фрагмента 10,8, ширина 2,2 см. Вес 29 гр.
12. Носковая часть серпа - тщательно откован,
но не заточен. Разломан в древности, по-видимому
преднамеренно, путем резкого сгиба (рис. 1,12).
Максимальная длина фрагмента 11,2, ширина 3,5
см. Вес 78 гр.
13. Лезвийная часть серпа, с рельефной продольной нервюрой по середине. Разломан в древности, преднамеренно, со следами ударов острым
предметом на лицевой стороне – по центру и по
линии излома со стороны рукоятки, так и со следами, похоже – распила, со стороны спинки на месте
сгиба. Лезвие серпа отчасти было оковано, но не заточено (рис. 1,13). Максимальная длина фрагмента
14,5, ширина 2,9 см. Вес 94 гр.
14. Короткий обломок лезвийной части серпа со
следами древних обломов с обеих сторон. Лезвие
серпа было отковано, но, похоже, не заточено (рис.
1,14). Максимальная длина фрагмента 5,2, ширина
3,1 см. Вес 22 гр.
Фрагменты рукояточных частей от пяти разных
серпов, из категории отлитых с торца рукояточной
части.
15. Рукояточная часть полуфабрикатного изделия без следов вторичной обработки. Серп был отлит с торца ручки (рис. 1,15). Литник обломан. Лезвийная часть была преднамеренно разломана путем
резкого сгиба, после предварительного удара со стороны спинки острым орудием. Максимальная длина
обломка 12,3, ширина лезвия 2,8 см. Вес 94 гр.
16. Рукояточная часть полуфабрикатного изделия без следов вторичной обработки. Серп был
отлит с торца ручки. Литниковый отросток не об-

ломан (рис. 1,16). Серп был разломан в древности.
Длина обломка 6,4, ширина лезвия 2,7 см. Вес 36 гр.
17. Рукояточная часть серпа, отлитого с торца
ручки, с неотделенным литником в виде округлого
утолщения. В полуфабрикатном состоянии по центру плоскости имелась рельефная нервюра. Серп
был грубо откован, без последующей заточки (рис.
1,17). Обломан в древности. Длина обломка 7,8, ширина на уровне излома 2,8 см. Вес 41 гр.
18-19. Литниковые утолщения или пяточные части двух разных серпов, обломанных в древности
(рис. 1,18-19). Длина одного из них 2,0 см, ширина
3,8 см, толщина 1,6 см. Вес 48 гр. Длина второго –
2,8, ширина 3,8, толщина 2,3 см. Вес 58 гр.
Три куска затвердевшего, расплавленного металла в виде небольших лепешек или их части.
20. Лепешка из отвердевшего плавленного металла, подовальной формы, уплощенной с одной,
– выпуклой с другой сторонами (рис. 1,22). Максимальная длина 6,5, ширина 4,5, толщина 1,1 см. Вес
137 гр.
21. Лепешка сходной формы, но миниатюрных
размеров (рис. 1,21). Максимальная длина 4,5, ширина 2,2, толщина 0,6 см. Вес 26 гр.
22. Половинка от сходной миниатюрной лепешечки (рис. 1,20). Максимальная длина 4,1, ширина
2,8, толщина 0,6 см. Вес 19 гр.
Не считая трех крюкастых серпов (рис. 1,4-6),
все остальные орудия труда, входящие в состав описанного клада, относятся к изделиям Нижнедунайских очагов металлообработки, локализировавшихся на территории современной румынской Добруджи, в восточной и центральной частях современной
Северной Болгарии (рис. 4).
Первые из двух кельтов относятся к изделиям
типа Дичево. На данный момент, автором зарегистрировано более 130 кельтов этого типа2. Судя
по метрическим показателям, описанные изделия
представляют разные варианты этого типа. Первый
из них (рис. 1,1), по размерам и весу соотносится
с кельтами варианта Дичево, характеризующиеся более крупными размерами (высота более 11,6
см) и тяжелым весом (более 270 гр.). Это наиболее
ранние кельты, которые датируются периодом BrD
(XIII в. до н.э.), а их производство связано с Добруджей и Северо-Восточной Болгарией (Дичевский
очаг). Второй кельт (рис. 1,2) соотносится с изделиями варианта Ойнаку/Oinacu-Самоводине, отличающиеся меньшими размерами (высота менее 11,5
см) и более легким весом (менее 260 гр.). Они свойственны преимущественно для периода HaA1 (XII
в.до н.э.) и позже, и отливались, главным образом, в
пределах Центральной части Северной Болгарии (и
отчасти на Левобережье Дуная) (Вырбицкий очаг).

2 Монографическое исследование с каталогом известных ныне безушковых кельтов и серпов поздней бронзы Нижнего
Подунавья выйдет в свет в ближайшие пять-шесть месяцев.

Новые металлические предметы поздей бронзы — раннего Гальштатта с территории Молдовы

125

Рис. 4. Комплексные (1) и единичные (2) находки изделий Нижнедунайских очагов металлообработки в Северо-Западном Причерноморье. А – ареал культуры Ноуа, В – ареал культуры Сабатиновка.
Клады: 1 – Коротень/Coroteni (два серпа), 2 – Цигэнешть/Ţigăneşti (серп), 3 – Негрешть/Negreşti (два серпа), Улмь
Литень/Ulmi Liteni (кельт), 5 – Христич/Hristici (кельт), 6 –Лозова/Lozova (кельт), 7 – Кишинев/Chişinău (кельт и три
серпа), 8 – Данку/Dancu (пять кельтов и 55 серпов), 9 – Еникиой/Enichioi (три кельта и 13 серпов), 10 – Ново-Трояны/Novo-Trojany (серп), 11 – Курячьи Лозы/Kurjac’i Lozy (кельт), 12 – Бугское/Bugskoe (три серпа), 13 – Антоновка/
Antonovka (четыре кельта), 14 – Козорезово/Kozorezovo (три серпа), 15 – Староселье/Starosel’e (два кельта), 16 – Маячка/Majačka (кельт), 17 – Авраамовка/Avraamovka (кельт), 18 – Орехово/Orechovo (кельт и 16 серпов), 19 – Райгородка/
Rajgorodka (кельт).
Единичные находки: 21 –Теркешть/Tercheşti (кельт), 22 – Бэлэбэнешть/Bălăbăneşti (кельт), 23 – Югань/Iugani (серп),
24 – Вуткань/Vutcani (кельт), 25 – Ясcы/Iaşi (серп), 26 – Мэгура/Măgura (кельт), 27 – Оцелень/Oţeleni (кельт), 28 – Бэлэнешть/Bălăneşti (кельт), 29 – Цибукань/Ţibucani (кельт), 30 – „Ботошань/Botoşani”-муз. (кельт), 31 – „Рышкань/Rîşcani”район (кельт), 32 – „Бендер/Tighina”- муз. (кельт), 33 – Капаклия/Capaclia (кельт), 34 – Комрат/Comrat (кельт), 35 – Малая Мечетня/Malaja Mečetnja (серп), 36 – „Киев/Kiev” – муз. (кельт), 37-38 – Черняхов/Černjachov (два разных кельта),
39 – „Среднее Поднепровье” (кельт), 40 – „Кировоград/Kirovograd”- муз. (кельт), 41 – Быв. „Екатеринославская”- губ.
(серп), 42 – Войсковое/Vojskovoe (кельт), 43-44 Капуловка/Kapulovka (два кельта), 45 – Любимовка/Ljubimovka (кельт),
46 – „Пятигорск/Pjatigorsk”- муз. (кельт).

126

Валентин ДЕРГАЧЕВ

С Вырбицким очагом металлообработки уверенно
связывается так же производство и бытование кельтов низких пропорций, на фасках которых пещерки
заменены имитирующими их петлевидными нервюрами – подобно последнему из наших кельтов (рис.
1,3).
С оговоренными областями Нижнего Подунавья связано производство и серпов, отливаемых с
торца рукояточной части (или – с неотделенными
литниками) (рис. 1,7-19), так же известных под названием – тип Дичево (Дергачев, Бочкарев 2002, 259
и след.; Dergačev, Bočkarev 2006, 229 и след.). Ныне,
в общей сложности, автором зарегистрировано более 500 серпов этого типа.
В отличии от этих изделий, крюкастые серпы
клада (рис. 1,4-6) составляют продукцию Восточно-Карпатских очагов металлообработки, действующих, главным образом, в бассейнах рек Бырлад и
Сирет, а также в Трансильвании. Судя по пропорциям, имеющиеся в кладе экземпляры относятся к
варианту Ружиноаса/Ruginoasa, характерному для
кладов периода BrD (Дергачев, Бочкарев 2002, 200
и след.; Dergačev, Bočkarev 2006, 316 и след.).
По сумме показателей, комплекс изделий из
Еникиой следует оценивать как клад относительно
долгого накопления, включающего в себе „классические” изделия периода BrD, так и, отчасти, изделия периода HaA1.
Клад из Еникиой, наряду с иными известными материалами, дополнительно документирует
массовый экспорт металлических изделий Нижнедунайских очагов металлообработки в Восточном
Прикарпатье и Северо-Западном Причерноморье
в ареал культур Ноуа и, главным образом, культуры Сабатиновка. Ныне для этой зоны известно 19
комплексных находок, содержащих 23 кельта и 99
серпов, а также 25 случайных находок, представленных 22 кельтами и 4 серпами (рис. 4). Из комплексных находок наиболее значимыми по числу
являются клады их Кишинева (кельт и три серпа),
Данку (пять кельтов и 55 серпов), Еникиой (три
кельта и 13 серпов), Орехово (кельт и 16 серпов).
Крайнюю восточную находку изделий Нижнего Подунавья составляет кельт из довоенных коллекций
Пятигорского музея, опубликованный А.А. Иессеном еще в 50-х годах прошлого века (Иессен 1951,
87, рис. 11,3).
Неожиданным и принципиально важным в научном отношении оказался тот факт, что большинство предметов клада из Еникиой не просто фрагментированы, а испорчены преднамеренно. Для
Восточно-Карпатской зоны, Молдовы и Украины
это первый достоверный случай подобного рода.
Как уже отмечалось, пять из фрагментов серпов носят отчетливые следы ударов острыми или
тупыми тяжелыми предметами, следы частичного
распила как на лицевой стороне, так и со сторо-

ны спинки изделий и резкие погнутости в зоне их
разломов (рис. 3). Однако, наиболее наглядными в
этом отношении выступает реконструированные из
обломков: один крюкастый серп и два дуговидных
серпа, отлитые с торца рукояточной части. Первый
из них был разломан на три части и носит следы
острых ударов с последующим резким сгибом тулова по линии обеих разломов. Более того, его носковая часть сильно погнута от удара тяжелым орудием
с лицевой и оборотной стороны (рис. 3, 4). Резким и
сильным ударом острым, тяжелым предметом был
оставлен глубокий рубленный след на лицевой поверхности лезвийной части (рядом с которым и произошел разлом орудия), которым и испортил один
из дуговидных серпов с неотделенным литником
(рис. 3,8). Резким, сильным сгибом была сломана
лезвийная часть третьего серпа (рис. 1,9).
Любопытно, что следы порчи, но, в данном случае, по-видимому, сугубо символической, имеются
и на всех трех кельтах клада. Они выражаются в
глубоких зарубках, нанесенных острыми, тяжелыми орудиями сверху по утолщенному краю втулок.
В двух случаях удары были настолько сильными,
что привели к частичной деформации края входа во
втулку (рис. 2,1-3).
Отмеченные обстоятельства дают основание
полагать, что захоронение клада, вполне возможно,
имело ритуальное значение. Но тема это, после известных работ S. Hansen (1994), особая и, соответственно, требует особого рассмотрения.

Капаклия (Capaclia), р-н Кагул (рис. 5,1-2).
Два кельта найдены в 2010 г. приблизительно в
2 км к западу от села Капаклия на поверхности поселения неустановленной культуры.
1. Безушковый кельт с арковиднами фасками.
По-видимому, был отлит через два канальца, примыкающих к боковым сторонам верхнего края
втулки. Но из-за смещения канальца, верхний край
втулки был скошен, а на боковой стороне образовался слабовыраженный выпуклый наплыв (рис. 5,1).
Точно такой же дефект известен для единственного
безушкового кельта из клада Дражна де Жос в Мунтении (Andrieşescu 1925, 363, pl. III,8). Тулово кельта в верхней части округлое в сечение, а на уровне
фасок – шестигранное. Оно плавно расширяется к
дуговидному лезвию. Втулка округлая в сечении,
глубиной 4,7 см. Размеры: высота 8,0, ширина тулова (под ушком) 2,9, ширина лезвия 3,3 см. Вес 113
гр.
Кельт относится к изделиям Нижнедунайских
типов, характерных для Вырбицкого очага металлообработки раннегальштаттского времени (Черных
1978, 186, табл. 30,1-15).
2. Одноушковый кельт с высокими трапециевидными фасками, шестигранный в сечении. Утолщенный ободок проходит несколько ниже края втул-

Новые металлические предметы поздей бронзы — раннего Гальштатта с территории Молдовы

127

Рис. 5. Единичные случайные находки. 1-2 – Капаклия, 3-5,7-9 – находки без точного места обнаружения, 6 – берег
Днестра, 10-11– район Бельц, 12 – Терновка (Tîrnauca).

ки. Был отлит через каналец, примыкающий к верхней части ушка, где заметны следы облома литника.
Тулово кельта прямоугольное в плане с легким расширением к дуговидному лезвию. Края трапециевидных фасок на одной из плоскостей оформлены
в виде рельефных нервюр, на второй – без таковых.
На обеих фасках имеются высокие трапециевидные
рельефы (рис. 5,2). Втулка овально-подпрямоугольная в сечении, глубиной 7,6 см. Поверхность кель-

та гладкая, с благородной патиной необычного для
наших регионов цветового оттенка. Лезвие кельта
заточено, был использован в работе. Размеры: высота 10,5, ширина тулова (под ушком) 3,5, ширина
лезвия 4,7 см. Вес 191 гр.
Кельты подобных форм не характерны для Карпато-Подунавья и, тем более, Восточной Европы.
Вопрос о его возможном происхождении, пока что,
остается открытым.

128

Валентин ДЕРГАЧЕВ

Четыре одноушковых кельта, без точных адресов и условий нахождения.
Три из них входят в коллекцию В.В. Парнова.
3. Одноушковый кельт с арковидными фасками
(рис. 5,3). Был отлит, по-видимому, через каналец,
примыкающий сверху к ушку. Ушко с дефектом от
неполной заливки металла. Тулово прямоугольное
в плане и клиновидное в профиле. Под ободковым
утолщением края втулки тулово имеет овальное
сечение, а на уровне фасок - шестигранное. Фаски
арковидные с большими подовальными сквозными
пещерками. Втулка овальная в сечении, глубиной
6,6 см. Лезвийная часть кельта откована, заточена и
заметно сработана от длительного использования.
Размеры: высота 10,6, ширина тулова (под ушком)
3,9, ширина лезвия 4,1 см. Вес 358 гр.
4. Одноушковый кельт с арковидными фасками
(рис. 5,4), с пещерками на обеих плоскостях. Был
отлит, по-видимому, через каналец, примыкающий
сверху к ушку. Тулово прямоугольное в плане и клиновидное в профиле. Под ободковым утолщением
тулово кельта имеет овальное сечение, а на уровне
фасок – шестигранное. Втулка овальная в сечении,
глубиной 7,2 см. Лезвийная часть откована, заточена, был использован в работе. Размеры: высота 10,9,
ширина тулова (под ушком) 3,8, ширина лезвия 3,9
см. Вес 282 гр.
5. Одноушковый кельт с арковидными фасками
(рис. 5,5) с пещеркой на одной из них. Был отлит
через каналец, примыкающий сверху к ушку, где
имеются следы от обломанного литка. С передней
части край втулки отчасти разломан. Тулово прямоугольное в плане с резким расширением к прямому
лезвию. В профиле тулово клиновидное, несколько
асимметрично из-за вторичного деформирования.
Под ободковым утолщением края втулки тулово
кельта имеет овальное сечение, а на уровне фасок
– шестигранное. Втулка овальная в сечении, глубиной 5,3 см. Лезвийная часть заточена. Кельт был
использован в работе. Размеры: высота 7,4, ширина
тулова (под ушком) 2,9, ширина лезвия 4,1 см. Вес
136 гр.
6. Четвертый подобный кельт известен по документу, обнародованному в «Онлайн ресурсе»
01.05.2010 г. Согласно информации, кельт был найден в береге Днестра.
Судя по качественным цветным иллюстрациям
и приложенному масштабу, это массивный одноушковый кельт с арковидными фасками (рис. 5,6).
Тулово прямоугольное в плане и клиновидное в
профиле, сечение – овальное под ободком и шестигранное – на уровне фасок. На одной из фасок
имеется удлиненно-овальная, сквозная пещерка.
На второй фаске, вместо пещерки – овальное, глухое углубление. Приблизительные размеры: высота
13,4, ширина тулова (под ушком) 4,5, ширина лезвия 4,4 см.

Все четыре описанных кельта относятся к изделиям типа Рышешть/Râşeşti, характерных для ареала
культуры Ноуа Восточного Прикарпатья. Их производство связано, преимущественно, с очагом металлообработки, действовавшим в бассейне реки Бырлад. Изделия датируются периодом BrD – первой
половиной периода HaA1 (XIII-XII вв. до н.э.). Ныне
известно более 100 изделий этого типа, полный каталог которых имеется в недавно опубликованной
автором монографии (Дергачев 2010, 34 и след.).

Три одноушковых кельта раннегальштаттского
времени, без каких-либо данных о их происхождении и условиях обнаружения.
7. Один из них входит в коллецию В.В. Парнова. Это одноушковый кельт с трапециевидными
фасками. Отлит через литниковый каналец примыкающий к верхней части ушка. Тулово, округлое в
сечении, плавно расширяется к дугообразному лезвию. На уровне фасок сечение тулова шестигранное. Под ободковым утолщением края втулки проходят две широкие, горизонтальные нервюры. На
верхней нервюре, по обеим ее сторонам, были пробиты округлые орнаментальные углубления, сильно
стертые от времени. Трапециевидные фаски украшены тройными, концентрически расположенными
угольными нервюрами (рис. 5,7). Втулка овальная
в сечении, глубиной 5,7 см. Лезвийная часть откована, заточена, был использован в работе. Размеры:
высота 9,0, ширина тулова (под ушком) 3,1, ширина
лезвия 4,5 см. Вес 215 гр.
8. Второй схожий кельт известен по документу,
обнародованному в «Онлайн ресурсе» 05.05.2010 г.
Судя по качественным цветным иллюстрациям,
это одноушковый кельт с трапециевидными фасками. Тулово, округлое в сечении, плавно расширяется к дугообразному лезвию. На уровне фасок сечение тулова шестигранное (рис. 5,8). Под ободковым
утолщением края втулки проходит дополнительная
горизонтальная нервюра. Трапециевидные фаски
украшены тройными, концентрически расположенными угольными нервюрами. Высота кельта – около 9,0, ширина тулова (под ушком) 2,8, ширина лезвия 4,5 см.
9. Третий кельт, отличающийся от двух предыдущих в типологическом отношении, известен по
тому же документу, обнародованному в «Онлайн
ресурсе» 05.05.2010 г.
Это одноушковый кельт низких пропорций, с
широким туловом. Ушко глухое от дефекта литья.
Тулово подпрямоугольное в плане с легким расширением к дуговидному лезвию. Сечение – овальноподшестигранное с выделенными боковыми гранями. Высота кельта – около 8,0, ширина тулова (под
ушком) 3,6, ширина лезвия 4,2 см.
Подобные кельты характерны для комплексов
HaA и, преимущественно – HaB (от XI до IX вв. до

Новые металлические предметы поздей бронзы — раннего Гальштатта с территории Молдовы

н.э.) и, в различных вариантах, широко представлены в кладах и среди единичных находок Венгрии
(Mozsolics 1985, Taf. 212,3; Taf. 259,2; Taf. 271A,3-4;
Taf. 272,5; 2000, Taf 68,3.), Трансильвании (PetrescuDîmboviţa 1977, pl. 322,8-9,20; pl. 326,3; pl. 329,10;
pl. 347,12; pl. 348,14 и мн. др.) и Верховьев Днестра
(Žurowski 1949, tabl. XII,7-8; tabl. XIII,5-6). В Молдове близко сходные кельты известны в качестве
случайной находке из Бельц и по кладу из Валя Русулуй (Dergačev 2002, Taf. 47 C; Taf. 48,5).
Два фрагментированных, маловыразительных
предмета, происходящих, вероятно из р-на Бельц, и
входящие в коллекции В.В. Парнова.
10. Долотце, изготовленное, по-видимому, из
лезвийной части обломанного кельта (рис. 5,10).
Втулка овальная в сечении, глубиной 1,9 см. Тулово ровное в плане с резким расширением (за счет
сильной расковки) к дуговидному лезвию. Лезвие

129

остро заточено. Внешние параметры втулки 2,5х1,6
см. Высота 3,5 см, ширина лезвия 4,1 см. Вес 29 гр.
11. Острие двухлезвийного кинжала с продольной, центральной нервюрой (рис. 5,11). Длина фрагмента 7,1, ширина 2,5, толщина нервюры – 0,3 см.
Вес 23 гр.
12. Новую находку представляет так же один
серп, найденный в 2006 г. Романом Чапалыга на
поверхности поселения, по видимому, поздней
бронзы близ села Терновка, р-н Слобозия. Серп дуговидный, с утолщенным краем спинки и дополнительной продольной нервюрой на лезвийной части.
Лезвие отковано и остро заточено (рис. 5,12). Длина
серпа 18,8, макс. ширина лезвия 2,0 см. Хранится
в Музее Центра археологии Тираспольского университета. Сведения предоставил Роман Чапалыга,
которому автор выражает свою признательность. К
сожалению, серп очень сильно изношен, из-за чего
его типологическое определение невозможно.

Библиография

Дергачев 2010: В.А. Дергачев, Топоры-кельты поздней бронзы Карпато-Подунавья. Вып 1 (Кишинэу 2010).
Дергачев, Бочкарев 2002: В.А. Дергачев, В.С. Бочкарев, Металлические серпы поздней бронзы Восточной Европы (Кишинев 2002).
Иессен 1951: А.А. Иессен, Прикубанский очаг металлургии и металлообработки в конце медно-бронзового века. МИА
СССР. Москва-Ленинград. Вып. 23. 1951. 75-124.
Черных 1978: Е.Н. Черных, Горное дело и металлургия в древнейшей Болгарии (София 1978).
Andrieşescu 1925: I. Andrieşescu, Nouvelles contributions sur l’âge du bronze en Roumanie. Dacia. II (Bucarest 1925), 345-384.
Dergačev 2002: V. Dergačev, Die äneolithischen und brozezeitlichen Metallfunde aus Moldavien. PBF XX, 9 (Stuttgart 2002).
Dergačev, Bočkarev 2006: V. Dergačev, V. Bočkarev, Secerele de metal din epoca bronzului târziu din Europa de Est (Iaşi 2006).
Hansen 1994: S. Hansen, Studien zu den Metalldeponierungen während der älterten Urnenfelderzeit zwischen Rhönetal und
Karpatenbecken. Universitätsforschungen zur Prähistorischen Archäologie. B. 21.Teil 1-2, 1994.
Mozsolics 1985: A. Mozsolics, Bronzefunde aus Ungarn. Depotfundhorizonte von Aranyos, Kurd und Gyermely (Budapest
1985).
Mozsolics 2000: A. Mozsolics Bronzefunde aus Ungarn. Depotfundhorizonte Hajduböszörmeny, Románd und Bükkszentlászló.
Prähistorische Archäologie in Südosteuropa. Band 17. Verlag Oetker Voges (Kiel 2000).
Petrescu-Dîmboviţa 1977: M. Petrescu-Dîmboviţa, Depozitele de bronzuri din România (Bucureşti 1977).
Валентин Дергачев, доктор исторических наук, Центр археологии, Институт культурного наследия,
Академия Наук Молдовы. бул. Штефан чел Маре 1, МД-2001, Кишинэу, Республика Молдова

ПОДБОРКА АНТИЧНОГО КУЛЬТОВОГО ЛИТЬЯ
ИЗ ОДЕССКОЙ КОЛЛЕКЦИИ
Анатолий ОСТРОВЕРХОВ, Александр СУББОТИН, Одесса

Piese de cult dintr-o colecţie din Odesa. În lucrarea de faţă se examinează o serie de artefacte turnate în plumb,
provenite din oraşele antice greceşti din nordul Pontului. Autorii ajung la concluzia apartenenţei lor diferitor culte
practicate de vechii eleni ce au colonizat aceste pământuri. Obiectele erau depuse în calitate de inventar în complexele
funerare, la fel se foloseau şi în sanctuarele casnice.

В статье анализируется подборка античного свинцового литья, которая происходит из ряда городов
Северного Причерноморья. Авторы приходят к выводу, что все изделия имеют ярко выраженное культовое
предназначение. Они использовались в качестве приношений при исполнении погребальных обрядов, а также
в домашних святилищах.
The ancient lead molding from Odessa collection. In article the selection of antique lead molding which occurs
from a number of cities of Northern Black Sea Coast analyzed. Authors come to conclusion, that all products have strong
pronounced cult mission. They were used as gifts at execution of funeral ceremonies, and also in house sanctuaries.
Key words: cities of Northern Black Sea Coast, antique lead molding, antique lead molding, sanctuaries.
В одной из одесских частных коллекций нам
удалось познакомиться с интересной подборкой античного культового литья из цветных металлов. Поскольку подборка представляет известный научный
интерес, мы решили ввести ее в научный оборот.
№ 1 (рис.1,1). Многофигурная уплощенная
односторонняя свинцовая отливка на подставке.
На ней в профиле изображены бык головой влево
и бородатый человек, опирающийся правой согнутой рукой на круп животного. Размеры: высота 3 см;
ширина 3 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие отлито
в односторонней форме. Сохранность: заусеницы,
выбоины, патина.
№ 2 (рис.1,2). Уплощенная односторонняя
свинцовая подставка в виде жертвенника или алтаря. Низ оформлен в виде перевернутой ионийской
колонны, украшенной вертикальными рельефными рубчиками. Размеры: Размеры: высота 1,5 см;
ширина 1,5 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие отлито
в односторонней форме. Сохранность: заусеницы,
выбоины, патина.
№ 3 (рис.1,3). Уплощенная односторонняя свинцовая имитация подвески с изображением змееногой богини в фас. Изображение грубое. Пропорции
тела нарушены. Большая овальная голова с длинными волосами, ниспускающими на плечи. Большой
прямой нос, глаза и рот едва просматриваются. Шея
и руки не выделены. На неестественно коротком
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 130–138

туловище видим изображения голых грудей с выделенными сосками и змей; внизу по центру пальметка, имитирующая распущенный птичий хвост; короткие ноги, вырастающие прямо из тулова, в виде
стилизованных змей. На голове имитация кольца
для подвешивания, без отверстия. Размеры: высота
2,0 см; ширина 2,5 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие
отлито в односторонней форме. Сохранность: заусеницы, выбоины, патина.
№ 4 (рис.1,4). Односторонняя свинцовая отливка на полуовальной подставке. На ней помешено
профильное изображение взнузданной лошади, на
фоне которой видим изображение богини в анфас, в
полный рост, в длинных одеждах. На голове головной убор типа калафа. В правой согнутой руке она
держит какой-то предмет (факел?). Размеры: высота
2, 0 см; ширина 2, 0 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие
отлито в односторонней форме. Сохранность: заусеницы, выбоины, патина.
№ 5 (рис.1,5). Свинцовая односторонняя серьга
в виде профильной, реалистически выполненной,
фигурки голубя с распущенным хвостом в фас и
загнутым клювом. Оперение трактовано в виде рельефных бугорков овальной формы. В верхней части подвески к голубю прикреплен загнутый в верхней части, овальный в сечении стержень. Размеры:
высота 4 см; ширина 2,5 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие отлито в односторонней форме. Сохранность
хорошая; покрыто слоем белой патины.

Подборка античного культового литья из Одесской коллекции

131

Рис. 1. Планшет с культовым литьем (общий вид).

№ 6 (рис.1,6). Многофигурная односторонняя
свинцовая отливка на подставке. На ней в профиль
изображены спокойно стоящая взнузданная лошадь,
влево. На лошади – всадник с опущенными вниз ногами. Изображение человека в анфас. Изделие выполнено в примитивистском стиле. Пропорции животного и человека не соблюдены. Детали лица не
просматриваются. На груди – какое-то снаряжение.
За спиной – лук(?). Размеры: высота 3,0 см; ширина
3,5 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие отлито в односторонней форме. Сохранность: заусеницы, выбоины, трещины, патина.
№ 7 (рис.1,7). Не очень четкий оттиск на свинце овального в плане щитка перстня с камнем. На
камне изображена профильная мужская бородатая
голова с пышными волосами. Слева на свободном
поле – древнегреческая надпись ΔΙΟΝ (бог Дионис
или имя Дионисий?). Размеры: 1,5 х 1,0; толщина
0,2 см. Изображение сделано путем оттиска перстня
по разогретому свинцу. Изделие покрыто слоем патины.

№ 8 (рис.1,8) Односторонняя свинцовая бляшка
в виде шестилучевой звезды, с отверстием посередине. Наружный диаметр 1,5 см; диаметр отверстия
0,3 см. Изделие отлито в односторонней форме; покрыто слоем белой патины.
№ 9 (рис.1,9). Верхняя часть свинцовой фигурки антропоморфной богини в фас. Изображение
грубое. Большая овальная, оконтуренная рельефом
голова. Большой прямой нос, глаза и рот едва просматриваются. Шея отсутствует. Выделены груди с
сосками, между которыми стилизованное изображение змеи? Руки едва намечены короткими отростками. Размеры: высота 1, 5 см; ширина 1,5 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие отлито в односторонней
форме. Сохранность: отсутствует нижняя часть изображения, заусеницы, выбоины, патина.
№ 10 (рис.1,10). Односторонняя свинцовая отливка. Коленоприклоненный гоплит. Туловище в
профиль, голова на три четверти, влево; На голове
шлем коринфского типа с гребнем. Детали лица не
проработаны. В левой руке круглый шит. Правая

132

Анатолий ОСТРОВЕРХОВ, Александр СУББОТИН

рука согнута в локте, ладонью на бедрах. Правая
нога согнута в колене; левая – отбита. Размеры: высота 3,5 см; ширина 2,5 см; толщина 0,1-0,2 см. Изделие отлито в односторонней форме. Сохранность
хорошая; покрыто слоем белой патины.
№ 11 (рис. 1,11). Фрагмент односторонней
свинцовой, трехгранной в сечении, покрытой рельефными рубчиками, серповидной серьги с окончанием в виде стержня. Высота 2,5 см; ширина
1,5 см, толщина 0,2 см. Сохранность: отсутствует
нижняя часть изображения, заусеницы, выбоины,
патина.
№ 12 (рис.1,13). Свинцовое «пряслице» в виде
колеса с выделенной ступицей и 8 спицами. Наружный диаметр 1,5 см. Диаметр ступицы 0,5 см.
Сохранность: изделие деформировано при отливке;
отсутствуют некоторые части спиц; заусеницы, выбоины, патина.
№ 13 (рис. 1,15). Свинцовый амулет в виде лабриса. По середине небольшой отросток, имитирующий рукоять. Размеры: ширина 2,0 см; высота 1,5
см; толщина 0,1 см. Сохранность: заусеницы, выбоины, патина.
№ 14 (рис.1,16). Свинцовый амулет прямоугольной формы с непонятными знаками – «абракадаброй».
Размеры: высота 2,0 см; ширина 3,0 см; толщина 0,2
см. Сохранность: заусеницы, выбоины, патина.
№ 15 (рис. 1,17). Свинцовый букраний – стилизованное изображение головы быка в анфас. Глаза в
виде маленьких выпуклых точек, окружены параллельными полукругами; на лбу знаки в виде вертикальных и пересекающихся линий, которые заканчиваются виноградной гроздью. Рога отсутствуют.
Изделие отлито в односторонней форме. Размеры:
высота 3,5 см; ширина 2,5 см; толщина 0,1 см. Сохранность: отсутствуют отдельные детали, заусеницы, выбоины, патина.
№ 17 (рис.1,18). Подобный букраний, но с более
пышным декором и ажурностью. На лбу помещены
рельефные изображения лавровых веток и листьев
плюща. По центральной вертикальной оси морды
– «елочка». Рога короткие. С них свисают «банты».
Изделие отлито в односторонней форме. Размеры:
высота 4,5 см; ширина 4,0 см; толщина 0,1 см. Сохранность: отсутствуют отдельные детали, заусеницы, выбоины, патина.

№ 18 (рис.1,19). Подобный фрагментированный букраний. На лбу непонятный знак. Изделие
отлито в односторонней форме. Размеры: высота 4,5
см; ширина 3,5 см; толщина 0,1 см. Сохранность:
заусеницы, выбоины, патина.
№ 20 (рис.1,20). Округлая подвеска с ушком
для подвешивания. В поле подвески помещено
грубое рельефное изображение женской головы
в анфас с пышными волосами и большим прямым
носом. Изображение окружено несколькими рядами окружностей и точечного орнамента. Размеры:
диаметр окружности 2,5 см; высота подвески с ушком 3,5 см; толщина пластины 0,1 см. Сохранность:
отбита часть диска; выбоины, патина.
Вероятные центры производства, датировки,
семантика образов
Несмотря на кажущееся разнообразие артефактов, коллекцию объединяет несколько общих моментов: 1) изделия изготовлены из свинца методом
литья; 2) все они имеют ярко выраженное культовое предназначение. Анализируемые вещи можно
разделить на три группы: 1) находящие аналогии в
Ольвии; 2) находящие аналогии в Херсонесе Таврическом и на Боспоре.
Ольвия
а) Букраний («бычий череп») (№ 16-18; рис.1,1719) - особый символ, связанный с культом Диониса
Загрея и Зевса1 орфическим учением и заупокойным культом. Подобные вотивы характерны для погребальных памятников Ольвийского государства
позднеклассического-эллинистического времени.
Кроме города Ольвии, букрании найдены на Березани, а также на некоторых поселениях хоры – в Петуховке и Дидовой Хате (Зайцева 1971; Лейпунська
1984, 72, рис. 1,10; 1988, 70, рис. 1-4; Русяева 1979,
87-89, рис. 44; 1992, 176-177, рис. 57,8-13; 2005,
392-393; Wasowicz, Zdrojewska 1998). За пределами
полиса, за исключением Аполлонии Иллирийской
(Венедиков 1969, 72-73; Панайотова 2001), букрании не известны. О производстве букраниев в Ольвии, свидетельствуют находки литейных форм для
их изготовления (Русяева 1978). Букрании служили
подношениями в честь хтонического Диониса и бросались в насыпи могил, чтобы бог даровал блаженство душе умершего и способствовал плодородию

1 Миф и культ букрания и его связь с Зевсом и Загреем прослеживается с крито-микенского времени. Зевс и Дионис
часто отождествлялись. Согласно Никандру (Nicandr. Metamorpf., IV, fr. 58), Артемида перенесла Ифигению с жертвенного костра к царю причерноморских кочевников Тоанту. Последний отождествлялся с обитателями таинственного острова, где владычествует божественный бык, именуемый тавром. Тоант считался сыном Диониса. Дионис же
почитался как “достойный бык”, вступивший в среду “верующих своей бычьей стопой” (Толстой 1918, 121.126.140,
прим. 4). По мнению П.О. Карышковского (1968, 82), Борисфен – отец Тоанта, как и занявший впоследствии его
место Дионис, также мыслился первоначально как «богобык» и царь некого сказочного народа. Вскоре он стал богом известной реки, каким его знает Геродот. Х. Хоммелю (1981, 71-72) удалось убедительно отождествить Тоанта с
Ахиллом, показав, что это две стороны одного древнего образа. Проделав цепь логических заключений, мы должны
прийти к выводу, что по одной из версий Ахилл также являлся сыном Диониса.

Подборка античного культового литья из Одесской коллекции

почвы, в которой оказывались эти дары. Об особой
роли символа в идеологической жизни Ольвии, свидетельствует появление изображения букрания на
серебряных монетах конца V – начала IV вв. до н.э.
(Карышковский 1988, 53; Анохин 1989, 22).
б) Лабрис (гр. πέλεκυς)2 (№ 15; рис.1,15). Одним из центров производства подобных вотивов в
IV-II вв. до н.э. также была Ольвия, Об этом свидетельствуют не только многочисленные находки
здесь миниатюрных лабрисов (Зайцева 1971, рис.
6,2; Лейпунська 1988, 105, рис. 6,2), но и форм для
их отливки, в одном случае совместно с букранием.
Прочерченные изображения двулезвийных топоров
часто встречаются на ольвийских сосудах. В Ольвии лабрисы, как букрании, были символом орфического Диониса-Загрея (Русяева 1992, 97). В городе существовала тесная связь между лабрисами
и букраниями. К.И. Зайцева: «Вероятно, букрании
рассматривались как жертва, секиры – как оружие,
которым эта жертва приносилась в честь бога Диониса. Букрании и секиры служили скромными и
дешевыми подношениями в честь хтонического Диониса и бросались в насыпи могил, чтобы Дионис
даровал блаженство душе умершего человека и способствовал плодородию почвы, в которой оказались
эти скромные дары» (Зайцева 1971, 97-98).
Хотя у греков образ лабриса как символ Зевса
возник еще в крито-микенское время, в Северном
Причерноморье, и особенно в Ольвии, он получил
широкое распространение лишь в IV-II вв. до н.э.
Это явление требует своего пояснения. Хотя лабрисы в Ольвии использовались при выполнении
сугубо греческих ритуалов, но сама идея, вероятно,
имеет восточное происхождение. Инициаторами
подобных инноваций в Северном Причерноморье
были раннесарматские племена, военное и идеологическое проникновение которых на северные берега Черного моря засвидетельствовано уже в конце
IV-II вв. до н.э. (Дзиговский 2003, 7-64; Дзиговский,
Островерхов 2010)3.

133

в) С культом Диониса следует связывать и оттиск перстня на свинце4 с профильным изображением мужской головы и надписью ΔΙΟΝ, читаемой
не ретроградно, а слева на право (№ 7; рис. 7). Судя
по овальной форме щитка, перстень следует датировать V – первой половиной IV вв. до н.э. Раннеантичные геммы и перстни с изображением профильных бородатых голов хорошо известны в античной
глиптике, в том числе и в Ольвии (Kibaltchitch 1910,
№ 207; Максимова 1962, 190-191, рис. 2; Неверов
1983, 70-71, 108; Neverov 1995, 72, pl. XI,4; Островерхов 2006, 141-142; 2010, 91-92). Очевидно, анализируемый артефакт использовался в качестве апотропея. Этому способствовал и материал из которого он сделан – свинец. В античном мире этот металл
наделялся особыми сакральными свойствами диалектических противоположных свойств (КДР, т. 11,
244; Русяева 1992, 167-168).
г) Свинцовое ажурное пряслице-колесико (№
13; рис. 1,13). Свинцовые пряслица характерны для
античных городов Северо-Западного Понта (Ольвия и ее округа, Никоний, Тира, Истрия). Здесь они
бытовали на протяжении длительного времени. На
многих памятниках обнаружены литейные формы
для отливки пряслиц (Фурманська 1958, 42, рис. 1;
Dimitriu 1966, pl. 50e; Рубан 1979, 249-250; Островерхов 1981, 35-36; Бруяко 1999, 123, рис. 53,2; Виноградов, Фоняков 2000, 99, рис. 7; Смольянинова 2010).
Наиболее близкие аналогии нашему изделию представляют бронзовые ажурные подвески-колесики,
бытовавшие в IV-II вв. до н.э. в ареале распространения латенских культур, а также в Восточной Европе.
Некоторые исследователи считают их кельтскими по
происхождению (Замятин 1946, 24-25, рис. 10,9; Кухаренко 1959, 36-37, рис. 2,1-3; Смирнов, 1964, 146,
рис. 71,3-5; Либеров 1965, табл. 24, 42; Манцевич
1973, 28.30, рис. 7,17; Петренко 1978, 39).
В подобных изделиях утилитарное назначение предмета теснейшим образом увязывается с
сакральными представлениями5. В мифологиях

2 Термин «λάβρις» по отношению к двулезвийным топорам впервые был употреблен лишь Плутархом (приблизительно 46-125 гг. н.э.).
3 Инициаторами таких инноваций были явно не европейские скифы. Амулеты-лабрисы в скифских могилах Северного Причерноморья являются скорее исключением, чем правилом (см.: Ильинская, Мозолевский, Тереножкин 1980,
35.39.63, рис. 4,2; Колтухов, Андрух 1995, 148, рис. 3,2). В то же время, обоюдоострые секиры – саггары – у саков
считались священным оружием, данным им богами. Миниатюрные амулеты, имитирующие это оружие, часто встречаются в сакских, савроматских и раннесарматских комплексах (Доватур, Каллистов, Шишова 1982, 162; Стрижак
1988, 186).
4 Оттиски гемм и перстней на глине, свинце и бронзе, довольно часто встречаются в античной глиптике Северного
Причерноморья, в том числе и в Ольвии. Личной печатью агораном мог подтвердить верность веса свинцовой гири.
Владелец бронзолитейной мастерской удостоверял своей печатью качество ее продукции (Неверов 2000, 26).
5 Одну из характерных черт традиционного мировоззрения составляет «всесакральность». «Существенно, реально
лишь то, что сакрализовано, а сакрализовано лишь то, что составляет часть космоса, выводимо из него, причастно
к нему. Только в сакрализованном мире известны правила его организации, относящиеся к структуре пространства
и времени. Вне его – хаос, царство случайностей» (Топоров 1973, 114). Вещи, создававшиеся и функционировавшие
в таких культурах, несут в себе признаки мировоззрения создавших их людей, основанного на мифологическом
мышлении. Среди важнейших свойств, которые фиксировал человек уже на ранних этапах общественного развития,

134

Анатолий ОСТРОВЕРХОВ, Александр СУББОТИН

античного типа символика пряслица многопланова.
В контексте погребального обряда такие изделия
считались атрибутом богинь-демиургов типа Афины Эрганы и богинь судьбы6. Семантика пряслиц
тесно переплеталась с кругом солярных образов.
Вращающиеся веретено и пряслице ассоциировалися с солнцем – центром космоса (Plat. R.P., X, 617be; Раевский 1985, 77-180; Рабинович 1992). С ней
корреллируется солярная орнаментация пряслиц от
энеолита до средневековья (Полидович, Полидович
1999, 220). В индоевропейской традиции колесо
отражает представления о колеснице солнца, запряженной конями (Иванов 1992,664). В античной
мифологии колесо являлось символом Аполлона и
Гелиоса. В Ольвии подобные символы появились
еще в архаическое время. В это время они связываются с культом Аполлона Врача (Русяева 1992, 33,
рис. 6,5). Однако, анализируемое «колесо», вероятно, относится к эллинистическому времени, когда в
Ольвии на короткое время культ Гелиоса был признан официальным. Развернутым семантическим
эквивалентом колесу является свинцовая вотивная
пластинка в виде стоящего на колеснице Гелиоса с
лучевым нимбом на голове (Русяева 1992, 122-123;
2005, 425-427; ср.: Рубан 1982).
д) Подвеска с изображением головы богини (№
19; рис. 1,20) является свинцовой репликой широко
распространенных в конце V-II вв. до н.э. изображений фасовых женских головок на геммах (Островерхов 2006, 140, рис. 5,3), металлических перстнях
(Неверов 1983, 37; Vickers 1979, pl. 17d-e; Neverov
1995, 72, tab. XI,6), стеклянных подвесках типа
«Doppelköphen», в том числе и ольвийского происхождения (Haevernick 1968; Алексеева 1978, 62.74,
табл. 34,12-17; Островерхов 1985, 101; 1990; 2006,
148, рис. 7, 3; 2010, 90. рис. 5), и стеклянных «кулонах» (Кунина 1997, 260, № 66; 2000, 187-188, рис. 2;
Островерхов 2009, 75, рис. 5,2.8). В изображениях
усматривают Деметру или Афродиту.
е) Серьга в виде голубя (№ 5; рис.1,5). Изображения птицы хорошо известны в греко-скифских
памятниках Северного Причерноморья. Особенно

интересны бронзовые навершия, характерные для
скифских погребений Нижнего Поднепровья IV в.
до н.э. (Іллінська 1963; Мелюкова 1981, 39 и сл.,
рис. 9,4; Островерхов, Охотников 1989, 62-63, рис.
4,1) и стеклянные полихромные подвески с изображением голубя (Алексеева 1978, 46, табл. 28,57;
1982, 42, табл. 47,35; Островерхов 1991). О производстве украшений с изображением голубя в Ольвии в позднеклассическое и эллинистическое время
свидетельствуют находки там литейных форм (Фурманська 1958).
В древней семантике голубь ассоциировался с птицами-духами, птицами – предвестниками
смерти, праведными душами (Клингер 1911,72). В
античном контексте голубь был символом хтонических богинь – Афродиты, Деметры и Коры-Персефоны (Кагаров 1913, 284-285; Русяева 1982, 141).
Греческой Афродиде в скифском пантеоне соответствовала Аргимпаса (Бессонова 1983, 37-43).
С погребальными приношениями связывается
и свинцовая серьга (№ 5; рис. 1,5). О производстве
подобных артефактов на территории Ольвийского
полиса свидетельствует находка подобной серьги на
Ягорлыцком поселении (Островерхов 1981).
ж) Уплощенная свинцовая отливка, имитирующая алтарик (№ 2; рис. 1,2) имитирует терракотовые алтарики эллинистического времени, которые
находят в Ольвии. Подобные артефакты исследователи обычно связывают с культом Диониса. Они
использовались не только в ритуальных целях, но
и служили ритуальными приношениями (Русяева
1979, 86).
з) С магическими верованиями и ритуальными
приношениями связывается небольшая свинцовая
пластина с непонятными знаками (№ 16; рис. 16).
Близкую «абракадабру» видим на литейной форме из Ольвии, предназначенной для производства
подвесок в виде храма (Русяева 1992, 162-163, рис.
53,20). Подобные вотивы были широко распространены в античном мире (Шангин 1938). Пластинки
клались в погребения и зольники с целью нейтрализации негативного действия инфернальных сил, т.е.

были материал и форма вещи. Соотношение в системах «знак-материал» и «знак-вещь» складывалось не случайно,
но обуславливалось исторически, социально. Главной идеей современных разработок семантологов является тезис о
поли-функциональном предназначении вещей. Кроме утилитарного, при определенных обстоятельствах некоторые
артефакты имеют еще и ритуальную функцию, которая не всегда идентична первой (Байбурин 1981; 1989; Топорков
1989).
6 В древности каждый производственный процесс соотносился с космологическим мифом, а мастер приравнивался
к богу-демиургу (Елизаренкова, Топоров 1999, 496-497). Ремесла и промыслы входили в систему, связанную с сакральными представлениями того или иного общества. Мастер был избранником духов. Как и жрец, он был медиатором между миром живых и миром умерших. Продолжение работы мастера в потустороннем мире – гарантия
стабильности космоса. Сакральность прядения и ткачества, а также связанных с этой деятельностью орудий труда,
засвидетельствована в индоевропейской традиции, где они имеют магическую связь с ростом растений, увеличением
поголовья скота, ассоциируются с актом творения. С помощью пряслица и веретена можно было отогнать злых демонов (Толстой, Толстая 1981, 58; Рыбаков 1981, 240; Ардзимба 1982, 212). Веретено и прясло были атрибутами женских
божеств, которых условно обозначают как богинь судьбы. В древнегреческой мифологии человеческая жизнь находилась в распоряжении мойр (Афанасьев 1865, 159-209; Раевский 1985, 184-185; Горан 1990).

Подборка античного культового литья из Одесской коллекции

духов умерших. Подобные керамические, каменные
и свинцовые вотивы хорошо известны в Ольвии и
других городах Северного Понта (Белецкий, Русяева
1984; Русяева 1992, 167-168; Назарчук 1996, 74-76).
Крым
а) Образ змееногой богини (№ 3; рис. 3) хорошо известен в греко-варварском искусстве Северного Причерноморья. Особенно он был популярен у
классических скифов, но продолжал пользоваться
популярностью у поздних скифов и тавров Крыма,
в Херсонесе и на Боспоре. Примитивизм в исполнении изображения змеедевы, далекий от классических образцов V-IV вв. до н.э., позволяет относить
анализируемый памятник к произведению мастера-варвара, работавшего в Крыму, и датировать его
эллинистическим времени – первыми веками н.э.
(ср.: ОАК 1860: табл. I, XXVI, 8; ОАК 1860: 56, 219;
№ 35; 100; Пятышева 1971, 97-98, 102, рис. 2,2; Высотская 1979, 161-162, рис. 76; Шульц, Зубарь 1986,
270, рис. 98 (первая фигура справа); АГСП 1984,
табл. XCIII,6). По мнению ряда исследователей,
сущность скифской змееногой богини архаического и классического времени (Бессонова 1973, 93-98;
Раевский 1977, 52-53) значительно отличалась от
греко-варварской змееногой богини более позднего
времени. Начиная с III в. до н.э., в Крыму происходит процесс слияния варварского культа с греческими культами богинь плодородия (Высотская 1979,
162). В Херсонесе это была Дева (Пятышева 1947;
Филиппенко, Туровская 2009), на Боспоре – Афродида Апатура (о ней: Раевский 1977, 57).
б) Фрагментированное изображение верхней
части антропоморфной богини (№ 9; рис. 1,9) выполнено в традициях местного искусства второй
половины I – начала I тыс. до н.э. Хотя его истоки
следует искать еще в IV-III вв. до н.э., о чем, например, свидетельствует манера изображения богини
на бронзовых навершиях из Александропольского
кургана (Бессонова 1983, 88-89, рис. 12; Раевский
1985, 159, рис. 27) и алтаре из Херсонеса (Филиппенко, Туровский 2009, 201-203, рис. 1), но наиболее близкие аналогии ему находим в изображениях
богини на сарматских и позднескифских стелах (ср.:
Шульц 1967, 198, рис. 2.3-4), а также в памятниках
«варварского» прикладного искусства Северо-Западного Причерноморья и Крыма первых веков н.э.
(ср.: Высотская 1979, 162, рис. 77; Вязмитина 1986,
215, рис. 66; Сон 1993, 118, рис. 15; Бруяко и др.

135

2008, 74.77, рис. 40)7. В подобных изображениях
исследователи усматривают синкретический образ
женского синкретического хтонического божества,
который впитал в себя черты Афродиты, Кибелы,
Деметры, Артемиды и других Великих богинь (Высотская 1979, 162-163; Бруяко и др. 2008, 74-75).
в) В изображении женщины с факелом на фоне
коня (№ 4; рис.1,4) следует видеть верховную богиню древних иранцев. В Авесте ее имя – Ардвисура
Анахита. В греческом пантеоне ей соответсвовала
Афродита Урания, то есть небесная богиня (Herod.
I,131). Это была богиня воды и плодовитости, и в то
же время солярная богиня, одним из символов которой был конь (Брагинский 1992). Изделие датируется двумя последними столетиями до н.э. – первыми
веками н.э. Скорее всего, оно имеет боспорское происхождение. Близкую трактовку богини находим на
ряде сарматских памятников Дона и Крыма (Смирнов 1984, 104, рис. 48,1; Симоненко 1993, 64.85,
рис. 20Б; Яценко 1986, 16, рис. 1,5). В изображении
на нашей бляхе мы склонны видеть сцену инвеститатуры, где подательницей царской власти была Великая богиня. Конь – это священное животное, которое гарантирует бессмертие царю (Ростовцев 1913,
140, табл. X,1; 11,1; Ковалева 1977, 109-113; Бессонова 1983, 111-115). Факел в руке свидетельствует
о том, что богиня имела еще и функцию Селены
Фосфоры – светонесущей (Филиппенко, Туровская
2009, 201).
г) Изображение всадника на коне (№ 6; рис.
1,6). Близкие аналогии находим в лепной терракоте
(Деревинский, Павловский, Штерн 1898, табл. XI,2;
Силантьева 1974, 36-37, № 227, табл. 50,4; Redina
2006, 316-317, № 52-53), нумизматике, торевтике и рельефах первых веков н.э. боспорского происхождения (АГСП 1984, 272, табл. LXXXIII). От
греков этот образ проник к поздним скифам Крыма
(Шульц, Зубарь 1986, 272-274, рис. 100). Это позволяет отнести отливку к работе боспорских или
позднескифских мастеров и датировать последними
двумя столетиями до н.э. – первыми столетиями н.э.
Во второй половине I тыс. до н.э. – начале I тыс.
н.э. изображения всадников на коне были чрезвычайно популярными в искусстве Евразии. По поводу семантики таких образов существуют различные
мнения. М.И. Ростовцев видел в них «верховного
бога скифов, которого Геродот называет Папаем и
который другой своей стороной примыкает к малоазийскому Папосу, позднейшему Аттису, близкому

7 Отличительными чертами малой «варварской» пластики первых столетий н.э. являются заметное доминирование таких
художественных приемов, как условность и обобщение. Формы человеческого тела или животного передаются упрощенно, черты лица едва угадываются. В этой особенности «варварского» искусства мы усматриваем одно из проявлений
остатков первобытного мышления, когда воплощается один из основных принципов магии – pars pro toto – «часть заменяет целое». Чтобы представить образ, не обязательно было изображать всю совокупность частей тела. Наличие одной
такой части или нескольких является достаточным, чтобы обозначить целое (Леви-Брюль 1999, 375). Неполнота форм,
гиперболизация и гротеск являются характерной чертой народного искусства на всех этапах его развития (Бахтин 1965).

136

Анатолий ОСТРОВЕРХОВ, Александр СУББОТИН

родственнику фракийского Сабазия-Диониса» (Ростовцев 1913, 5). Ученый предполагал, что «конный
бог в Иране – это Ахурамазда или Митра, в характерном для этого бога-победителя зла…» (Ростовцев 1913, 30-33.55). В то же время, в ряде надписей
из Персеполя Митра отождествляется с Аполлоном,
Гелиосом и Гермесом, Дионисом (Кузьмина 1977,
107-108). Не исключено, что на анализируемой отливке изображен фракийский всадник, культ которого в первые века н.э. из Фракии проник на северные берега Черного моря, в том числе, и Крым. Это
был синкретический образ, в котором воплощались
различные божества – Аполлон, Зевс, Дионис, Рес,
Асклепий, Митра и другие (Русяева 1992, 152-153).
Глубинный смысл имеет и отливка человека на
фоне быка (№ 1; рис. 1,1). По стилю исполнения
она близка к предыдущему изображению. Аналогии
ему также находим в боспорской лепной терракоте
первых веков н.э. (Силантьева 1974, 36, табл. 50,1;
Redina 2006, 316-317, № 54). В данном сюжете видимо следует видеть Митру Тавроктона, культ которого становится особенно популярным во II – первой
половине III в. н.э. среди солдат Мезии, Фракии и
Дакии. Вместе с римскими солдатами, он проникает
на северные берега Черного моря, в том числе, и на
Боспор, где проявился уникальный синкретический

характер этого бога (Митра-Аттис). Митра был
многофункциональным синкретическим богом-воином, который боролся со злом во всех его проявлениях, и даровавшим бессмертие души (Blawatsky,
Kochelenko 1966; Русяева 1992, 154-155).
Отливка с изображением коленоприклоненного
гоплита (№ 10; рис. 1,10) находит прямые параллели в изображениях на реверсах монета Херсонеса
Таврического второй половины IV в. до н.э. Интересно, что на аверсах этих монет изображена Дева,
в руках у которой факел (Бертье-Делагард 1912, 42;
Анохин 1977, № 35-56). Высокое качество изображения свидетельствует, что оно негатив формы и
был изготовлен античным мастером в IV-III вв. до
н.э. в одном из городов Северного Причерноморья.
Не исключено, что в воине следует видеть Ахилла –
одного из паредров Ифигении в Северном Причерноморье (Охотников, Островерхов 1993, 88 и сл.).
Близкие изображения Ахилла видим на граффити,
находимых на территории Ольвийского полиса (ср.:
Лапин 1960, 47; Bujskikh 2006).
Таким образом, проанализированная коллекция
античного свинцового культового литья представляет значительный научный интерес как с точки
зрения технологии изготовления, так и семантики
образов.

Библиография

Алексеева 1978: Е.М. Алексеева. Античные бусы Северного Причерноморья САИ, Г1-12, т. 2 (Москва 1978).
Алексеева 1982: Е.М. Алексеева. Античные бусы Северного Причерноморья. САИ, Г1-12, т. 3 (Москва 1982).
Анохин 1989: В.А. Анохин. Монетное дело Херсонеса (IV в. до н.э. – XII в. н.э.) (Киев 1989).
Анохин 1989а: В.А. Анохин. Монеты античных городов Северо-Западного Причерноморья (Киев 1989).
Ардзимба 1982: В.Г. Ардзимба. Ритуалы и мифы древней Анатолии (Москва 1982).
Артамонов 1961: М.И. Артамонов. Антропоморфные божества в религии скифов. АСГЭ, вып. 2, 1961, 57-87.
Афанасьев 1865: А.Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3 (Москва 1865)
Байбурин 1981: А.К. Байбурин. Семиотический статус вещей и мифология. В сб.: Материальная культура и мифология.
Сборник музея антропологии и этнографии, вып. XXXVII (Ленинград 1981), 215-226.
Байбурин 1989: А.К. Байбурин. Семиотические аспекты функционирования вещей. В сб.: Этнографическое изучение
знаковых средств культуры (Ленинград 1989), 63-88.
Бахтин 1965: М.М. Бахтин. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса (Москва 1965).
Белецкий, Русяева 1984: А.А. Белецкий, А.С. Русяева. Граффити магического содержания из Ольвии. В сб.: Северное
Причерноморье (Киев 1984), 92-117.
Бертье-Делагард 1912: А.Л. Бертье-Делагард. Монетные новости древних городов Тавриды. ЗООИД, т. ХХХ (1912),
39-54.
Бессонова 1983: С.С. Бессонова. Религиозные представления скифов (Киев 1983).
Брагинский 1992: И.С. Брагинский. Ардвисура Анахата. МНМ, т. 1 (1992), 100-101.
Бруяко 1999: И.В. Бруяко. Очерки экономической истории населения Северо-Западного Причерноморья в VII-III вв. до
Р.Х. (Волжск 1999).
Бруяко и др. 2008: И.В. Бруяко, А.Н. Дзиговский, Н.М. Секерская, Никоний римской эпохи (Одесса 2008).
Венедиков 1969: И. Венедиков. Фракийцы в греческом искусстве Понтийской Аполлонии. СА 3, 1969, 69-78.
Виноградов, Фоняков 2000: Ю.А. Виноградов, Д.И. Фоняков, Коллекция металлических предметов с Ягорлыцкого поселения. АВ 7 (С. Петербург 2000), 96-104.
Вязмитина 1986: М.И. Вязмитина. Сарматское время. Археология Украинской ССР, т. 2, (Киев 1986), 184-222.
Горан 1990: В.П. Горан. Древнегреческая мифологема судьбы (Новосибирск 1990).
Дервинский и др. 1898 : Деревинский, Павловский, Штерн 1898: А.Н. Деревинский, А.А. Павловский, Э.Р. Штерн. Музей ООИД. Терракоты (Одесса 1898), вып. 2.
Дзиговский 2003: А.Н. Дзиговский. Очерки истории сарматов Карпато-Днепровских земель (Одесса 2003).
Дзиговский, Островерхов 2010: А.Н.Дзиговский, А.С. Островерхов. «Странные комплексы»: о семантике предметов и
памятников в целом. Stratum plus 3, 2010, 145-174.
Доватур и др.1982: А.И. Доватур, Д.П. Каллистов, А.И. Шишова. Народы нашей страны в «Истории» Геродота. Тексты.
Перевод. Комментарий (Москва 1982).

Подборка античного культового литья из Одесской коллекции

137

Елизаренкова, Топоров 1999: Т.Я. Елизаренкова, В.Н. Топоров. Мир вещей по данным Ригведы. В сб.: Ригведа. Мандалы
V-VIII (Москва 1999), 489-500.
Зайцева 1971: К.И. Зайцева, Ольвийские культовые свинцовые изделия. В сб.: Культура и искусство античного мира
(Москва 1971), 97-98.
Іллінська 1963: В.А. Іллінська. Про скіфські навершники. Археологія XV, 1963, 5-23.
Кагаров 1913: Е.Г. Кагаров. Культ фетишей, растений и животных в Древней Греции (С.Петербург 1913).
Клингер 1911: В. Клингер. Животные в античном и современном суеверии (Киев 1911).
Кузьмина 1977: Е.Е. Кузьмина. Конь в искусстве и религии саков и скифов. В сб.: Скифы и сарматы (Киев 1977), 96-119.
Кунина 1997: Н.З. Кунина. Античное стекло в собрании Эрмитажа (С. Петербург 1997).
Кунина 2000: Н.З. Кунина. Стеклянные медальоны с рисунками из некрополя Пантикапея в сб. Античное Причерноморье. В сб.: Сборник статей по классической археологии (С. Петербург 2000), 186-191.
Кухаренко 1959: Ю.В. Кухаренко. Распространение латенских вещей на территории Восточной Европы. СА 1, 1959,
31-51.
Лапин 1960: В.В. Лапин. Раскопки поселения на острове Березань в 1960 г. КСИА АН УССР, вып. 11, 1960, 43-52.
Леви-Брюль 1999: Л. Леви-Брюль. Сверхъестественное в первобытном мышлении (Москва 1999).
Лейпунська 1984: Н.О. Лейпунська. Ливарні форми з Ольвії. Археологія 45, 1984, 68-72.
Лейпунська 1988: Н.О. Лейпунська. Свинцеві вироби з Ольвії. Археологія 63, 1988, 68-74.
Либеров 1965: П.Д. Либеров. Памятники скифского времени на Среднем Дону. САИ, Д1-31, 1965, 42.
Максимова 1962: М.И. Максимова. Античные геммы и их оттиски на фрагментах глиняных сосудов. МИА 103, 1962,
187-195.
Манцевич 1973: А.П. Манцевич. Мастюгинские курганы по материалам из собрания Государственного Эрмитажа в сб
АСГЭ, вып. 15 (Ленинград 1973), 12-151.
Мелюкова 1981: А.И. Мелюкова. Краснокутский курган (Москва 1981).
Назарчук 1996: В.И. Назарчук. Новая находка надписи на свинцовой пластинке в Ольвии. В сб.: III чтения памяти П.О.
Карышковского. ТДК (Одесса 1996), 74-76,
Неверов 1983: О.Я. Неверов. Геммы античного мира (Москва 1983).
Неверов 2000: О.Я. Неверов. Оттиски печатей на керамических изделиях из Северного Причерноморья. В сб.: Античное
Причерноморье. Сборник статей по классической археологии (С.Петербург 2000).
Островерхов 1981: А.С. Островерхов. Обробка кольорових металів на античних поселеннях. Археологія 36, 26-37.
Островерхов 1985: А.С. Островерхов. Фаянсовые и стеклянные бусы в Скифии и Сарматии. ВДИ 3, 1985, 92-109.
Островерхов 1990: А.С. Островерхов. Стеклянные уплощённые подвески из Ольвии. В сб.: Проблемы археологии Северного Причерноморья. ТДК, ч. 2 (Херсон 1990), 65-67.
Островерхов 1991: А.С. Островерхов. Стеклянные подвески-голуби на Юге Восточной Европы (V-III вв. до н.э.). В сб.:
Древние общности земледельцев и скотоводов Северного Причерноморья (Киев 1971), 174-175.
Островерхов 2006: А.С. Островерхов. Античная стеклянная глиптика на юге Восточной Европы (VI-II вв. до н.э.). ВДИ
2, 2006, 131-154.
Островерхов 2009: А.С. Островерхов. Скляні медальйони і деякі питання ідеологічних уявлень населення Північного
Причорномор’я у IV-III ст. до н.е. Археологія 3, 2009, 70-82.
Островерхов 2010: А.С. Островерхов. Раннеантичная глиптика Ольвии Понтийской как археологический источник (VI
– I вв. до Р.Х.). МАСП, вып. 9 (Одесса 2010), 79-102.
Островерхов, Охотников. 1989. А.С. Островерхов, С.Б. Охотников. О некоторых мотивах звериного стиля на памятниках
из собрания Одесского археологического музея. ВДИ 2, 2010, 50-67.
Охотников, Островерхов 1993: С.Б. Охотников, А.С. Островерхов. Святилище Ахилла на острове Левке (Змеином)
(Киев 1993).
Панайотова 2001: К. Панайотова. О свинцовых букраниях из Аполлонии Понтийской. В сб.: Международные отношения в бассейне Чёрного моря в древности и средние века. Материалы IX международной научной конференции (Ростовна-Дону 2001), 63-66.
Петренко 1978: В.Г. Петренко. Украшения Скифии VII-III вв. до н.э. САИ, Д 4-5 (Москва 1978).
Полидович, Полидович 1999: Ю.Б. Полидович, Е.А. Полидович. Прядение и ткачество в системе культуры народов
Юго-Восточной Европы в эпоху поздней бронзы и раннего железа. В сб.: Текстиль эпохи бронзы Евразийских степей.
Тр. ГИМ, вып. 109 (Москва 1999), 217-223.
Пятышева 1947: Н.В. Пятышева. Культ греко-тавро-скифского божества в Херсонесе. ВДИ 3, 1947, 213-218.
Пятышева 1971: Н.В. Пятышева. Материал склепа № 1012 и его значение для истории Херсонеса эллинистического
времени. В сб.: История и культура Восточной Европы по археологическим данным (Москва 1971), 95-105.
Рабинович 1992: Е.Г. Рабинович. Середина мира. МНМ, т. 2 (Москва 1992), 428-429.
Раевский 1977: Раевский Д.С. Очерки идеологии скифо-сакских племен (Москва 1977).
Раевский 1985: Раевский Д.С. Модель мира скифской культуры (Москва 1985).
Ростовцев 1913: М.И. Ростовцев. Представления о монархической власти в Скифии и на Боспоре. ИАК, вып. 49
(С.Петербург 1913).
Рубан 1979: В.В. Рубан. Литейная форма с поселения Козырка XV. СА 3, 1979, 249-258.
Рубан 1982: В.В. Рубан. Литое свинцовое изображение группы фигур из поселения Кателино 1. В сб.: НПДСХК (Киев
1982), 54-58.
Русяева 1978: А.С. Русяева. Орфизм и культ Диониса в Ольвии. ВДИ 1, 1978, 87-104.
Русяева 1979: А.С. Русяева. Земледельческие культы в Ольвии догетского времени (Киев 1979).
Русяева 1982: А.С. Русяева. Античные терракоты Северо-Западного Причерноморья (Киев 1982).
Русяева 1992: А.С. Русяева. Религия и культы античной Ольвии (Киев 1992).

138

Анатолий ОСТРОВЕРХОВ, Александр СУББОТИН

Русяева 2005: А.С. Русяева. Религия понтийских эллинов в античную эпоху (Киев 2005).
Рыбаков 1981: Б.А. Рыбаков. Язычество древних славян (Москва 1981).
Силантьева 1974: П.Ф. Силантьева. Терракоты Пантикапея. Терракотовые статуэтки. В сб.: САИ, Г1-11 (Москва 1974),
5-37.
Симоненко 1993: А.В. Симоненко. Сарматы Таврии ( Киев 1993).
Смирнов 1964: К.Ф. Смирнов. Савроматы. Ранняя история и культура сарматов (Москва 1964).
Смирнов 1984: К.Ф. Смирнов. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии (Москва 1984).
Смольянинова 2010: С.П. Смольянинова. Свинцовые пряслица из Тиры-Белгорода. МАСП (Одесса 2010), 202-217.
Сон 1993: Н.А. Сон. Тира римского времени (Киев 1993).
Стрижак 1988: О.С. Стрижак. Етнонімія Геродотової Скіфії (Киев 1988).
Толстой 1918: И.И. Толстой. Остров Белый и Таврика (Пг. 1918).
Толстой, Толстая 1981: Н.И. Толстой, С.М. Толстая. Заметки по славянскому язычеству. Защита от града в Драгачеве и
других сербских зонах. В сб.: Славянский и балканский фольклор (Москва 1981), 50-67.
Топорков 1989: А.Л. Топорков. Символика и ритуальные функции предметов материальной культуры в сб. Этнографическое изучение знаковых средств культуры. (Ленинград 1989) 89-101.
Топоров 1973: В.Н. Топоров. О космологических источниках раннеисторических описаний. Уч.ЗТГУ. Тр.ЗС, вып. 308
(Тарту 1973), 102-120.
Филиппенко, Туровская 2009: А.А.Филиппенко, Е.Я. Туровская. Новые штрихи к портрету Девы – главной богини Херсонеса. В сб.: СППК, т. XV (Запорожье 2009), 200-204.
Фурманська 1958: А.І. Фурманська. Ливарні форми з розкопок Ольвії. В сб.: АП УРСР, т. VII (Киев 1958), 40-60.
Хоммель 1981: Х. Хоммель Ахилл-бог. ВДИ 1, 1981, 53-76.
Шангин 1938: М. Шангин. Аттическая свинцовая табличка. ВДИ 1-2, 1938, 101-103.
Шульц 1967: П.Н. Шульц. Антропоморфная стела сарматского круга, найденная на Арабатской стрелке в сб. ЗОАО, т.
2 (Одесса 1967), 35.
Шульц, Зубарь 1986: П.Н., Шульц, В.М. Зубарь. Памятники позднескифской культуры в Крыму в сб. Археология Украинской ССР, т. 2 (Киев 1986), 240-274.
Яценко 1986: С.А. Яценко. Диадемы степных кочевников Восточной Европы в сарматскую эпоху в сб. КСИА АН СССР,
вып. 186 (Москва 1986), 14-20.
Blawatsky, Kochelenko 1966: W. Blawatsky, G. Kochelenko. Le culte de Mithra sur la côte septentrionale de la mer Noire
(Leiden 1996).
Bujskikh 2006: S. Bujskikh. Kap Bejkuš – Kap des Achilleus: eine Kulturstätte des göttlichen Heros im Mündungsgebiet des
Bug // In: J. Hupe. Der Achilleus-Kult im nördlichen Schwarzmeerraum vom Beginn der griechischen Kolonisation bis in die
römische Kaiserzeit. – Internationale Archäologie. Rahden/Westf (Westfalia 2006), Bd. 94.
Dimitriu 1966: S. Dimitriu. Cartierul de locuinţe din zona de vest a cetăţii, in epoca arhaică. Săpături 1955-1960 // Histria II
(Bucureşti 1966), 19-131.
Haevernick 1968: Th. E. Haevernick. Doppelköphen // Wissenchaftliche Zeitsshrift der Universität Rostock, H. 7/8, (Rostock
1968), 647-652.
Kibaltchitch 1910: T.W. Kibaltchitch. Gemmes de la Russie Meridionale. Marsci.
Neverov 1995: O.J. Neverov. Les bagues et les pierres gravées provenant de Nymphaion // Archeologia. XLVI (Warszawa 1995),
71-75.
Redina, Sekerskaja 2006: E.F. Redina, E.P. Sekerskaja. Ancient terra-cots in Treasures from the Black Sea Coast. Catalogue of
the exhibition at the National Museum in Krakow (Krakow 2006), 284-333.
Vickers 1979: M. Vickers. Scythians Treasures in Oxford (Oxford 1979).
Wasowicz, Zdrojewska 1998: A. Wasowicz, W. Zdrojewska. Monuments en plomb d’Olbia Pontique au musee national de
Varsovie (Toruñ 1998).
Анатолий Островерхов, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник
Одесского археологического музея НАН Украины varenyk@ilyichevsk.net
Александр Субботин, специалист-археолог, г. Одесса.

НАХОДКИ ЗОЛОТООРДЫНСКИХ МОНЕТ САКЧИ В МОЛДОВЕ
И В УКРАИНЕ. НОВЫЙ МОНЕТНЫЙ ДВОР — АКЧА КЕРМАН
Александр КАЗАРОВ, Андрей КРИВЕНКО, Москва/Тирасполь

Descoperiri de monede tătăreşti Sakči în Moldova şi Ucraina. O nouă monetărie – Akča Kerman. Sunt prezentate o monedă de argint şi câteva monede de bronz ale monetăriei Hoardei de Aur Sakči de la sfârşitul sec. XIV –
începutul sec. XV descoperite pe teritoriul Moldovei şi aд Ucrainei. Printre descoperiri au fost identificate două tipuri
monetare, care nu au mai fost descrise în literatura de specialitate. Pentru prima dată se comunică despre o monedă de
argint bătută la o monetărie anterior necunoscută de la Akča Kerman.
Представлены находки серебряной и медных монет золотоордынского монетного двора Сакчи (конец
XIII — начало XIV вв.) в Молдове и Украине. Среди находок обнаружены два типа, ранее не описанные в
литературе. Впервые сообщается о находке серебряной монеты ранее не описанного монетного двора Акча
Керман.

Golden Horde coins of Saqchi found in Moldova and Ukraine. The new mint Akcha Kerman. We describe silver
and copper coins of Jujid mint Saqchi (late XIII - early XIV centuries) found in Moldova and Ukraine. Two types of coins
yet unpublished are discovered. We also pioneer the report for silver coin of the previously unknown Jujid mint named
Akcha Kerman.
Key words: numismatics, silver and copper coins, Golden Horde, Jujid ulus, mint Saqchi, mint Akcha Kerman,
medieval site Kosteshty, Nogay.
Монетные находки являются очень важным источником в изучении политической и экономической истории Золотой Орды, равно как и отдельных
регионов, входивших в состав этого средневекового
государства. История Северо-Западного Причерноморья в эпоху усиления влияния на этой территории
власти Джучидов содержит немало белых пятен.
Известно, что в течение нескольких десятилетий
огромной властью в регионе пользовался джучидский беклярибек Ногай – потомок одного из младших братьев Бату-хана (Веселовский 1922; Егоров
1985, 33-35; Мыськов 2003, 112-140; Почекаев 2010,
47-71). К 70-м гг. XIII в. под его контроль попали
обширные земли в западной части Золотой Орды,
а сам Ногай оказывал большое влияние на политику джучидских ханов. Значимым центром в придунайском регионе в этот период был Сакчи, построенный на месте римского поселения Новиодунум
(Noviodunum). Город имел важное стратегическое
положение на торговом пути через Дунай.
В первой половине 90-х гг. XX века в своих
публикациях румынский нумизмат Э. Оберлендер-Тырновяну (Oberländer-Târnoveanu 1993, 1996)
описал более десятка типов серебряных и медных
джучидских монет, выпущенных в Сакчи. Он же
аргументировал идею о локализации этого среднеRevista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 139–146

векового золотоордынского центра в окрестностях
современного румынского городка Исакчи на Нижнем Дунае.
До выхода работ Э. Оберлендер-Тырновяну монеты чекана Сакчи либо вообще не идентифицировались, либо определялись неверно. Однако даже
теперь общий объем введенных в научный оборот
монет этого двора еще очень невелик. Публикация
новых находок необходима для уточнения имеющихся сведений об ареале распространения этих
монет, более точной интерпретации монетных легенд, изучения метрологических аспектов. Это, в
свою очередь, позволит расширить наши представления о политической ситуации в регионе на рубеже
XIII-XIV вв.
Авторы в своей недавней работе (Кривенко,
Казаров 2010) впервые сообщили о находках монет
Сакчи (включая два типа, ранее не описанных в литературе) на территории средневекового городища
Костешть в Молдове. После выхода первой публикации сбор сведений о находках монет этого двора
был продолжен. В настоящей работе авторы вводят
в научный оборот 1 серебряную и 18 медных монет,
относимых к чекану Сакчи и серебряную монету,
относимую к новому монетному двору – Акча Керман. Cведения о находках этих монет были полу-

140

Александр КАЗАРОВ, Андрей КРИВЕНКО

чены осенью 2010 г. у коллекционеров Республики
Молдова и Украины.
Достоверно установить место находки серебряной монеты С1 авторам не удалось, предположительное место находки – центральная Молдавия.
Монета С2 была обнаружена (как единичная находка) в долине реки Реут, на участке между селами
Машкэуць и Жеврень (Криулянский район Республики Молдова). В ходе изучения материала авторам стало ясно, что данный тип не относится к выпускам Сакчи, а является, по-видимому, продукцией
ранее неизвестного монетного двора Акча Керман
(см. ниже).
Медные монеты М1-М3 и М7-М18, представленные в настоящей статье, были найдены (как
единичные находки) в течение последних лет на
территории золотоордынского поселения Костешть
(Яловенский район Республики Молдова), так же,
как и монеты, представленные в предыдущей работе авторов.
Медные монеты М4-М6 - все одного типа, были
найдены в составе комплекса в окрестностях г. Старый Крым, Кировский район АР Крым, Украина (по
другим данным - в Красногвардейском районе АР
Крым, Украина). Точное число монет комплекса неизвестно, сопутствующие монеты не были идентифицированы находчиками ввиду плохого состояния
монет и, к сожалению, не были доступны авторам
для атрибуции. Прежде авторам была известна только одна публикация, описывающая находку монеты
Сакчи на Украине - а именно, на городище Балыклея
в Николаевской области (Пиворович 2008, 9).
Характеристика монет, представленных в
каталоге
Серебряные монеты. Монета С1 не встречена
в научных публикациях, однако этот тип представлен в авторском Интернет-проекте К. Хромова «Наследники Чингисхана и их монеты» (Хромов, I,2).
Легенда лицевой стороны содержит титул эмитента
— «Хан Правосудный», и имя, которое можно интерпретировать как «Ногай» или «Токта». В центре
оборотной стороны - тамга дома Бату, под которой
помещено изображение птицы со сложенными крыльями, шагающей влево. По обе стороны и сверху
от тамги расположена линейная легенда, содержащая прославление Аллаха и наименование монетного двора Сакчи. Известен ещё один, весьма близкий тип, отличающийся только тем, что под тамгой
вместо птицы изображен барс или другое похожее
животное (Хромов: I, 1).
Монета С2 была описана в предыдущей публикации авторов (Кривенко, Казаров 2010, по каталогу – С4), кроме того этот тип представлен в Интернет-проекте «Наследники Чингисхана и их монеты»
(Хромов, I, 3). Обе известные ранее монеты имели
очень слабую сохранность, но были отнесены к че-

Рис. 1. Серебряные монеты Сакчи и Акча Керман,
найденные в Молдове (С1-С2).

кану Сакчи на основании предполагаемого прочтения легенды.
Представленный экземпляр отлично сохранился – прекрасно видна легенда оборотной стороны,
и мы возьмем на себя смелость предложить совершенно иную интерпретацию прочтения: «Чекан
Акча Кермана». Первое слово расположено в верхней строке и читается вполне однозначно. Во второй строке расположено слово «Акча», которое ранее рассматривалось как «Сакчи», а также большая
часть слова «Керман», за исключением последней
«нун», которая расположена отдельно, в нижней части монетного поля. На лицевой стороне изображена тамга Ногая, легенда отсутствует.
С большой степенью уверенности можно соотнести предполагаемый монетный двор Акча Керман с известным поселением - Ак-Керман (совр. г.
Белгород-Днестровский Одесской обл. Украины),
который являлся одним из важнейших центров западной части улуса Джучи (Егоров 1985, 79-80).
Этот город упоминается в сочинениях средневековых арабских географов Абу-л-Фиды и алКалкашанди, причем, его название они приводят
именно в той форме, которую мы видим на монете
– Акча-Керман (Коновалова 2009: арабский текст
– 93, 101, перевод - 110, 120; Григорьев, Фролова
2002, 289). Ранее о чеканке золотоордынских монет в Ак-Кермане никаких сведений не было, хотя
известны молдавские монеты, выпущенные в этом
городе в середине XV века (Полевой 1990; Беляков
1990), а также надчеканы «в виде равноплечего
креста с точками в углах между плечами», которые
ставились на золотоордынских монетах того же
времени (Коциевский 1990).
Предполагаемое время выпуска монет этого типа – конец XIII в. Наличие тамги на лицевой
стороне означает, что Акча Керман, как и Сакчи,

Находки золотоордынских монет Cакчи в Молдове и в Украине

Рис. 2. Медные монеты Сакчи, найденные в Молдове и
в Украине (М1-М6).

141

Рис. 3. Медные монеты Сакчи, найденные в Молдове
(М7-М12).

142

Александр КАЗАРОВ, Андрей КРИВЕНКО

Рис. 4. Медные монеты Сакчи, найденные в Молдове
(М13-М18).

находился под контролем Ногая. Следует отметить
также низкий вес монеты этого типа - 0,77 гр. (подобная монета - С4 в работе Кривенко, Казаров 2010
имеет вес 0,5 гр.), что отличает их от серебряных
монет Сакчи и Крыма конца XIII – начала XIV вв.
Медные монеты. Монеты М1 и М2 несут вписанное в треугольник изображение тамги Бату, а
также наименование монетного двора Сакчи в своеобразном начертании: второй слог расположен
над первым, заглавная буква «син» редуцирована,
вторая буква «алиф» имеет вид «волны», а не вертикальной линии (Oberländer-Târnoveanu 1993, 296,
тип B2G первой группы; Кривенко, Казаров 2010,
по каталогу - М1-М3).
На лицевой стороне монеты М3-М6 нанесено стилизованное изображение морды животного
(предположительно льва), на обороте — тамга Бату
и наименование монетного двора Сакчи. Расположение легенды — по обе стороны от фигуры тамги
(Oberländer-Târnoveanu 1993, 296, тип С2G первой
группы; Кривенко, Казаров 2010, по каталогу – М4).
Монеты М7–М9 (Oberländer-Târnoveanu 1993.
296, тип D2G первой группы; Кривенко, Казаров
2010, по каталогу – М5-М6). На оборотной стороне помещены две тамги дома Бату, расположенные
«голова к голове», а также легенда - «чекан Сакчи».
На лицевой стороне в центре помещена «геральдическая лилия», (возможно, это тамга Ногая), а также
круговая легенда. Её содержание пока не выяснено
– по-видимому, она состоит из двух слов, написанных буквами старомонгольского или староуйгурского алфавита, который иногда встречается на монетах улуса Джучи.
На монете М10 (Oberländer-Târnoveanu 1993,
298, тип A III N второй группы; Кривенко, Казаров
2010, по каталогу – М7-М9) изображен флористический орнамент в виде восьмилучевой розетки.
На обороте – тамга Ногая и легенда: хорошо видно
слово «чекан», но название монетного двора не сохранилось.
Монеты М11-М12 (Oberländer-Târnoveanu 1993,
298, тип B III N второй группы; Кривенко, Казаров
2010, по каталогу – М10) на лицевой стороне несут
изображение четырехлучевой розетки. На оборотной стороне также помещена тамга Ногая и легенда
с наименованием монетного двора, которое на обеих монетах не сохранилось полностью и пока не
поддается однозначному прочтению - возможно, это
также Сакчи.
Лицевая сторона монеты М13 практически
идентична предыдущему типу (монетам М11-М12).
Оборотная сторона, по-видимому, отличается и содержит легенду, которая пока не может быть прочитана из-за слабой сохранности. Эта разновидность
монеты прежде не была описана.
Мы условно относим типы М10-М13 к выпускам Сакчи, но эта атрибуция требует уточнения.

Находки золотоордынских монет Cакчи в Молдове и в Украине

На лицевой стороне монеты М14 изображена
тамга Ногая с полукругом у верхнего основания,
вписанная в квадрат, а на обороте – наименование
монетного двора Сакчи (Oberländer-Târnoveanu
1993: 298, тип С III N второй группы; Кривенко, Казаров 2010, по каталогу – М11-М12).
На лицевой стороне монеты М15 изображено
Солнце, стилизованное под человеческое лицо анфас (Кривенко, Казаров 2010, по каталогу – М14).
На обороте – сложная фигура, представляющая собой тамгу Бату и тамгу Ногая, объединенные общим «головным» элементом. Легенда оборотной
стороны содержит наименование монетного двора,
которое Оберландер-Тарновяну интерпретировал
как Сакчи (Oberländer-Târnoveanu 1993: 298, тип III
N). Однако Лебедев отнес этот тип к выпускам Солхата (Лебедев 2000-1: м9).
На лицевой стороне монет М16 и М17 изображена тамга дома Бату, а также легенда - «чекан Сакчи».
На оборотной стороне стилизованное изображение
льва или похожего животного, шагающего влево,
повернув голову назад (Oberländer-Târnoveanu 1993,
296, тип А2G первой группы).
Монету М18 относят к «татаро-генуэзским» выпускам колонии Вицина (Вициния) (Iliescu 1960;
Lunardi 1980; Oberländer-Târnoveanu 1996; Khromov
2001), которая располагалась в одном из городов
Северо-Западного Причерноморья – возможно, в
самом Сакчи. Несмотря на плохую сохранность,
на лицевой стороне различима тамга Бату, по обеим сторонам от неё - неясная латинская легенда. На
оборотной стороне изображен крест, между перекладинами которого помещены латинские буквы.
Заключение
Настоящая публикация монетных находок подтверждает предположения авторов, сделанные в
предыдущей публикации, об участии монет Сакчи
в денежном обороте Пруто-Днестровского региона
в конце XIII-начале XIV вв. и о наличии экономической активности на территории Костештского поселения в этот период.
Находки монет Сакчи в Крыму свидетельствуют о проникновении монетной продукции дунайского центра Джучидов далеко на восток, в Крым,
где медная монета Сакчи могла обращаться наряду
с медной монетой местной чеканки.
В научный оборот также впервые вводится информация о серебряной монете, выпущенной в городе Акча Керман, который уверенно отождествляется
со средневековым Белгородом на Днестре. Наличие
тамги Ногая на лицевой стороне позволяет судить о
политическом положении этого города в конце XIII
в. Чрезвычайно малое количество известных в данный момент экземпляров монет Акча Кермана пока
не дает возможности оценить их роль в денежном
обращении и ареал их распространения.

143

Реконструкция исторической картины западной
периферии Золотой Орды нуждается в достоверных
источниках информации, которыми могут стать дополнительные сведения о монетных находках.
Каталог монет Сакчи и Акча Керман, найденных на территории Молдавии и Украины
I. Серебряные монеты
С1. Вес: 0,00 г. Диаметр: 19,0 мм.
Аверс: в двойном линейном и точечном ободке
— линейная легенда из трех строк:

Реверс: в точечном ободке тамга дома Бату;
ниже изображение птицы со сложенными крыльями, шагающей влево; легенда справа, слева и над
тамгой:

Публикации в литературе:
не встречены.
Публикации в Интернете:
Хромов, I,2.
ZENO.RU: 90639.
***
C2. Вес: 0,77 г. Диаметр: 15,0 х 16,0 мм.
Аверс: в двойном точечном и линейном ободке
тамга Ногая. Поле монеты несет несколько точек.
Реверс: в двойном точечном и линейном ободке
— легенда из двух строк:

Публикации в литературе:
Кривенко, Казаров 2010, С4 (как чекан Сакчи).
Публикации в Интернете:
Хромов, I,3 (как чекан Сакчи).
II. Медные монеты
М1. Вес: 1,49 г. Диаметр: 17,5x19,0 мм.
М2. Вес: 1,04 г. Диаметр: 17,0x19,5 мм. Монета
обломана.
Аверс: в линейном ободке – фигура треугольника, окруженная виньетками; внутри треугольника
- тамга дома Бату
Реверс: в линейном ободке – фигура треугольника, окруженная виньетками; внутри треугольника
– стилизованная легенда:

144

Александр КАЗАРОВ, Андрей КРИВЕНКО

Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993, первая группа, тип
B2G (таб. XIX, фото 5, 5a и 5b).
Кривенко, Казаров 2010, М1-М3.
Публикации в Интернете:
Хромов, IV,7.1-7.10.
ZENO.RU, 25538.

***
М10. Вес: 0,88 г. Диаметр: 17,0x19,0 мм.
Аверс: в линейном ободке – фигура восьмилучевой цветочной розетки
Реверс: в линейном ободке – тамга Ногая, по
обе стороны – неясная легенда:

***
М3. Вес: 1,14 г. Диаметр: нет данных.
М4. Вес: 0,93 г. Диаметр: 18,0 мм.
М5. Вес: 0,97 г. Диаметр: 16,0х17,0 мм.
М6. Вес: 0,51 г. Диаметр: 16,5 мм. Монета обломана.
Аверс: в линейном ободке — стилизованное
изображение морды животного (предположительно
льва), окруженное линейным квадратным картушем
и виньетками.
Реверс: в линейном ободке — тамга дома Бату,
по обе стороны — линейная легенда из двух строк

Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993, первая группа, тип
С2G (таб. XIX, фото 6 и 6a).
Кривенко, Казаров 2010, М4.
Публикации в Интернете:
Хромов, IV,5.1-5.6.
ZENO.RU, 21692.
***
М7. Вес: 1,26 г. Диаметр: 16,5 мм.
М8. Вес: 1,42 г. Диаметр: 17,0x18,0 мм.
М9. Вес: 0,81 г. Диаметр: 14,0x17,0 мм. Монета
обломана.
Аверс: в линейном ободке – неясная круговая
легенда, разделенная двумя звездами (возможно,
использован старомонгольский алфавит). В центре,
в точечном ободке – символ, напоминающий «геральдическую лилию» (возможно, тамга Ногая).
Реверс: в линейном ободке – фигура из двух
тамг дома Бату, расположенных «голова к голове»;
по обе стороны - линейная легенда из двух строк «чекан Сакчи»:

Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993: первая группа, тип
D2G (таб. XIX, фото 7 и 7a).
Кривенко, Казаров 2010, М5-М6.
Публикации в Интернете:
Хромов, IV,6.1-6.7.
ZENO.RU, 8456.

Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993, вторая группа,
класс A, тип A III N (таб. XXI, фото 8 и 8a).
Кривенко, Казаров 2010, М7-М9.
Публикации в Интернете:
Хромов, IV,2.2
ZENO.RU, 84100
***
М11. Вес: 1,17 г. Диаметр: 17,0x18,0 мм.
М12. Вес: 1,13 г. Диаметр: 15,0x16,0 мм.
Аверс: в двойном линейном и точечном ободке
– сложный четырехчастный орнамент
Реверс: в линейном ободке – тамга Ногая, по
обе стороны – легенда из трех строк (последнее слово неясно):

Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993, вторая группа,
класс A, тип B III N (таб. XXI, фото 9 и 9a).
Фомичев 1981, №199 (без атрибуции).
Кривенко, Казаров 2010, М10.
Публикации в Интернете:
Хромов, IV,2.1.
ZENO.RU: 8500.
***
М13. Вес: 1,18 г. Диаметр: 16,0 мм.
Аверс: в двойном линейном и точечном ободке – сложный четырехчастный орнамент (идентичен
М11 и М12).
Реверс: в линейном ободке - неясная легенда.
Публикации в литературе:
не встречены
Публикации в Интернете:
не встречены
***
М14. Вес: 1,15 г. Диаметр: 17,0 мм.
Аверс: в двойном линейном ободке – тамга Ногая в линейном квадратном картуше

Находки золотоордынских монет Cакчи в Молдове и в Украине

Реверс: в двойном линейном ободке – линейная
легенда из трех строк:

Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993, вторая группа,
класс A, тип C III N (таб. XXI, фото 10).
Кривенко, Казаров 2010, М11-М12.
Публикации в Интернете:
Хромов, IV.1.1-1.5.
ZENO.RU, 40502.
***
М15. Вес: 1,26 г. Диаметр: 17,0x18,0 мм.
Аверс: в линейном ободке – изображение Солнца, стилизованное под человеческое лицо анфас.
Реверс: в линейном ободке – сложная фигура,
представляющая собой тамгу Бату и тамгу Ногая,
объединенные общим «головным» элементом; по
обе стороны – легенда (не имеет однозначной интерпретации):

Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993, вторая группа,
класс C, тип III N (таб. XXI, фото 11).
Лебедев 2000, м9.
Кривенко, Казаров 2010, М14.
Публикации в Интернете:
Хромов, V,1.1-1.11.

145

***
М16. Вес: 1,51 г. Диаметр: 17,0 мм.
М17. Вес: 1,18 г. Диаметр: 17,0 мм.
Аверс: в линейном ободке – тамга Бату. По обеим сторонам и снизу легенда - «чекан Сакчи»:
Реверс: в линейном ободке стилизованное изображение животного, шагающего влево.
Публикации в литературе:
Oberländer-Târnoveanu 1993: первая группа,
класс А, тип II G (таб. XVIII, фото 4 и 4a).
Публикации в Интернете:
Хромов, IV,8.1-8.2
***
М18. Вес: 1,10 г. Диаметр: 15,0x15,5 мм.
Аверс: в линейном ободке – тамга Бату. По обеим сторонам - неясная латинская легенда.
Реверс: в линейном ободке крест, между перекладинами которого помещены латинские буквы,
которые обычно интерпретируют как SATY.
Публикации в литературе:
Iliescu 1960.
Lunardi 1980.
Oberländer-Târnoveanu 1996, (таб. II, фото 9).
Khromov 2001.
Публикации в Интернете:
Хромов, V,2.1-2.2
ZENO.RU, 8414, 16951.

Библиография

Беляков 1990: А.С. Беляков, Медные монеты белгородской чеканки середины XV в. В сб.: Нумизматические исследования по истории Юго-Восточной Европы (Кишинев 1990), 180-185.
Веселовский 1922: Н.И. Веселовский, Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время (Петроград 1922).
Григорьев, Фролова 2002: А.П. Григорьев, О.Б. Фролова, Географическое описание Золотой Орды в энциклопедии алКалкашанди. В сб.: Тюркологический сборник 2001: Золотая Орда и её наследие (Москва 2002), 261-302.
Егоров 1985: В.Л. Егоров, Историческая география Золотой Орды в XIII—XIV вв. (Москва 1985).
Коновалова 2009: И.Г. Коновалова, Восточная Европа в сочинениях арабских географов XIII-XIV вв. (Москва 2009).
Коциевский 1990: А.С. Коциевский, Надчеканка татарских монет в средневековом Белгороде. В сб.: Нумизматические
исследования по истории Юго-Восточной Европы (Кишинев 1990), 156-165.
Кривенко, Казаров 2010: А. Кривенко, А. Казаров, Джучидские монеты Сакчи из находок на городище Костешты в
Молдавии. Stratum plus 6, 2010, 201-210.
Лебедев 2000: В.П. Лебедев, Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (середина XIII – конец XV вв.). Нумизматика
и фалеристика 1(13), 2000, 19-23.
Мыськов 2003: Е.П. Мыськов, Политическая история Золотой Орды (1236-1313) (Волгоград 2003).
Пиворович 2008: В.Б. Пиворович, Монеты и клады юга Украины (Херсон 2008).
Полевой 1990: Л.Л. Полевой, Редкая серия молдавских городских монет Белгорода на Днестре и некоторые вопросы
его истории XV в. В сб.: Нумизматические исследования по истории Юго-Восточной Европы (Кишинев 1990), 165-179.
Почекаев 2010: Р. Ю. Почекаев, Ханы Золотой Орды (Санкт Петербург 2010).
Хромов: К. Хромов, Наследники Чингисхана и их монеты. Монеты и монетные дворы улуса Джучи. Западное Причерноморье. Исакчи, Чилла, Вициния. Интернет-проект: http://www.hordecoins.folgat.net/S_galGH_isaqchi.htm
Iliescu 1960: O. Iliescu 1960, Monede tataresti din secolele XIII-XV, gasite pe teritoriul Republicii Populare Române. SCN 3,
1960, 263-277.
Khromov 2001: K. Khromov, The rare Tartar-Genoese copper coin. ONS Newsletter #162, 2001, 17. Полный текст статьи до-

146

Александр КАЗАРОВ, Андрей КРИВЕНКО

ступен по адресу: http://www.onsnumis.org/articles/tatar-genoese.shtml
Lunardi 1980: G. Lunardi, Le monete delle colonie genovesi (Genova 1980).
Oberländer-Târnoveanu 1993: E. Oberländer-Târnoveanu, Un atelier monétaire inconnu de la Hor de d’Or sur le Danube:
Saqčy-lsaccea (XIIIe-XIVe siècles). In: Hackens T., Moucharte G. (dir.). Actes du XIe Congrès International de Numismatique.
Bruxelles, 8 - 13 septembre 1991. Vol. III. Louvain-la-Neuve: Séminaire de Numismatique Marcel Hoc, 1993, 291-304.
Oberländer-Târnoveanu 1996: E. Oberländer-Târnoveanu, Byzantino-Tartarica - le monnayage dans la zone des Bouches du
Danube à la fin du XIIIe siècle et au commencement du XIVe siècle. In.: Il Mar Nero. II-1995/1996 (Paris 1996), 191-214.
ZENO.RU: Oriental Coins Database. Islamic coins/Jujid/Black Sea region/Saqche: http://www.zeno.ru/showgallery.php?
cat=1740
Александр Казаров (Москва, Россия), ООО «ФАРМАПАРК»; e-mail: skazarov@mail.ru
Андрей Кривенко (Тирасполь, Молдова), кандидат географических наук,
Приднестровский государственный университет им Т. Г. Шевченко; е-mail: crivenco@inbox.ru

CERCETĂRI INTERDISCIPLINARE — МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ — INTERDISCIPLINARY SURVEYS
TEHNOLOGIA ARDERII CERAMICII ÎN PREISTORIE.
„ENIGME” ARHEOLOGICE, INFORMAŢII ETNOGRAFICE,
INTERPRETĂRI ETNOARHEOLOGICE1
Felix-Adrian TENCARIU, Iaşi
Studiul abordează problema posibilităţii utilizării arderii în aer liber (arderii deschise) a ceramicii în preistorie,
tehnologie neatestată încă prin descoperiri arheologice. Autorul consideră utile compararea şi analogia unor probleme
arheologice neelucidate sau slab documentate cu situaţii din prezent, provenite din cadrul unor comunităţi etnografice
mai puţin (sau deloc) afectate de industrializare şi de specificul vieţii cotidiene contemporane. În acest sens, sunt aduse
numeroase exemple de populaţii din diverse zone ale lumii (Africa, America de Nord şi de Sud, Oceania, Asia şi Europa), care ard ceramica în aer liber, o metodă pe cât de simplă, pe atât de eficientă. Pe lângă izvoarele etnografice, autorul
aduce şi alte argumente în sprijinul ipotezei existenţei acestei tehnici şi în vechime.
Технология обжига керамики в преисторическое время. Археологические «загадки», этнографические
данные, этноархеологические интерпретации. В статье обсуждается возможность обжига керамики в
преисторическое время открытым способом, т.е. технология, которая еще не подтверждена археологически. Автор считает полезным сравнение и анализ некоторых нерешенных или слабо документированных
археологических проблем с современными ситуациями из этнографических общностей, мало или совсем не
затронутых индустриализацией и спецификой современной повседневной жизни. В этом отношении, приводятся многочисленные примеры из разных зон мира (Африка, Северная и Южная Америка, Океания, Азия
и Европа), где обжигают керамику открытым способом – методом насколько простым, настолько и эффективным. Наряду с этнографическими источниками, автор приводит и другие аргументы в поддержку
гипотезы существования этой техники в древности.
The technology of pottery firing in prehistory. Archaeological „enigmas”, ethnographical informations, ethnoarchaeological interpretations. The paper broaches the topic of the possible usage of open space pottery firing technology in prehistory, a technology not yet attested by archaeological research. The author believes in the usefulness of comparing and drawing analogies between unexplained or poorly documented archaeological topics and modern situations,
observed within some ethnographical communities less (or not at all) affected by industrialization and by the everyday
rhythm of contemporary life. In this respect, numerous examples of communities from diverse areas of the world (Africa,
North America, South America, Oceania, Asia and Europe) that use the open firing for pottery, which is a simple, yet
very effective method, are presented. In addition to the ethnographical sources, the author also presents other arguments
to support the hypothesis that states the existence of such a technology in the prehistory.
Key words: prehistoric pottery, pyrotechnology, open firing, ethnography
În condiţiile în care descoperirile de instalaţii de
ardere a ceramicii din culturile pre- şi protoistorice
sunt insuficiente pentru a înţelege şi explica aspectele
tehnologice ale unui meşteşug şi unei arte înfloritoare
în perioadele respective, considerăm necesară o scurtă abordare a tehnologiei arderii ceramicii din punct de
vedere etnografic; cu alte cuvinte, ne propunem să ur-

mărim modul în care se arde ceramica, în primul rând,
dar şi alte aspecte legate de lanţul tehnologic al producerii acesteia în cadrul unor comunităţi umane mai
puţin afectate de industrializare şi producţia de serie.
Scopul acestei „incursiuni” etnografice este acumularea
unor seturi de date, posibil a fi comparate şi asociate
situaţiilor arheologice.

1 Articolul a fost realizat în cadrul proiectului „Dezvoltarea capacităţii de inovare şi creşterea impactului cercetării prin programe postdoctorale” POSDRU/89/1.5/S/49944, finanţat de către Programul Operaţional Sectorial Dezvoltarea Resurselor
Umane
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 147–162

148

Felix-Adrian TENCARIU

Fig. 1. Harta lumii, cu indicarea zonelor unde se utilizează arderea în aer liber.

În ultimii ani studiul ceramicii contemporane preindustriale a devenit o unealtă importantă pentru interpretarea ceramicii vechi. Olarii şi olăria tradiţională
sunt subiectul unei literaturi imense, reflectând diverse
orientări şi preocupări ale diverşilor exploratori, administratori coloniali, ceramişti, istorici de artă, arheologi,
sociologi, antropologi şi mulţi alţii. Există o cantitate
impresionantă de informaţii disponibile, dar care, din
păcate, nu reuşeşte decât rareori să răspundă întrebărilor puse de arheologi. O serie de înregistrări etnografice
îşi propune să vină în ajutorul arheologilor, insistând pe
continuitate şi supravieţuiri în regiunile pe care le descriu. Multe dintre aceste studii se concentrează mai ales
pe tehnicile de manufacturare, uneori descriind şi funcţiile olăriei. Unele ating vag şi alte probleme de potenţial
interes pentru arheologi: mecanisme de învăţare, aspecte
ale diviziunii muncii, aspecte spaţiale şi temporale ale
producţiei şi distribuţiei ceramicii (distanţe până la sursele de materii prime, timpul necesar manufacturării,
uscării, arderii, numărul de vase, amplasarea atelierelor,
aria şi căile de distribuţie etc.). Există şi studii etnografice „orientate” arheologic, sau etnoarheologice, care au
ca obiectiv central o mai bună înţelegere a relaţiilor dintre comportamente umane „standardizate” şi elementele
culturii materiale descoperite prin metodele arheologiei.
Pentru arheologul care este familiarizat numai cu
noţiunile de genul „ardere în cuptor”, „temperatură maximă de 650° sau de 800°”, „ardere oxidantă” şi „ardere
reducătoare”, „ardere incompletă” etc., diversitatea de
tehnici de ardere a artizanilor actuali i se pare extraordinară. Într-adevăr, există un număr mare de variabile
care permit distingerea diferitelor comportamente ale
olarului: amplasarea şi frecvenţa arderilor, momentul
zilei, săptămânii sau al anului în care sunt realizate, ri-

tualurile şi rugăciunile adresate spiritelor sau divinităţilor pentru buna desfăşurare a arderilor, tabu-urile care
însoţesc activitatea, instalaţia de ardere (tip, specific,
dimensiuni), aranjarea vaselor în interiorul instalaţiei,
combustibilii (natură, cantitate, dispunere, frecvenţa şi
importanţa realimentării), modul de aprindere a focului,
durata operaţiunilor şi felul în care se încheie. Desigur,
nu toate aceste variabile au efecte asupra evoluţiei termice a arderii: influenţa ofrandelor sau a diferitelor ritualuri şi tabu-uri este destul de dificil de evaluat.
În studiul de faţă, vom lua în considerare arderea
ceramicii în aer liber (sau arderea deschisă), utilizată
încă pe scară largă în diverse zone ale lumii şi presupusă a fi fost folosită şi în vechime (dar neatestată arheologic). Arderea în aer liber, probabil cea mai veche
instalaţie de ardere a ceramicii din lume, constă în amplasarea şi arderea vaselor împreună cu combustibilul
pe o suprafaţă plană (vatră sau pur şi simplu suprafaţa
solului) sau într-o uşoară alveolare (naturală sau artificială), menită să delimiteze arderea. Vom prezenta câteva
situaţii existente pe continentul african, cele mai numeroase, urmate de cele din America de Nord şi de Sud,
Oceania, Asia şi Europa (fig. 1).
În Africa practicarea arderii deschise este aproape
omniprezentă, după cum o demonstrează exemplele următoare.
În Algeria vasele se aşează unele peste altele şi se
acoperă cu un strat de bălegar, bine tasat, care formează
un fel de carapace, un „cuptor”, din care se lasă o „gură
de foc”, pe unde se introduce lemnul; astfel, bălegarul
ajută la creşterea şi menţinerea unei temperaturi destul de ridicate (~650ºC), şi, de asemenea, joacă un rol
important în realizarea unei arderi reducătoare (Godea
1995, 45).

Tehnologia arderii ceramicii în preistorie

Fig. 2. Ardere în aer liber. Satul Manta (Republica Mali) (după TRAORE 1994).

149

150

Felix-Adrian TENCARIU

Fig. 3. Arderea ceramicii în aer liber. 1 – Gambia; 2 – Togo (după http://www.traditionsgambia.com/pottery.htm; http://
www.dargiles.com/togo/index.htm#)

Tehnologia arderii ceramicii în preistorie

Fig. 4. Arderea ceramicii în aer liber. 1 – Burkina Faso; 2 – Ghana; 3 – Camerun.
(după http://www.uiowa.edu/~intl/rft/pottery.html; SCHIMELMAN 1997; Gosselain 1992).

151

152

Felix-Adrian TENCARIU

Fig. 5. Ardere în aer liber, New England. Etape şi rezultate (după Prindle 2004).

Tehnologia arderii ceramicii în preistorie

În vestul Africii, satul Manta (Republica Mali)
(Traore 1994, 535-549), comunitatea Bamanan practică
olăria tradiţională de sute de ani. Nu vom insista asupra
primelor etape ale confecţionării vaselor (extragerea lutului, realizarea pastei, amestecarea degresanţilor, montajul, decorarea şi uscarea), oprindu-ne la ultima, şi cea
mai importantă operaţiune, arderea vaselor. Arderea se
realizează în afara satului, la asfinţit. O şarjă numără
în medie 100 de vase de diferite forme şi dimensiuni şi
necesită circa 7 m3 de lemn. Mai întâi, se realizează un
strat de lemn uscat, nyeri, dispus pe o suprafaţă circulară, de 4-5 m2, în funcţie de importanţa producţiei. Peste
acesta, începând cu cele mari, vasele se depun pe rând,
în general cu faţa în jos (fig. 2). Se înveleşte cu crengi
uscate vârful movilei astfel create şi se aprovizionează
cu lemne multe. Focul se aprinde dintr-un singur punct,
cu ajutorul unei legături de paie aprinse. Arderea efectivă se produce în aproximativ 30 de minute, în care
vasele ating incandescenţa. Ca o particularitate, aici culoarea neagră, metalizată a vaselor nu se obţine numai
prin arderea înăbuşită, ci prin scăldarea vaselor încă
foarte fierbinţi într-o esenţă vegetală, debasi, extrasă
dintr-un copac (Traore 1994, 540-541).
În Gambia (Africa de Vest) meşteşugul olăritului
este o ocupaţie specifică femeilor. Aici se realizează atât
vase uzuale, de mici dimensiuni, cât şi vase de provizii,
de dimensiuni impresionante. După uscare, se îngrămădesc la un loc, se acoperă cu paie, bălegar, lemn, şi se
ard o noapte întreagă (fig. 3,1) (http://www.traditionsgambia.com/ pottery.htm).
Tot în Africa de Vest olarii din familia Konate, satul Ouri (Burkina Faso) au o modalitate interesantă de
ardere a vaselor ceramice. Ei modelează nişte vase de
dimensiuni destul de mari, care, din cauza umidităţii
climei din Africa de vest, nu se usucă suficient în mod
natural. Din acest motiv, olarii folosesc un procedeu
numit „pre-ardere”, care constă în aşezarea vaselor cu
gura în jos, pe câte trei pietre, şi aprinderea a câte unui
mic foc sub fiecare dintre ele (fig. 4,1). După uscare,
meşterii aranjează pe pământul gol un strat de combustibil (lemn), pe care sunt aranjate vasele uscate sau
pre-arse, fie cu gura în jos, fie în rânduri, unele în altele.
Deasupra este aranjat un alt strat de combustibil. Uneori
se poate adăuga un al doilea sau chiar un al treilea strat
de vase, peste şi între care se aranjează straturi de lemn.
Focul este aprins de la baza movilei astfel realizată şi
durează între o oră şi jumătate şi două ore şi jumătate,
atingându-se maximum 600ºC (fig. 7,1,2). Combustibilul folosit, în afară de lemn, este iarba uscată, pleava
de mei, paie, bălegar (http://www.uiowa.edu/~intl/rft/
pottery.html).
În Togo (Africa de Vest) ceramica se arde într-un
mod asemănător. Pe câteva pietre sau cărămizi se amenajează o platformă de lemne, peste care se aranjează
vasele (fig. 3,2); totul este acoperit cu alte lemne şi paie,
apoi se începe arderea, care durează circa o oră; vasele
rezultate sunt de culoare cenuşiu-negricioasă, dovadă

153

a unei arderi reducătoare, datorită paielor (http://www.
dargiles.com/togo/index.htm#).
În satul Mpraeso (Ghana, Africa de Vest), vestit
pentru ceramica sa, acest meşteşug este, de asemenea,
apanajul femeilor. Meşterul Akua Manu realizează diferite forme de vase, pe care le arde în aer liber, aşezate
grămadă, acoperindu-le cu bălegar uscat, iarbă, rumeguş, lemn (fig. 4,2). Arderea are loc dimineaţa devreme,
pentru a evita căldura din timpul zilei. Ceramica obţinută este de culoare neagră, datorită atmosferei reducătoare din timpul arderii (Schimelman 1997).
În Nigeria şi în Coasta de Fildeş, este folosit acelaşi
procedeu de ardere (Godea 1995, 44).
În Camerun, la triburile ce folosesc arderea în aer
liber, olarii sunt femei. Procedeul de manufacturare a
vaselor şi ardere a lor se desfăşoară în sezonul uscat,
când acestea se pot usca singure. În cazul în care nu
se pot usca singure, vasele se preîncălzesc (Gosselain
1992, 570) lângă instalaţiile domestice de foc, timp de
două-trei minute, pentru ca apa din lut să se evapore şi
astfel ca vasele să nu crape în timpul arderii din cauza
schimbării bruşte de temperatură care survine în cazul
unui foc deschis. Arderea are loc de obicei la mai puţin
de 100 de metri de casa olarului. Combustibilul (lemn
de palmier, iarbă uscată sau crengi) se strânge cu o
seară înainte sau în aceeaşi zi. Aria în care vor fi arse
vasele este acoperită cu crengi de palmier, peste care
sunt aranjate vasele, unul lângă altul, niciodată, unul
peste altul sau unul în altul. Vasele sunt acoperite apoi
de combustibil, aşezat ca o piramidă de 1,5 – 2 m înălţime (fig. 4,3). Temperaturile variază la o astfel de ardere
între 200 şi 900ºC. Încălzirea într-o astfel de ardere este
rapidă, iar timpul de expunere la temperaturi mari este
mic (Gosselain 1992, 570). Cât sunt încă fierbinţi, vasele sunt unse cu un decoct din plante ce se carbonizează
şi le dă o culoare neagră, strălucitoare. Olarii afirmă că
acest decoct întăreşte vasele (rolul acestuia este de fapt
de a reduce porozitatea pereţilor vaselor) şi, după cum
vom vedea, îl vom întâlni şi în alte regiuni ale lumii.
Acest tratament aplicat vaselor poate fi privit ca având
pe lângă funcţia sa practică şi una simbolică, deoarece
se folosesc aceleaşi decocturi care au un rol vindecător
în diverse boli (simbolismul asocierii corp-ceramică).
Întreg procesul producerii şi arderii ceramicii este însoţit de tabu-uri: lutul nu trebuie extras cu ajutorul unui
cuţit, deoarece vasul se va crăpa la uscare; femeile însărcinate sau care au menstruaţie nu pot să extragă lut,
deoarece sursa de lut va seca şi vasele vor exploda la
ardere; sunt interzise actele sexuale cu o zi înainte de
extragerea lutului.
Arderea în aer liber este întâlnită şi în alte regiuni
din Africa. Pe insula Kokwa (lacul Baringo, Kenya,
Africa de Est), meşterii olari Njemps construiesc vase
(pentru gătit şi pentru depozitat) şi le ard în mici focuri,
în aer liber (Hodder 1982, 37).
Tot în Africa, în regiunea lacului Tanganika, triburile Bena (Swahili) şi Nyamwezi îşi ard recipiente-

154

Felix-Adrian TENCARIU

le din ceramică în aer liber. După ce se usucă, vasele
sunt arse de către femeile-olar în după-amiaza zilei în
care procesul de uscare a vaselor este complet. Soţii
olarilor evită să participe la aceste arderi, deoarece se
crede că dacă ei asistă, vasele vor crăpa în timpul arderii (Culwick 1935, 166). Pentru început, vasele sunt
aranjate în jurul focului, dar nu prea aproape de acesta,
uscându-se gradual, până sunt destul de tari încât să nu
se spargă în focul puternic. Vasele şlefuite pe dinăuntru cu grafit sunt umplute cu cenuşă pentru a proteja
luciul. Apoi sunt toate puse în foc direct şi acoperite cu
iarbă uscată mzuija (Bridelia micrantha Baill). În timp
ce focul arde, este pregătit un lichid cu care sunt stropite vasele când sunt scoase din foc pentru a le întări.
Lichidul este de obicei făcut din frunze de mpululu
(Terminalia sericea Burch), mtarula (Acacia campylacantha Hochst) zdrobite cu un mojar şi apoi puse întrun vas cu apă (Culwick 1935, 166). După ce vasele
sunt scoase din foc, se acoperă cu lichidul rezultat din
frunzele zdrobite, care se usucă pe ele formând pete
negre. Când vasele se răcesc, orice crăpătură sau imperfecţiune este tratată cu bucăţi de lut preparate cu
aceste substanţe din frunze zdrobite (Culwick 1935,
166).
La sud de lacul Tanganika triburile Wangoni şi
Wandendehule de asemenea îşi ard vasele în aer liber,
în afara locuinţei (Dorman 1938, 99). Vasele mici sunt
lăsate în foc pentru cca 20 de minute, pe când cele mari
câte două-trei ore. De obicei o coajă de copac sau ramuri sunt întinse pe pământ, peste care se aşează vasele, şi în jurul lor în formă de piramidă combustibilul,
peste care se aşează iarbă. După ardere vasele sunt fie
date cu soluţiile de care pomeneam şi la triburile Bena
(Swahili) şi Nyamwezi, fie sunt ţinute deasupra fumului pentru a se înnegri. Femeile însărcinate nu au voie
să asiste la arderea vaselor, deoarece prezenţa lor duce
la spargerea vaselor în timpul arderii. Totodată, femeile
însărcinate nu au voie nici să intre în groapa de extragere a lutului, nici să asiste la manufacturarea vaselor.
De asemenea, tabu-urile cu privire la producerea şi arderea vaselor de lut sunt extinse şi asupra femeilor ce
întreţin relaţii sexuale cu soţii lor cu o zi înainte, cât şi
asupra femeilor aflate în perioada menstruaţiei (Dorman 1938, 99).
În Basotho (Lesotho, Africa de Sud) se utilizează,
la fel, arderea ceramicii în aer liber. Vasele sunt aşezate
pe pământ, uneori fiind înconjurate de pietre sau cioburi
sparte (pentru a se reţine căldura). Combustibilul este
bălegarul de vacă amestecat cu paie, iar temperatura
maximă la care se poate ajunge este de 900ºC (Taylor
2004).
În satul Mukondeni (Africa de Sud) activează
meşterul olar (femeie) Lillian Munyai, care, în tradiţia
transmisă de la mamă la fiică, realizează vase gigantice,
de provizii sau ornamentale, pictate cu grafit, pe care la
arde în aer liber, într-o manieră asemănătoare cu cele
prezentate mai sus (Donau 2004).

În America de Nord există încă destule dovezi ale
practicării acestui tip de ardere la supravieţuitorii triburilor amerindiene.
Americanii nativi din New England îşi ard ceramica în zilele fără vânt, departe de aşezare. Deşi este
numită ardere într-o groapă puţin adâncă, totuşi, din
imagini (fig. 5,1) se poate observa că este vorba de
fapt de o foarte uşoară alveolare, mai degrabă o amenajare a spaţiului unde va avea loc arderea. Având în
vedere că în această alveolare se aşează şi pietre pentru a menţine temperatura ridicată, arderea vaselor are
loc exact la nivelul solului. Pe aceste pietre se aprinde
un foc uşor, pentru a le încălzi. După ce s-a stins acest
foc, vasele sunt aşezate cu gura în jos, fără să se atingă între ele (fig. 5,2). În jurul lor sunt aranjate lemne
subţiri, sub forma teepee-ului tradiţional. După aceasta se aprinde focul, care poate dura circa două ore (fig.
5,3-4). Temperatura maximă ce se poate atinge este
de 1500ºF (~800ºC). După stingerea focului, se face
deasupra o grămadă de iarbă şi frunze umede, care
se aprinde cu iarbă uscată, lăsându-se o mică gaură
în vârf pentru evacuarea fumului (fig. 5,5-6). Se lasă
circa o oră, după care vasele se pot scoate (fig. 5,7)
(Prindle 2004).
În sud-vestul Statelor Unite olăria creată de indienii Pueblo şi Navajo rămâne una dintre cele mai frumoase expresii ale artei ceramice din întreaga lume. Şi
astăzi ea este lucrată după metode antice. Sunt vase de
depozitare sau de gătit, bine lustruite, pictate cu pigmenţi vegetali sau minerali, arse în aer liber, la temperaturi ce nu depăşesc 1300ºF (~700ºC). Vasele se
aşează cu gura în jos, pe un pat de crengi de ienupăr,
iar deasupra se pune bălegar de vacă, principalul combustibil (fig. 8,1). Dacă olarul doreşte să obţină vase
de culoare neagră, aşează deasupra cenuşă de lemn sau
bălegar uscat de cal. Indienii Navajo folosesc aceeaşi
metodă de ardere a vaselor, cu precizarea că, înainte de
răcirea lor, vasele sunt muiate într-o substanţă fierbinte, obţinută din arborele piñon. O altă particularitate
a indienilor Navajo, nu neapărat legată de tehnologia
ceramicii, este că aceştia nu folosesc ca degresant sau
în alt scop cioburile rezultate din spargerea vaselor în
timpul arderii. Le consideră ca aparţinând strămoşilor lor, indienii Anasazi, şi le lasă pe pământ, pe locul
unde s-au spart (Peterson 1997).
Tot în sud-vest, ceramica creată de indienii HopiTewa se ridică la un nivel artistic deosebit. De altfel,
părerea noastră este că formele şi pictura create de Hopi
se aseamănă întrucâtva cu ceramica cucuteniană, în special Cucuteni B (fig. 6, jos). Ei au propriul lor sistem
de ardere, care funcţionează de secole, asemănător în
principiu cu celelalte tipuri de ardere în aer liber. Există
totuşi diferenţe, în sensul în care ei fac mai întâi un jar,
pe care pun bălegar de oaie sau de vacă. După ce acesta
devine fierbinte, aşează deasupra un pat de cioburi, care
împiedică contactul direct al focului cu vasele. Vasele
sunt aranjate pe aceste cioburi, înconjurate cu alte cio-

Tehnologia arderii ceramicii în preistorie

Fig. 6. Arderea în aer liber, tribul Hopi (sus); vase Hopi arse în aer liber (jos) (după Colussy 2004; Dittert, Plog 2004).

155

156

Felix-Adrian TENCARIU

Fig. 7. Arderea în aer liber, Pueblo (sus). Vase arse în atmosferă reducătoare (jos) (după Roller 1999; Youngblood 2004).

Tehnologia arderii ceramicii în preistorie

157

Fig. 8. Arderea ceramicii în aer liber. 1. Navajo; 2. Jamaica (după Peterson 1997; http://www.aber.ac.uk/ceramics/history.htm)

158

Felix-Adrian TENCARIU

Fig. 9. Producerea ceramicii la tribul Asurini do Xingu, Brazilia (după Silva 2008).

Tehnologia arderii ceramicii în preistorie

buri, după care sunt acoperite cu mult bălegar şi lăsate
să se „coacă” circa două-trei ore (fig. 6, sus); sunt lăsate
să se răcească timp de mai multe ore. Acest proces a produs şi continuă să producă una dintre cele mai frumoase
ceramici din lume (Colussy 2004; Dittert, Plog 2004).
Indienii Santa Clara, care aparţin tot populaţiei
Pueblo (Grigorescu 1985, 345), au un sistem diferit,
care derivă, credem noi, tot din arderea în aer liber. Ei
fac mai întâi un foc mic, cu lemn de cedru sau de ienupăr. Deasupra, sprijinită pe patru pietre rectangulare,
aşează o cutie făcută din sârmă groasă, în care se aranjează vasele. După aceasta, pe cutie se punea un capac
de piatră subţire şi rectangulară sau, astăzi, din tablă
de cositor. Pe acesta se face focul, cu lemn, bălegar
uscat etc. (fig. 7, sus). Pentru obţinerea culorii negre
(fig. 7, jos), se foloseşte bălegar de cal (Roller 1999;
Youngblood 2004).
Avem date despre utilizarea aceluiaşi tip de ardere
şi în Jamaica. Ceramica este produsă mai ales în zona
oraşelor Kingston şi Spanish Town. Şi aici, odinioară,
meşteşugul olăritului era practicat exclusiv de femei.
Arderea se face tot în aer liber, folosindu-se lemn drept
combustibil (fig. 8,2). După cum se observă şi din imagine, într-o şarjă se ard numai două-trei vase (http://
www.aber.ac.uk/ceramics/history.htm).
În Insulele Antile, populaţia Antiqua de asemenea
foloseşte arderea în aer liber, pe o platformă rotundă, de
cinci-şase metri în diametru, lângă casa olarului (Handler 1964, 150). Cenuşa de la arderile precedente nu
este strânsă, ci acoperită cu lemn. Vasele sunt puse peste aceste lemne şi apoi acoperite cu iarbă. De obicei arderea începe după-amiaza târziu şi se termină într-o oră.
În Rio Pitocco (Brazilia, America de Sud) se practică arderea în aer liber, după care urmează decorarea la
cald cu două răşini topite, având probabil şi un rol practic, de impermeabilizare a vasului (Godea 1995, 44).
Studierea tehnologiei ceramicii la populaţia Asurini
do Xingu, un trib amazonian de pe malul râului Xingu
(Brazilia), ne oferă informaţii interesante. Ca şi în cazul
altor populaţii tradiţionale, olăritul este o ocupaţie exclusivă a femeilor, bărbaţii ajutând doar la transportul
lutului şi la adunarea combustibilului (Silva 2008, 222).
Practicarea olăritului este o activitate cu puternice implicaţii mistice şi cosmogonice, fiind însoţită de o serie
de precauţii şi tabu-uri. Sursele de lut sunt considerate
locuri periculoase, locuite de fiinţe supranaturale; de
asemenea, sunt considerate spaţii feminine, bărbaţilor
fiindu-le interzis accesul. Extragerea lutului (fig. 9,1)
este o operaţiune ce implică multiple precauţii, în primul rând, interdicţia participării femeilor gravide sau
aflate la menstruaţie. O sursă de lut astfel „contaminată” este definitiv abandonată, deoarece vasele realizate

159

din acest lut crapă la ardere (Silva 2008, 225). Vasele
sunt ridicate prin metoda „colacilor” de lut (fig. 9,2),
realizându-se forme diverse, destinate gătirii, servitului,
depozitării, dar şi săvârşirii unor ritualuri. Pentru umezirea pereţilor şi, mai ales, pentru netezirea pereţilor,
olarul se foloseşte mult de propria salivă2; de asemenea, evită să bea sau să mănânce pe tot timpul lucrului cu lutul. După uscarea primară, vasele sunt expuse
focului şi fumului din instalaţiile casnice, până devin
negricioase (fig. 9,3). În aceeaşi zi, până să se răcească, vasele sunt arse în aer liber, în instalaţii circulare de
mici dimensiuni, delimitate de pietre, cioburi, cărămizi.
Vasele se aşează astfel, încât o suprafaţă cât mai mică
să fie în contact cu solul (pe o parte, de obicei). Sunt
acoperite cu scoarţă şi crengi de palmier babassu, care
sunt aprinse, focul durând între 30 şi 50 de minute (fig.
9,4). În general, se arde câte un singur vas odată (fig.
9,5), temperatura maximă atingând între 650-750°C. În
cazul arderii unui număr mai mare de vase (peste 6),
este necesar mai mult combustibil, astfel încât se ating
temperaturi de peste 800°C (Silva 2008, 229). Femeile-olar Asurini sunt foarte pretenţioase cu vasele lor:
dacă, după ardere, au pete negre, datorate contactului
cu combustibilul, recipientele sunt arse din nou, până se
obţine o culoare uniformă, deschisă. După ce se răcesc,
vasele sunt acoperite cu un pigment de culoare galbendeschisă (fig. 9,6), suport pentru pictura propriu-zisă:
siluete umane, redate schematic, desenate cu pigmenţi
roşii şi negri (fig. 9,7), reprezentând entităţi supranaturale - tayngava (Silva 2008, 231). Pentru fixarea picturii, vasele sunt încălzite şi frecate la exterior cu o răşină
a arborelui jatobá (Hymenaea courbaril). În interior
este aplicată o altă răşină, obţinută din rădăcina arborelui tityva, pentru sporirea impermeabilităţii (fig. 9,8)
(Silva 2008, 232).
Acelaşi mod de ardere a ceramicii este întâlnit şi
într-o regiune intrată foarte puţin în contact cu civilizaţia industrială. Este vorba despre Papua-Noua Guinee.
Aici, în satul Aibom, ceramica Chambri, însemnând vase
întinse de mari dimensiuni (gugumbe – vase în care se
face focul), vase pentru depozitare, vase-borcan, figurine
etc. este arsă grămadă, în aer liber, cu frunze de palmier
sagu. Arderea durează circa 30-60 de minute, atingânduse temperaturi destul de mici (max. 600°C), şi se opreşte
când vasele ating culoarea portocalie (Leigh 1996).
În insula Viti Levu (cea mai mare din arhipelagul
Fiji, alături de Vanua Levu) olăritul are o îndelungată
tradiţie, fiind o îndeletnicire exclusivă a femeilor. Ca
şi în alte cazuri, practicarea olăritului este condiţionată
de o serie de tabu-uri: femeile care au de a face cu lutul
trebuie să fi trecut în prealabil printr-o perioadă de abstinenţă sexuală3; de asemenea, femeilor însărcinate în

2 Pentru Asurini, saliva femeilor are proprietăţi speciale, binefăcătoare, de aceea este folosită şi în timpul gătitului (SILVA 2008,
226-227).
3 Obiceiul abstinenţei sexuale este aplicat, în Fiji, şi în cazul obiceiului „mersului prin foc”, preparării pigmentului negru pentru
vopsirea stofelor, şi al exploatării sării (ROTH 1935, nota 1).

160

Felix-Adrian TENCARIU

primele luni le este interzisă participarea la prelucrarea
lutului. Dacă regulile sunt încălcate, există credinţa că
vasele vor crăpa la uscare sau la ardere. Arderea, în aer
liber, are loc în zile fără vânt într-un spaţiu din afara aşezării, pregătit anterior, prin aşternerea unui strat de cenuşă caldă, în scopul îndepărtării umezelii din sol, care
ar putea determina crăparea vaselor. În centrul acestui
sector se aşează o piatră mare, iar în jurul ei pietre mai
mici, în cerc, delimitând astfel spaţiul arderii. Vasele
sunt aranjate orizontal, cu fundul spre piatra centrală,
sprijinite pe pietre mai mici, astfel încât aerul cald să
poată circula şi pe sub ele. Sub vase, între ele, deasupra
lor, dar şi în interior se aranjează combustibilul, frunze
uscate de cocotier, alte frunze şi crengi. Acesta se aprinde şi se aşteaptă până arde în totalitate, constituind un
fel de pre-ardere, menită să înlăture umezeala rămasă în
vase şi să evite şocul prea puternic al unei creşteri bruşte de temperatură. După aceea, arderea este continuată
cu combustibil cu putere calorică mai mare, lemn de cocotier sau alţi arbori, şi lăsat să ardă fără a fi re-alimentat. Vasele capătă, în urma arderii, o culoare roşie, cu
pete negricioase, în locurile de contact între vase sau cu
lemnul de foc. Cu ajutorul unor prăjini de bambus, sunt
extrase din jar, fierbinţi încă, şi curăţate de cenuşă cu o
legătură de frunze. Vasele care nu sunt destinate gătitului sunt tratate post-ardere: sunt aşezate pe un „trepied”
improvizat din pietre şi frecate cu o răşină extrasă din
arborele Kauri (Agathis Vitiensis), care le dă un aspect
negru-lucios, cu rol estetic şi de sporire a impermeabilităţii deopotrivă (Roth 1935, 217-218.225-226).
În Central Moluccas, Indonezia, meşteşugul olăritului este, de asemenea, o ocupaţie rezervată femeilor;
dezvăluirea secretelor acestei ocupaţii bărbaţilor este
considerată o încălcare a regulilor rituale; mai mult,
bărbaţilor le este interzis să vadă sau să cunoască sursele de extragere a lutului.
Un obicei interesant, legat de tratamentul post-ardere al vaselor, este cel practicat de olarii din San Nicolas, Filipine. Olăritul în această zonă este tot o ocupaţie
în primul rând a femeilor, dar, spre deosebire de alte
regiuni etnografice, bărbaţii participă la unele activităţi
adiacente – extragerea şi transportul lutului, procurarea
combustibililor, extragerea vaselor din foc etc. Arderea
vaselor se face în aer liber; când vasele ating incandescenţa, sunt extrase din foc şi aşezate şi învelite în paie
uscate, creându-se o atmosferă reducătoare, cu mult
fum. În acest fel, pe pereţii vasului şi chiar în interiorul
lor se fixează o mare cantitate de carbon, determinând
o culoare neagră perfectă (Longacre, Xia, Yang 2000,
277).
Procedeul arderii ceramicii în aer liber este întâlnit, foarte rar, şi în Europa. Femeile-olar, puţine ca
număr, din Dalmaţia (Croaţia), Slovenia, Bosnia, Herţegovina şi Serbia îşi lucrează vasele cu mâna şi le ard

în aer liber, în interiorul gospodăriei (fig. 10) (Carlton
2008).
Nu am întâlnit atestat acest procedeu de ardere, cel
puţin în sursele consultate de noi, la olarii de pe teritoriul României.
Vedem, aşadar, că arderea ceramicii în aer liber a
fost şi este folosită de foarte multe populaţii, în regiuni
diferite, aflate la foarte mare distanţă.
Gândirea arheologică tradiţională leagă existenţa
unei ceramici abundente, cu categorii fine, arse complet
şi uniform, de utilizarea unor instalaţii sofisticate. Ca o
regulă în literatura arheologică românească (şi nu numai), ceramica de bună calitate, arsă uniform şi complet
(categoria ceramicii fine, în general) este susceptibilă a
fi fost arsă în cuptoare, separat de combustibil, presupunere devenită aproape o cutumă, în ciuda cvasi-absenţei
unor resturi de astfel de cuptoare. În schimb, ceramica
mai precară, cu pete, ardere incompletă şi inegală, este
atribuită, în condiţiile aceleiaşi absenţe a descoperirilor,
arderii în gropi sau arderii deschise (eventual arderii pe
vatră). Experienţa etnografică ne demonstrează că aspectul final al ceramicii nu este întotdeauna un indiciu
al instalaţiei de ardere folosite, în primul rând în sensul
în care o ceramică de foarte bună calitate poate fi obţinută, în anumite condiţii, într-o ardere deschisă, aşa
cum arderea într-un cuptor, chiar cu separarea vaselor
de combustibil, nu garantează calitatea şi aspectul desăvârşit al vaselor.
În încercarea noastră de a demonstra (chiar şi numai teoretic) utilizarea arderii în aer liber în culturile
pre- şi protoistorice, plecăm de la premisa că absenţa
dovezii nu înseamnă dovada absenţei. Considerentul logic de la care pornim este că, date fiind cantităţile mari
şi, uneori, foarte mari de ceramică, au avut loc arderi, şi
avem motive să credem că, pentru cea mai mare parte a
aşezărilor umane din această perioadă, manufacturarea
cel puţin a unor categorii ceramice avea loc în interiorul
fiecărei comunităţii (producţie locală). Spunem aceasta
deoarece, în primul rând, dovezile arheologice nu susţin existenţa unor centre mari de ceramică, capabile să
asigure difuzarea pe o arie mai mult sau mai puţin extinsă a produselor ceramice. În al doilea rând, difuzarea
ceramicii, material cu fragilitate semnificativă, implică,
după părerea noastră, mijloace adecvate de transport şi
o anumită infrastructură (drumuri practicabile, în primul rând). Or, nu credem că se poate afirma existenţa
acestor condiţii, cel puţin pentru preistorie. În al treilea
rând, materiile prime esenţiale4 pentru producerea ceramicii (lut, apă, combustibili), erau disponibile aproape
pretutindeni, iar tehnologia de bază, deşi nu simplă, nu
este, totuşi, o ştiinţă ermetică şi greu de stăpânit (spre
deosebire, de exemplu, de reducerea minereurilor metalice). În al patrulea rând, considerăm producerea
ceramicii atât o ocupaţie importantă în economia unei

4 Nu luăm în considerare pigmenţii pentru pictură sau anumite tipuri de degresant, ale căror surse nu sunt totdeauna în proximitatea comunităţii unde se produce ceramica.

Tehnologia arderii ceramicii în preistorie

Fig. 10. Arderea ceramicii în aer liber: 1. Grič (Slovenia);
2-3. Potravlje, Dalmatia (Croaţia) (după CARLTON 2008).

comunităţi preistorice, cât şi un important mijloc de expresie artistică, o „semnătură”, un „act de identitate” al
respectivei comunităţi, un aspect al „orgoliului colectiv”. Nu nesocotim, desigur, existenţa clară a schimburilor între comunităţi ale unei culturi sau ale unor culturi
diferite, care au ca subiect de multe ori obiecte ceramice
(vezi nenumăratele „importuri”), însă nu putem crede
că necesarul de ceramică al unei comunităţi putea proveni în totalitate din producţia unei alte comunităţi.
Aşadar, suntem de părere că urme minime ale
unei producţii de ceramică trebuie căutate în interiorul sau în jurul fiecărei aşezări. Pentru aşezările unde

161

nu s-au descoperit urme ale unor instalaţii perene de
ardere a ceramicii (gropi sau cuptoare), şi nu numai,
putem presupune ca tehnologie unică sau alternativă
arderea în aer liber. Frecvenţa foarte mare a situaţiilor etnografice de utilizare a acestei metode poate fi
un bun argument, deşi numai deductiv. Aspectul şi
caracteristicile fizice ale unei mari părţi a ceramicii
din neo-eneolitic, epoca bronzului şi prima epocă a
fierului pledează pentru o ardere în contact direct cu
focul, la temperatură relativ scăzută, deci o posibilă
ardere în aer liber.
Pentru o posibilă practicare a arderilor în aer liber,
un argument în plus ar putea fi avantajele, demne de
luat în considerare, ale acestui tip de instalaţie, faţă
de cuptoare. În primul rând, nu necesită o construcţie
propriu-zisă, ca în cazul cuptoarelor sau al gropilor, ci
numai, eventual, o delimitare şi/sau preîncălzire/uscare
a spaţiului desemnat. Apoi, arderea în aer liber este de
scurtă durată, ceea ce însemnă atât economie de timp,
cât şi reducerea riscului de expunere la schimbările vremii (vânt, ploaie). În continuarea acestei idei, o durată
mai scurtă a arderii înseamnă o cantitate considerabil
mai mică de combustibili decât în cazul cuptoarelor; dat
fiind şi faptul că, în preistorie, lemnul necesar pentru
arderea în cuptoare era destul de greu de procurat, nu
din cauza disponibilităţii reduse, ci a efortului necesar
pentru tăiere, despicare, mărunţire, arderea în aer liber
apare ca o soluţie mult mai economică.
În paginile dedicate arderii în aer liber, am subliniat în câteva rânduri faptul că această operaţiune se
realizează în afara aşezării, din cauza pericolului de
incendiu. De asemenea, frecvent, arderea vaselor este
o acţiune care implică anumite ritualuri, interdicţii şi
tabu-uri; unul dintre ele este izolarea olarului atât în
timpul manufacturării vaselor, cât şi la ardere, de teama
energiilor negative din partea unor membri ai comunităţii, care ar putea duce la spargerea vaselor. Dacă
astfel de ardere s-a utilizat în preistorie, probabil, din
considerente asemănătoare, ar fi avut loc în afara aşezărilor. Săpăturile arheologice având, de obicei, şi logic, drept scop cercetarea aşezărilor şi a imediatei lor
împrejurimi, sau a necropolelor, devine cu atât mai
dificilă descoperirea şi recunoaşterea unor astfel de
suprafeţe. Avem însă încrederea că viitoarele cercetări
arheologice, coroborate cu aceste date etnografice şi,
eventual, cu diferite analize asupra ceramicii, vor lămuri această problemă.
Nu avem pretenţia ca, prin acest demers, să fi făcut
pasul de la simpla etalare a unor situaţii etnografice şi
deducţie spre o analiză etnoarheologică în sensul descifrării mecanismelor de analogie între comportamentele
din prezent şi cele din trecut, însă avem credinţa că un
astfel de exerciţiu ne poate împiedica să gândim prea
simplist; diversitatea etnografică poate fi o sursă de analogii, un fond necesar pentru o înţelegere mai nuanţată
a proceselor tehnologice, a organizării şi contextului
social din trecut.

162

Felix-Adrian TENCARIU

Bibliografie

Carlton 2008: R. Carlton, The Role and Status of Women in the Pottery-Making Traditions of the Western Balkans. Interpreting
Ceramics, 10, http://www.uwic. ac.uk/icrc/issue010/articles/04.htm (consultat 15.03.2009).
Colussy 2004: T. Colussy, The Process of Hopi-Tewa Pottery Making. http://www.u. arizona.edu/ic/mcbride/ws200/colu.htm
(consultat 20.08.2004).
Culwick 1935: G. M. Culwick, Pottery among the Wabena of Ulanga, Tanganyika Territory. Man 35, 1935, 165-169.
Dittert, Plog 2004: A. E. Jr. Dittert, F. Plog, Generations In Clay, Pueblo Pottery of the American Southwest. http://www.noteaccess.com/Texts/Generations/GIntro.htm (consultat 20.08.2004)
Donau 2004: S. Donau, Apprentice to the earth.http://www.mukondeni.com/html/ Lillian%20 Munyai.htm (consultat 19.08.2004)
Dorman 1938: M.H. Dorman, Pottery among the Wangoni and Wandendehule, Southern Tanganyika. Man 38, 1938, p. 97-102.
Godea 1995: I. Godea, La ceramique (Timişoara 1995).
Gosselain 1992: O.P. Gosselain, Technology and Style: Potters and Pottery Among Bafia of Cameroon. Man, NS, 27, 1992, 3,
559-586.
Grigorescu 1985: I. Grigorescu, La nord de Rio Grande (Bucureşti 1985).
Handler 1964: J. S. Handler, Notes on Pottery-Making in Antigua. Man, 64, 1964, 150-151.
Hodder 1982: I. Hodder, Symbols in action. Ethnoarchaeological studies of material culture (Cambridge, 1982).
Leigh 1996: C. Leigh, Chambri Pottery - Aibom Village, Chambri Lakes, ESP, Papua New Guinea, http://www.art-pacific.com/
artifacts/nuguinea/potschmc.htm (consultat 19.08.2004)
Longacre, Xia, Yang 2000: W. A. Longacre, J. Xia, T. Yang, I Want to Buy a Black Pot. JAMT, 7, 4, 2000, 273-293.
Peterson 1997: S. Peterson, Pottery by American Indian Women. http://www.sla.purdue. edu/WAAW/Peterson/Petersonessay2.
html (consultat 22.08.2004).
Prindle 2004: T. Prindle, Firing native american pottery outside in a fire pit. http://www.nativetech .org/pottery/firing.htm (consultat 20.08.2004)
Roller 1999: C. Roller, Art of the Southwest pottery. http://www.canyonart.com /roller.htm (consultat 21.08.2004).
Roth 1935: K. Roth, Pottery Making in Fiji. The Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland 65,
1935, 217-233.
Roy 2003: C. D. Roy, African Pottery Techniques, http://www.uiowa.edu/~intl/rft/ pottery.html (consultat 21.08.2004).
Schimelman 1997: E. Schimelman, In Ghana, Pottery is Women’s Work.
http://www .studiopotter.org/articles/?art=art0011 (consultat 20.08.2004).
Silva 2008: F. A. Silva, Ceramic Technology of the Asurini do Xingu, Brazil: An Ethnoarchaeological Study of Artifact Variability. JAMT, 15, 2008, 217¬-265.
Taylor 2004: G. Taylor, Basotho Pottery. http://www.lesoff.co.za/artline/Traditional/ BasothoPottery.htm (consultat 20.08.2004)
Traore 1994: F. Traore, Cercetari etnoarheologice asupra ceramicii şi olăritului tradiţional din satul Manta (Republica Mali).
AMN, 26-30, 1994, 535-549.
Youngblood 2004: N. Youngblood, The Old Ways. http://www.nancyyoungbloodinc. com/pottery.html (consultat 20.08.2004)
http://www.traditionsgambia.com/pottery.htm (consultat 20.08.2004).
http://www.dargiles.com/togo/index.htm# (consultat 20.08.2004).
http://www.aber.ac.uk/ceramics/history.htm (consultat 21.08.2004).
Felix-Adrian Tencariu, doctor în istorie, Departamentul Ştiinţe al Universităţii “Alexandru Ioan Cuza”
Iaşi, Str. Lascăr Catargi nr. 54, 700107, România. E-mail: adifex@gmail.com

NOTĂ ARHEOZOOLOGICĂ PRIVIND UNELE RESTURI DE PEŞTI
ATRIBUITE STRATULUI CUCUTENI B, DIN TELL-UL
DE LA PODURI-DEALUL GHINDARU (JUDEŢUL BACĂU, ROMÂNIA)1
Florentina OLENIUC, Luminiţa BEJENARU, Iaşi

Resturile de peşti identificate într-un context arheologic atribuit culturii Cucuteni, faza B, din tell-ul de la PoduriDealul Ghindaru sunt descrise în termenii identificării anatomice şi taxonomice. Speciile de peşti discutate în prezenta
lucrare sunt crapul (Cyprinus carpio) şi mreana (Barbus barbus).
Археозоологическая заметка по поводу некоторых остеологических остатков рыб, относящихся
к слою Кукутень Б из теля у с. Подурь-Дялул Гиндару (жудец Бакэу, Румыния). Костные остатки рыб,
обнаруженные в археологическом контексте, относящегося к культуре Кукутень, фазе Б, из теля у села
Подурь-Дялул Гиндару, описаны в терминах анатомической и таксономической идентификации. В статье
анализированы два вида рыб – карп (Cyprinus carpio) и обыкновенный усач (Barbus barbus).
Archaeozoological note on fish remains assigned to Cucuteni B level of Poduri-Dealul Ghindaru Tell (Bacau
County, Romania). Fish remains identified in an archaeological context dated as Cucuteni Culture, phase B, from Poduri-Dealul Ghindaru tell, are described in terms of their anatomical and taxonomical identification. The fish species
discussed in the present paper are carp (Cyprinus carpio) and barbel (Barbus barbus).
Key words: Archaeozoology, Cucuteni Culture, fish, carp, barbell.
Tell-ul de la Poduri, din judeţul Bacău, este aşezat
pe partea dreaptă a râului Tazlău, pe locul denumit Dealul Ghindaru, la o altitudine absolută de 429 m. Săpăturile sistematice au pus în evidenţă mai multe depuneri
succesive de locuire, însumând o grosime de circa 4,5
m de sedimente atribuite culturilor Precucuteni, Cucuteni şi epocii bronzului (Monah ş.a. 2003).
Datele arheozoologice indică ca principale îndeletniciri ale populaţiei cucuteniene creşterea animalelor şi
vânătoarea. Poziţia geografică şi relativ bogata reţea hidrografică a zonei ar fi putut favoriza şi pescuitul, astfel
încât să constituie o sursă auxiliară de hrană, bogată în
proteine, vitamine, minerale şi grăsimi nesaturate.
Zonarea altitudinală actuală a ihtiofaunei în aria Subcarpaţilor Răsăriteni din judeţul Bacău (Lupu ş.a. 1972),
realizată în acord cu caracteristicile eto-ecologice ale peştilor (Ion ş.a. 2003), indică o întrepătrundere a speciilor de
pâraie şi râuri mici din zona montană (păstrăvul indigen Salmo trutta fario, lipanul - Thymallus thymallus, moioaga
- Barbus meridionalis), cu speciile de râuri montane mari
(afluenţii de ordinul întâi ai Trotuşului), precum zglăvoaca
- Cottus gobio, boişteanul - Phoxinus phoxinus, şi cu cele
specifice Siretului, între Bacău şi Focşani, precum clea-

nul - Leuciscus cephalus, scobarul - Chondrostoma nasus,
mreana - Barbus barbus şi crapul - Cyprinus carpio.
Din punct de vedere arheologic, dovezile privind
pescuitul în aria culturii Cucuteni sunt destul de rare,
doar plase şi greutăţi de lut ars descoperite la Truşeşti
(Petrescu-Dâmboviţa ş.a. 1955), ultimele putând fi utilizate de comunităţile eneolitice şi în alte scopuri (Cucoş
1999). În eşantioanele arheozoologice din aria culturii
Cucuteni faza B, de la Cucuteni-Băiceni (Haimovici
1969), Valea Lupului (Haimovici 1962), Mihoveni (Haimovici 2001), Livezi (Haimovici, Ungurianu 2002), Mitoc-Valea lui Stan (Haimovici 1980), Ghelăieşti-Nedeia
(Haimovici 1999) şi Feteşti (Cavaleriu, Bejenaru 2007),
cât şi în cele de faza A (Cavaleriu, Bejenaru 2009), nu au
identificate până în prezent resturi de peşte.
Deşi până în prezent nu au fost indentificate în tellul de la Poduri-Dealul Ghindaru nici oase de peşte şi
nici unelte specifice, precum cârlige de undiţă sau harpoane, pescuitul ar fi fost totuşi posibil de realizat de
către locuitori eneolitici şi cu ajutorul coşurilor din nuiele sau/şi plaselor. Trebuie remarcate însă descoperirile
de greutăţi, care ar fi putut fi folosite şi pentru plasa de
pescuit (Monah ş.a. 2007).

1 Dorim să mulţumim şi pe această cale echipei de arheologi de la Complexul Muzeal Judeţean Neamţ, coordonată în campania
arheologică 2006 de la Poduri-Dealul Ghindaru de către domnii dr. Dan Monah (Institutul de Arheologie Iaşi) şi dr. Gheorghe
Dumitroaia (Complexul Muzeal Judeţean Neamţ), pentru încredinţarea spre studiu a resturilor arheozoologice, cât şi pentru
precizările de ordin stratigrafic.
Mulţumim domnului Dick C. Brinkhuizen, de la Rijksuniversiteit Groningen (Olanda), pentru sprijinul acordat în vederea
identificării resturilor de peşti.
Prezentul studiu a fost realizat în cadrul proiectelor de cercetare PN II CNCSIS Idei_2116/2008 şi CNCSIS-BD 304/2008-2010.
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 163–164

164

Florentina OLENIUC, Luminiţa BEJENARU

Cele trei resturi de peşti, care fac obiectul de studiu al prezentei note, au fost identificate într-un context
atribuit, de către echipa de arheologi, culturii Cucuteni,
faza B, fiind recoltate în campania desfăşurată în anul
2006, sub coordonarea arheologilor Dan Monah şi Gheorghe Dumitroaia (Monah ş.a. 2007).
Identificarea anatomică şi taxonomică a fost definitivată cu ajutorul colecţiei ihtiologice de referinţă
din cadrul Institutului de Arheologie din Groningen
(Olanda), unde s-a apreciat, de asemenea, mărimea şi
greutatea unui exemplar de peşte. Pentru identificarea
anatomică s-au folosit şi atlase osteologice pentru peşti
(Brinkhuizen 1989; Radu 2006).
Cele 3 vestigii ihtiofaunistice sunt reprezentate de
două resturi de crap (Cyprinus carpio) şi unul de mreană
(Barbus barbus). Cele două resturi de crap fac parte din
centura scapulară (un supracleitrum, drept, întreg – Fig.
1,a) şi din zona operculară (un fragment de subopercular, drept). S-a estimat mărimea unui exemplar, de circa
50 cm lungime şi aproximativ 2 kilograme în greutate.
Prezenţa crapului este considerată comună pentru apele
dulci, liniştite, cu un bogat suport nutritiv, fiind apreciat îndeosebi pentru carnea sa. Mreana este reprezentată
printr-un fragment de subopercular, drept (Fig. 1,b).
Prezenţa resturilor ihtiologice în arealul cucutenian
din faza B, din zona subcarpatică a Moldovei, poate fi
acceptată cel puţin teoretic, fiind susţinută mai cu sea-

Fig. 1. Resturi de peşti: a, supracleitrum de crap (Cyprinus
carpio); b, subopercular de mreana (Barbus barbus).

mă de argumentele ce privesc potenţialul de valorificare prin pescuit a unei resurse de proteină cu o valoarea
superioară. Sperăm ca studiile ulterioare să contribuie
cu noi date, inclusiv de datare absolută, care să ateste în
mod clar practicarea pescuitului.

Bibliografie

Brinkhuizen 1989: D.C. Brinkhuizen, Ichthyo-Archeologisch Onderzoek: Methoden en Toepassing aan de Hand van Romeins
Vismateriaal uit Velsen (Nederland). Teză de doctorat, Rijksuniversiteit Groningen (Olanda 1989).
Cavaleriu, Bejenaru 2007: R.S. Cavaleriu, L. Bejenaru, Archaeozoological Note Concerning the Archaeological Complex from Feteşti,
Suceava County. Analele Ştiinţifice ale Universităţii “Alexandru Ioan Cuza” Iaşi, Secţiunea Biologie Animală, tom. LIII, 2007, 303-306.
Cavaleriu, Bejenaru 2009: R.S. Cavaleriu, L. Bejenaru, Cercetări arheozoologice privind Cultura Cucuteni, faza A (Iaşi 2008).
Cucoş 1999: Şt. Cucoş, Faza Cucuteni B în zona Subcarpatică a Moldovei (Piatra Neamţ 1999).
Haimovici 1969: S. Haimovici, Studiul preliminar al resturilor de faună descoperite în săpăturile din 1961, în staţiunea neolitică
de la Cucuteni-Băiceni. AM 6, 1969, 290-293.
Haimovici 1980: S. Haimovici, Studiu preliminar al materialului faunistic din aşezarea cucuteniană de la Mitoc-Valea lui Stan
(judetul Botoşani). Carpica XXXIII, 1980, 41-52.
Haimovici 1999: S. Haimovici, Determinarea resturilor de faună descoperite în staţiunea neolitică Ghelăieşti-Nedaia. In: Şt.
Cucoş, Faza Cucuteni B în zona subcarpatică a Moldovei (Piatra Neamţ 1999).
Haimovici 2001: S. Haimovici, Studiul arheozoologic al resturilor găsite în situl cucutenian de la Mihoveni, corelat cu figurinele
zoomorfe descoperite în aceeaşi staţiune. Anuarul Muzeului Bucovinei, Suceava 26-28, 2001, 145-157.
Haimovici, Ungurianu 2002: S. Haimovici, A. Ungurianu, Studiul materialului arheozoologic din situl de la Livezi (sfârşitul
cucutenianului B). AM 25, 2002, 279-291.
Ion ş.a. 2003: I. Ion, C. Ion, N. Valenciuc, C. Gache, Zoologia vertebratelor. Editura Universităţii “Alexandru Ioan Cuza” (Iaşi 2003).
Lupu ş.a. 1972: N.N. Lupu, I. Văcăraşu, C. Brânduş, Judeţul Bacău (Bucureşti 1972).
Monah ş.a. 2003: D. Monah, Gh. Dumitroaia, F. Monah, C. Preoteasa, R. Munteanu, D. Nicola, Poduri-Dealul Ghidaru. O Troie
în Subcarpaţii Moldovei (Piatra Neamţ 2003).
Monah ş.a. 2007: D. Monah, Gh. Dumitroaia, R. Munteanu, C. Preoteasa, D. Garvăn, L. Uţă, D. Nicola, Poduri, com. Poduri,
jud. Bacău. Punct: Dealul Ghindaru. Cronica cercetărilor arheologice din România – campania 2006, Institutul de Memorie
Culturală, 2007, 274-275.
Petrescu-Dâmboviţa ş.a. 1955: M. Petrescu-Dâmboviţa, A. Niţu, N. Zaharia, M. Dinu, Şantierul arheologic de la Truşeşti. SCIV
6, 1-2, 1955, 165-194.
Radu 2006: V. Radu, Atlas for the Identification of Bony Fish Bones from Archaeological Sites. Editura Contrast (Bucureşti 2005).
Хаймович 1962: С. Хаймович, Сравнительное изучение фаунистических остатков эпох неолита и бронзы, найденных в поселении у Валя Лупулуй. Analele Ştiinţifice ale Universităţii “Alexandru Ioan Cuza” Iaşi, s. II, Ştiinţele Naturii, tom. 8, fasc. 2, 1962, 291-326.
Florentina Oleniuc, doctorand în biologie, Facultatea de Biologie, Universitatea “Alexandru Ioan Cuza” Iaşi, Bd. Carol I, 20A,
700505, Iaşi, România, carmen_oleniuc@yahoo.com
Luminiţa Bejenaru, conferenţiar, doctor în biologie, Facultatea de Biologie, Universitatea “Alexandru Ioan Cuza” Iaşi, Bd.
Carol I, 20A, 700505, Iaşi, România, lumib@uaic.ro

SHEEP AND GOAT VALUATION IN THE COMMUNITIES OF THE
SANTANA OF MURES–ČERNJACHOV CULTURE (4TH-5TH CENTURIES)
IDENTIFIED ON THE TERRITORY OF ROMANIA
Simina STANC, Luminita BEJENARU, Iaşi

Valorificarea ovicaprinelor în comunităţile culturii Sântana de Mureş-Černjachov (sec. IV-V) identificate pe
teritoriul României. În prezenta lucrare sunt analizate resturile de oaie (Ovis aries) şi capră (Capra hircus), specii care
din punct de vedere zootehnic sunt cunoscute sub numele de ovicaprine, descoperite în cursul săpăturilor arheologice
derulate în aşezări şi necropole datând din sec. IV–V d.Hr. (cultura Sântana de Mureş-Černjachov), de pe teritoriul
României. În cadrul grupului ovicaprine, ovinele sunt dominante atât ca număr de resturi – NISP, cât şi ca număr de
indivizi estimaţi – NMI. Ambele specii (oaia şi capra) erau utilizate pentru produsele secundare, cât şi cele primare:
lapte, blană, carne, capacitate de reproducere; pe de altă parte, mai aveau valoare de ofrandă, fiind depuse în morminte
în cursul ritualului funerar, fie animalul în întregime, fie numai părţi ale corpului. În cadrul şeptelului din diverse aşezări, ovicaprinele se situează pe locul al doilea, după vita domestică. Pe baza estimării vârstei de sacrificare (realizată
cu ajutorul dentiţiei) au fost observate unele modalităţi de selecţie a ovicaprinelor. Pentru comunităţile Sântana de
Mureş-Černjachov animalul preferat pentru a fi depus ca ofrandă era oaia/capra, mai ales exemplare tinere, cu vârsta
mai mică de un an. Datele metrice pentru ovicaprinele de pe teritoriul României, de-a lungul secolelor IV-V sunt asemănătoare cu ale ovicaprinelor descoperite în alte zone din Europa; ovicaprinele identificate sunt de talie mică şi medie.
Разведение овец и коз в общностях культуры Сынтана де Муреш-Черняхов (IV-V вв. н.э.) на территории Румынии. В статье анализируются кости овец (Ovis aries) и коз (Capra hircus), которые с зоотехнической точки зрения известны под названием мелкий рогатый скот, обнаруженные в ходе археологических
раскопок на поселениях и в могильниках IV–V вв. н.э. (культура Сынтана де Муреш-Черняхов) на территории Румынии. В составе группы мелкого рогатого скота овцы доминируют как численностью остеологических остатков, так и по оценке минимального количества особей. Оба вида животных (овца и коза)
выращивались ради вторичных, но и первичных продуктов: молоко, шкуры, шерсть, мясо, репродуктивной
способности; с другой стороны, они использовались и в качестве жертвоприношений в ходе погребального
обряда, когда в могилу помещали целую тушку или только части животного. В составе домашнего стада
разных поселений, овцы и козы занимают второе место, после коровы. При определении убойного возраста
(на основании находок зубов) были замечены некоторые приемы селекции овец и коз. Для сообществ культуры Сынтана де Муреш-Черняхов характерно использование в качестве жертвоприношения овцы/козы,
больше молодых особей, в возрасте менее года. Метрические данные для овец/коз с территории Румынии,
на протяжении IV-V вв. н.э., аналогичны с данными овец/коз из раскопок других европейских зон; особи относятся к малым и средним размерам.
This paper presents the skeletal assemblages of sheep (Ovis aries) and goat (Capra hircus), zootechnically named
ovicaprines, recovered during the archaeological excavations in settlements and tombs of the necropolises of the 4th-5th
centuries (Santana of Mures-Černjachov Culture) on the territory of Romania. Within the ovicaprines group, sheep is
dominating as number of remains and minimum number of individuals. Both species, sheep and goat, were used for
their secondary and primary products: milk, wool, meat, skins, reproductive capacity; on the other hand, parts of the
body or the entire body of the animals had their value as offerings and they were deposited in the tombs during the
funeral ritual. Within the livestock of various settlements, ovicaprines are situated on the second place, after the cattle
(depending on number of identified remains – NISP, and minimum number of individuals - MNI). Based on their age
of sacrifice, estimated on dentition, some patterns were observed for the ovicaprine selection. The preferred animals for
offerings within the Santana of Mures-Černjachov culture were sheep/goat, especially the young ones, under one year
old. The osteometrical parameters of the ovicaprines on the Romanian territory during the 4th-5th centuries are similar
with those discovered on other areas of Europe and the shoulder height estimated was relatively low and medium.
Key words: sheep/goat, Santana of Mures-Černjachov Culture, Romania.
Revista Arheologică, serie nouă, vol. VI, nr. 2, 2010, p. 165–169

166

Simina STANC, Luminiţa BEJENARU

The area of the Santana of Mures-Černjachov Culture is very wide (more than one million square kilometres) over wide territories of Romania and Ukraine.
The Santana of Mures-Černjachov settlements, spread
along valleys and close to important springs, are very
large and unfortified. The main activity of the population in most of the settlements was agriculture. The necropolises belonging to these settlements were often of
great dimensions, for instance, those at Valea Seaca and
Mihalaseni (Fig. 1) contained more than 500 tombs, or
those at Danceni and Targsor with more than 300 tombs. In all necropolis incineration and inhumation were
practised in different proportions. Inside this culture the
population was certain to have contained Dacians, Gots

and Sarmatians. The tombs, especially of women and
children contain a rich inventory represented by adorning accessories, useful things for toilet (bone combs,
beads, pendants), objects for domestic use (awls, knives, bone tubs, needles, spindle whorls) and food offerings (Ionita 2001)
The zootechnical group named ovicaprines, including the species Ovis aries (sheep) and Capra hircus (goat), was used for their secondary and primary
products: milk, wool, meat, skins, reproductive capacity; the bones for household items – awls, needles;
on the other hand, parts of the body or the entire body
of the animals had their value as offerings and they
were deposited in the tombs during the funeral ritual.

Fig. 1. Map of Romania showing the Santana of Mures-Černjachov necropolis and settlements.

Use of ovicaprines as nourishment
In all the settlements under archaeozoological
study (Fig. 1) the livestock was predominantly cattle
(Bos taurus), with ovicaprines on the second place in
four of the five cases. At Podeni, a settlement in the preCarpathian area, pig (Sus domesticus) was dominating
over ovicaprines. In the plain settlements (Nicolina,
Gara Banca, Valea Seaca), on the contrary, ovicaprines
were more frequent than pig. Among the sample at Gara

Banca, ovicaprines exceed even the number of cattle, as
the minimum number of estimated individuals (Fig. 2).
Within the ovicaprines group the sheep (Ovis aries) is
dominating (as number of remains and minimum number of individuals). Beside these species which are predominant (cattle, sheep/goat and pig), remains of other
domestic mammals have been identified: horse (Equus
caballus) and dog (Canis familiaris), the last species
being absent only at Valea Seaca.

Sheep and goat valuation in the communities of the Santana of Mures–Černjachov Culture

167

Use of ovicaprines in burial rituals
For all necropolises from which faunal remains
has been analysed (Fig. 1), from inhumation tombs and
which represent meat offerings, the predominant species was Ovis aries/Capra hircus (considering the NISP
and MNI). In most cases, parts of animals were deposited, especially the head and the end parts of limbs;
cases of whole animals are very rare. In some tombs,
ovicaprines were the only offering, while in other tombs remains of two or even three species were present
(Ovis/Capra, Gallus domesticus, Sus domesticus, Bos
taurus). Young ovicaprines, under or about one years of
age were preferred (Table 2).

Fig. 2. Sheep/goat frequencies in archaeozoological samples
(NISP - number of identified specimens; MNI - minimum
number of individuals).

In general, ovicaprines were sacrificed at mature
age (Fig. 3). A selection has been observed in the use
of the animals according to dental age, in all the settlements under study. For meat, ovicaprines were sacrificed at one or two years of age, while for secondary
products (milk, wool, reproductive capacity) they were
sacrificed at the age of 3-5 years (Table 1).
Table 1. Age at death for sheep/goat identified in settlements, based on dentition.
AGE
Gara Banca
Nicolina
Podeni
MNI
% MNI
% MNI
%
0-1 year
5
18.52 2
14.29
7
36.84
1-2 years
3
11.11 4
28.57
2-3 years
6
22.22
3-4 years
1
3.7 2
14.29
8
42.11
4-5 years
9
33.33 3
21.43
over 5 years
3
11.11 3
21.43
over 7-8 years
4
21.05
Total MNI
27
100 14
100 19
100

Table 2. Age at death for sheep/goat identified in necropolis,
based on dentition.
0-1 1-2 2-3 3-4 4-5 8-10
NecroReferences year years years years years years
polis
MNI MNI MNI MNI MNI MNI
Diaconu,
Targsor
7
1965
Mitrea, PreSpantov
5
da, 1966
Bogdan- Haimovici,
5
2
esti
1994
Haimovici,
Letcani
5
1
1975
Haimovici,
Barcea
4
1
2
1988
Valea
Haimovici,
14
5
1
Seaca
1994
Mihala- Haimovici,
38
3
1
2
1
seni
1988; 1989

Morphometric description
For sheep/goat a smaller minimal limit, for the
metrical parameters (Fig. 4-5), has been observed in
the samples from the necropolis as compared to those
from the settlements. This has been explained by the
fact that the measurements were made on bones with
the distal epiphyses not soldered to the diaphyses (the
bones belonged, in most cases, to sheep sacrificed at
9-14 months).

Fig. 4. Metrical variation of the sheep/goat tibia
(distal breadth: minimum, mean, maximum).
Fig. 3. Frequencies of immature/mature for sheep/goat
(dental age).

The estimation of the withers heights was made
using Schramm coefficients for Capra hircus and Teichert coefficients for Ovis aries (Fig. 6). Only two va-

168

Simina STANC, Luminiţa BEJENARU

lues have been estimated for goat, 55.97 cm at Nicolina
and 64.08 cm at Gara Banca. More values have been
estimated for sheep (Fig. 6), and they are similar to tho-

se estimated for the same period (4th-5th centuries), in
European settlements outside the limits of this culture
(Fig. 7).

Fig. 5. Metrical variation of the sheep/goat humerus
(distal breadth: minimum, mean, maximum).

Fig. 9. Ovis aries and Capra hircus mandibles identified at
Gara Banca settlement.

Fig. 6. Metrical variation of the sheep withers heights (minimum, mean, maximum), in sites of Santana of Mures-Černjachov Culture.

Fig. 7. Metrical variation of the sheep withers heights (minimum, mean, maximum), in sites of Europe (4th-5th centuries) (after Audoin Rouzeau, 1991).

Fig. 8. Ovis aries bones identified at Gara Banca settlement.

Fig. 10. Restes of Ovis aries/Capra hircus found in tombs at
Miorcani necropolis.

Sheep and goat valuation in the communities of the Santana of Mures–Černjachov Culture

Bibliography

169

Audoin Rouzeau 1991: F. Audoin Rouzeau, La taille du mouton en Europe de l`antiquite aux tepms modernes. Fiches d`osteologie
pour l`archeologie, serie B: Mammiferes, no.3, APDCA, Juan-les-Pines, Paris, 1991, 3-36.
Diaconu 1965: Gh. Diaconu, Târgşor, necropola din secolele III-IV e.n. (Bucureşti 1965).
Haimovici 1966: S. Haimovici, Studiul preliminar al resturilor de faună de la Smârdanu. SCIV 17, 2, 1966, 401-404.
Haimovici 1975: S. Haimovici, Studiul resturilor faunistice ca ofrandă în cimitirul de la Leţcani (jud. Iaşi). AM VIII, 1975,
287–291.
Haimovici 1988: S. Haimovici, Ľ étude des restes animaliers déposés comme offrade dans les tombes de la necropole de la
Barcea (IV-V siecle n.e) appartenant a la culture Sîntana de Mureş-Černjachov. An. Şt. ale Univ. “Al. I. Cuza” Iaşi, T. XXXIV,
s. II, Biologie, 1988, 59-60.
Haimovici 1988: S. Haimovici, Studiul materialului paleofaunistic depus ca ofrande in mormintele din necropola birituală de la
Mihălăşeni (jud. Botoşani) aparţinând culturii Sîntana de Mureş (sec. IV e.n.). Hierasus VII-VIII, 1988, 235–258.
Haimovici 1989: S. Haimovici, Studiul materialului paleofaunistic depus ca ofrande in mormintele din necropola birituală de la
Mihălăşeni (jud. Botoşani) aparţinând culturii Sîntana de Mureş (sec. IV e.n.). Hierasus IX, 1989, 195-228.
Haimovici 1994: S. Haimovici Studiul resturilor faunistice depuse ca ofrande în mormintele din două necropole – Valea Seacă şi
Bogdăneşti (jud. Vaslui) – aparţinând culturii Sântana de Mureş. Carpica XXV, 1994, 141-158.
Haimovici, Comănescu, Scutelnicu 1992: S. Haimovici, G. Comănescu, L. Scutelnicu, Studiul arheozoologic al materialului
aparţinând culturii Sântana de Mureş din aşezarea de al Podeni (jud. Suceava). AMB XVII-XVIII-XIX, 1992, 25-35.
Ioniţă 2001: I. Ioniţă, Populaţia locală în secolul al IV-lea în regiunile extracarpatice. In: Istoria Românilor, vol. II (coord. D.
Protase, A. Suceveanu) (Bucureşti 2001), 617-637.
Mitrea, Preda 1966: B. Mitrea, C. Preda, Necropole din secolul al IV-lea e.n. în Muntenia (Bucureşti 1966).
Stanc 2006: S. Stanc, Relaţiile omului cu lumea animală. Arheozoologia secolelor IV-X d.Hr. pentru zonele extracarpatice de est
şi de sud ale României (Iaşi 2006).
Stanc, Bejenaru 2004: S. Stanc, L. Bejenaru, Animal offerings found in Necropoleis belonging to Santana of Mures-Cerniahov
culture from the east and the south extra-Carpathian Zones of Romania. Behaviour Behind Bones: The zooarchaeology of ritual,
religion, status and identity, edited by Sharyn Jones O’Day, Wim Van Neer, Anton Ervynck, Oxbow Books, UK, 2004, 14-19.
Simina STANC, Doctor of Biology, “Alexandru Ioan Cuza” University, Faculty of Biology,
Carol I Bd., 20A, 700505, Iasi, Romania, siminams@yahoo.com
Luminita BEJENARU, Doctor of Biology, “Alexandru Ioan Cuza” University, Faculty of Biology,
Carol I Bd., 20A, 700505, Iasi, Romania, lumib@uaic.ro.

Luminiţa Bejenaru, Arheozoologia Moldovei medievale,
Editura Universităţii „Alexandru Ioan Cuza” Iaşi,
Iaşi, 2006, 282 p., ISBN 978-973-703-161-7

Lucrarea doamnei Luminiţa Bejenaru se înscrie ca
tematică în cadrul cercetărilor interdisciplinare privind
trecutul istoric, valorificând resturile faunistice rămase
din contextul diverselor activităţi umane şi descoperite
prin săpături arheologice.
Această lucrare reprezintă o sinteză arheozoologică
referitoare la Moldova medievală, realizată pe baza cercetărilor echipei coordonate de doamna conf. Luminiţa
Bejenaru şi a datelor selectate din literatura de specialitate, prin care aduce o contribuţie însemnată la cunoaşterea interrelaţiilor dintre om şi animale în această perioadă istorică. În total, au fost luate în studiu eşantioane
provenite din 21 de aşezări, amplasate pe ambele maluri
ale Prutului şi care însumează 46.000 resturi faunistice. Interpretarea rezultatelor cercetării s-a făcut, pe de
o parte, din perspectivă zoologică, urmărindu-se caracterizarea morfologică şi răspândirea diferitelor specii
animale, iar pe de altă parte, din perspectivă istorică,
deoarece conturează rolul pe care îl aveau animalele în
viaţa oamenilor, cât şi modalităţile de exploatare a unor
specii animale.
Prima parte a lucrării prezintă cadrul general de
studiu, punctând rolul arheozoologiei în cercetarea interdisciplinară a vechilor comunităţi umane, cadrul geografic şi istoric al zonei luate în studiu, metodologia de
studiu şi caracterizarea generală a eşantioanelor faunistice; în vederea caracterizării eşantioanelor s-a urmărit
o grupare a siturilor pe zone, individualizate prin relief,
climă şi vegetaţie, după cum urmează: Podişul Sucevei,
Câmpia Moldovei, Podişul Bârladului, zona pericarpatică a Moldovei şi Podişul Moldovenesc la est de Prut.
În capitolul al doilea sunt prezentate eşantioanele
din punct de vedere arheozoologic, cu ajutorul unor tabele de cuantificare a resturilor faunistice. Aceste tabele
cuprind proporţiile speciilor identificate, atât sub raportul numărului de resturi, cât şi al numărului minim de
indivizi estimaţi.
În Capitolul 3 au fost surprinse unele caracteristici socio-economice ale comunităţilor umane care au
locuit în aşezările arealului geografic studiat. În aceste
pagini, au fost evidenţiate particularităţi ale economiei
animaliere ale populaţiilor studiate, sub aspectul ponderii unor activităţi cum sunt pescuitul, vânătoarea şi
creşterea animalelor. În cazul resturilor de peşti, încă
de la început, este precizat faptul că acestea au fost subevaluate în cadrul cercetării siturilor, din cauza fragi-

lităţii şi dimensiunilor lor, cât şi nepracticării cernerii
sedimentului în timpul săpăturii arheologice. Datele de
ordin arheozoologic sunt corelate cu cele de ordin istoriografic, făcându-se trimitere la diverse documente şi
surse medievale scrise. Urmărindu-se tabelele de cuantificare a resturilor faunistice s-a observat că resturile de
mamifere sălbatice au o pondere redusă în eşantioanele
studiate, concluzionându-se că vânătoarea avea o importanţă relativ scăzută pentru respectivele comunităţi.
În ceea ce priveşte a treia activitate, s-a constatat că
în cadrul economiei aşezărilor medievale din Moldova
creşterea animalelor a avut o pondere majoră în raport
cu celelalte activităţi; pentru cele mai multe aşezări
şeptelul era dominat de bovine, porcine şi ovicaprine,
raportul acestora variind în funcţie de factori geografici,
etnici sau religioşi. În aşezările medievale studiate, gospodărirea şeptelului se realiza după reguli care variau
de la o specie la alta, de la o regiune la alta, în funcţie
de interesul pentru produsele primare sau pentru cele
secundare.
Spectrul faunistic evidenţiat prin analizele arheozoologice a permis sublinierea faptului că presiunea antropică mai crescută în cea de-a doua parte a mileniului
II d.Hr. a avut drept consecinţă micşorarea arealelor de
răspândire a unor specii precum Cervus elaphus şi Ur-

RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI

sus arctos, mai ales din cauza reducerii şi fragmentării
suprafeţelor împădurite. În cazul altor specii identificate
în eşantioane, precum Bison bonasus şi Bos primigenius, s-a ajuns chiar la dispariţia lor.
Descrierea morfometrică a unor specii animale, care
face obiectul celui de-al patrulea capitol al volumului, se
bazează pe studiul anatomo-comparat al resturilor osoase şi dentare recoltate din siturile arheozoologice medievale luate în studiu. Datele metrice pentru oase lungi şi
scurte, oase late, dentiţie pentru speciile Bos taurus, Sus
domesticus, Ovis aries, Capra hircus, Equus caballus,
Canis familiaris şi cervide sunt cuprinse în anexele din
ultima parte a volumului şi constituie o baza de date
foarte utilă pentru ulterioare comparaţii, fie pentru alte
zone, fie pentru alte perioade istorice. Importante sunt
concluziile desprinse din analizele osteometrice comparative, şi anume că tipurile de animale identificate
„corespund în mare parte raselor primitive autohtone,
păstrate în zilele noastre. Ele au o productivitate redusă,
dar o mare rezistenţă, fiind bine adaptate condiţiilor de
mediu din ţara noastră”. Un aport important al studiului
îl reprezintă compararea valorilor estimate pentru talia la
greabăn în cazul mamiferelor domestice, cu cele înregistrate în eşantioane medievale din restul Europei. Astfel,

171

porcul domestic exploatat în Moldova nu se deosebea
de cel din restul Europei; în schimb, pentru ovicaprine
şi bovine valorile medii ale taliei la greabăn le plasează
printre cele mai mari din Europa. Pentru cal s-au stabilit mai multe categorii de talie, iar comparativ cu taliile
pentru cai din restul ţărilor europene, cei exploataţi în
Moldova aveau o statură medie.
Pe parcursul lucrării sunt numeroase fotografii pentru piese osoase sau procese cornuale, numeroase diagrame de dispersie, histograme de frecvenţă şi tabele
sintetice care ilustrează şi facilitează înţelegerea informaţiei. În partea finală a lucrării sunt concluziile, urmate de un rezumat şi o listă de figuri şi tabele în limba
engleză.
Bibliografia folosită este bogată, iar valoarea ştiinţifică pe care o are şi profesionalismul realizării, fac
ca această lucrare să fie una de referinţă în domeniul
arheozoologiei şi anatomiei comparate, lucrare care
poate fi consultată de toţi cei interesaţi de relaţiile dintre comunităţle umane medievale şi lumea animală,
descrierea morfoscopică şi osteometrică a mamiferelor
domestice exploatate în perioada medievală şi modificările în timp ale arealului de distribuţie pentru unele
specii sălbatice.
Simina STANC (Iaşi)

Vasile Ursachi, Săbăoani. Monografie arheologică, vol. I,
Iaşi, 2007, 234 pag.+33 fig.+316 pl.,
ISBN 978-973-152-011-7

Lucrarea de faţă reprezintă primul volum al unei
ample monografii arheologice, care îşi propune prezentarea rezultatelor investigaţiilor sistematice întreprinse
timp de peste patru decenii de cunoscutul arheolog şi
muzeograf român Vasile Ursachi în mai multe staţiuni
arheologice, datând din diferite epoci istorice, semnalate pe teritoriul comunei Săbăoani, jud. Neamţ, România. Aşa cum precizează şi autorul în Cuvânt înainte,
monografia proiectată asupra cercetărilor de la Săbăoani
cuprinde trei volume distincte, primul tratând toate descoperirile de aşezări, al doilea prezentând complexele
funerare şi inventarul a patru necropole din epoca bronzului şi din sec. II-IV p.Chr., iar al treilea – o biserică
de piatră şi un imens cimitir cu peste 1500 de morminte
din sec. XIV-XVII. Evident, cantitatea şi diversitatea
mare de date şi materiale arheologice obţinute prin săpături a creat dificultăţi la gruparea lor în volume, Vasile Ursachi optând pentru prezentarea descoperirilor pe
categorii de situri (aşezări şi necropole), deşi, în opinia
noastră, mai judicioasă ar fi fost publicarea materialelor
pe orizonturi cultural-cronologice sau pe obiective arheologice luate în parte.
Cuprinsul lucrării conţine o Prefaţă (p. 9-15) semnată de reputatul istoric şi arheolog ieşean Ion Ioniţă,
un scurt Cuvânt înainte (p. 17) al autorului şi cinci capitole, intitulate Situaţia geografică (p. 19-21), Istoricul
cercetărilor (p. 23-26), Descrierea săpăturilor (p. 2785), Materialele descoperite în aşezări (p. 87-176) şi
Concluzii (p. 177-200), la care se adaugă o variantă în
limba franceză a capitolului concluziv tradus de dr. Dorin Nicola (p. 201-227), un indice geografic şi de persoane întocmit de dr. Alexandrina Ioniţă (p. 229-234),
precum şi un impunător număr de anexe, incluzând 33
de figuri cu schiţe de plan şi profile ale secţiunilor săpate sau ale complexelor de locuire dezvelite şi 316 planşe
cu desene (materiale arheologice) şi fotografii (aspecte
de pe şantier şi artefacte).
În Prefaţă prof. Ion Ioniţă trece sumar în revistă
principalele descoperiri arheologice făcute de Vasile
Ursachi în cele câteva aşezări străvechi şi vechi din raza
localităţii Săbăoani, care aparţin diferitor etape istorice,
şi anume eneoliticului, bronzului târziu, primei şi celei
de a doua epoci a fierului, perioadei romane (sec. IIIV p.Chr.), precum şi evului mediu timpuriu şi târziu,
relevând totodată însemnătatea ştiinţifică a numeroaselor vestigii arheologice scoase la lumină, cu deosebire a

celor atribuite dacilor liberi din secolele II-III p.Chr., a
căror valoare istorică interregională este de necontestat.
În Cuvânt înainte autorul face câteva consideraţii
privitoare la scopul şi conţinutul lucrării, consemnează
rolul avut de Muzeul de Istorie din Roman la prospecţiunile arheologice efectuate între anii 1963-2007 în
perimetrul comunei Săbăoani şi încheie cu mulţumiri
adresate tuturor celor care l-au sprijinit în dificilul său
demers.
Primul capitol cuprinde o prezentare succintă a
particularităţilor reliefului, reţelei hidrografice, climei,
solurilor, vegetaţiei şi faunei regiunii de la confluenţa
râurilor Siret şi Moldova, unde se află comuna Săbăoani. Vasile Ursachi evidenţiază foarte bine importanţa
poziţiei geografice şi a condiţiilor favorabile de mediu
înconjurător, care au favorizat locuirea zonei. În acelaşi
timp, se relevă că rolul însemnat al condiţiilor de mediu
existente în acest perimetru geografic este clar dovedit
de frecvenţa mare a aşezărilor omeneşti din diferite perioade în microzona cercetată.
Al doilea capitol este rezervat istoricului cercetărilor. Este de remarcat că primele prospecţiuni arheologice întreprinse la Săbăoani au fost provocate de o
excepţională descoperire a unei garnituri de piese de

RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI

harnaşament de factură romană, făcută întâmplător în
anul 1963. Cercetările sistematice în această zonă au
demarat însă doi ani mai târziu şi s-au desfăşurat cu
intermitenţe de-a lungul a numeroase campanii de săpături timp de circa patru decenii. Cu toate că în volum
se examinează doar descoperirile din aşezări, autorul
prezintă pe scurt un istoric al tuturor săpăturilor de la
Săbăoani, executate în mai multe puncte arheologice
din raza acestei localităţi, dintre care unele cuprind şi
diferite necropole.
Capitolele III şi IV, intitulate Descrierea săpăturilor, respectiv Materialele descoperite în aşezări,
ambele de mare întindere, au fost împărţite în câte trei
subcapitole, după punctele arheologice (denumite La
Islaz, La Izvoare Nord şi La Bisericuţă II) unde au fost
semnalate resturi de locuire din mai multe epoci istorice
şi pe care Vasile Ursachi le consideră aşezări distincte.
Analizând însă poziţia acestor puncte în teren (fig. 1;
2), constatăm că două dintre ele (La Islaz şi La Izvoare
Nord) sunt foarte apropiate şi ar fi trebuit mai curând
incluse într-o singură aşezare sau staţiune arheologică,
situată în jurul grupei de izvoare din zonă. De altfel,
şi autorul admite posibilitatea existenţei în punctele respective a unei singure aşezări (p. 63), deşi a optat în
cele din urmă la prezentarea descoperirilor ca provenind din obiective arheologice deosebite, bazându-se în
special pe faptul că stratigrafia lor nu este identică.
Referitor la conţinutul cap. III, menţionăm că, în
afară de descrierea propriu-zisă a săpăturilor, autorul
mai prezintă aici stratigrafia şi catalogul detaliat al tuturor complexelor din fiecare punct cercetat. Este de
remarcat însă că obiectivele arheologice de la Săbăoani
nu au fost cercetate egal, din care cauză numărul complexelor şi cantitatea materialelor dobândite în fiecare
dintre aceste aşezări diferă mult. Cel mai intens a fost
explorat perimetrul zonei La Islaz, unde au fost executate 34 de secţiuni, descoperindu-se şapte locuinţe
de suprafaţă, 24 de bordeie, 60 de gropi cu destinaţie
diferită, precum şi câteva instalaţii de foc în aer liber
şi alte amenajări, care se datează în eneolitic (cultura
Cucuteni, faza AB), Hallstattul timpuriu (cultura Corlăteni-Chişinău), perioada provinciei romane Dacia (sec.
II-III) sau evul mediu timpuriu (sec. VI-VII) şi dezvoltat (sec. XV-XVII). De asemenea, în punctul La Islaz
s-au mai semnalat resturi de locuire din epoca târzie a
bronzului, perioada clasică a culturii dacice şi din secolele VIII-X, care sunt prezente doar prin materiale recuperate din straturile de cultură arheologică. Aşezarea
de La Bisericuţă II a fost cercetată prin intermediul a
şase secţiuni de diferite dimensiuni, în cuprinsul cărora
s-au identificat o locuinţă de suprafaţă, cinci locuinţe
adâncite, 19 gropi cu resturi menajere, două cuptoare şi
două vetre de foc în aer liber, datând din epoca târzie a
bronzului (cultura Noua), perioada romană (sec. II-III)
şi evul mediu timpuriu (sec. VI-VII). În plus, în această staţiune au fost documentate prin diferite materiale
mai mult sau mai puţin semnificative şi alte orizonturi

173

culturale, care se atribuie epocii eneolitice, primei epoci a fierului şi evului mediu dezvoltat. Săpăturile din
punctul La Izvoare Nord au fost cele mai restrânse, constând din patru secţiuni şi o casetă separată, în care s-au
descoperit trei locuinţe de suprafaţă, cinci bordeie, 13
gropi menajere şi alte amenajări, atribuite în marea lor
majoritate aşezărilor din epoca romană (sec. II-III şi IV)
şi din evul mediu târziu (sec. XV-XVII). O locuinţă de
suprafaţă dezvelită parţial aparţine epocii eneoliticului
(cultura Cucuteni, faza AB), iar un bordei - evului mediu timpuriu (sec. VI-VII). Alte două orizonturi culturale documentate în zona La Izvoare Nord, care datează
din perioada de sfârşit a epocii bronzului şi din prima
epocă a fierului, nu sunt reprezentate prin complexe
arheologice, ci doar prin câteva fragmente ceramice şi
obiecte de os. Toate aceste locuinţe, anexe gospodăreşti
şi diverse amenajări descoperite în cadrul săpăturilor
sunt descrise amănuţit în paragrafe aparte, dar fără a se
face şi o analiză corespunzătoare a diferitelor categorii
de complexe.
În capitolul IV este prezentat şi examinat bogatul
material arheologic recoltat din aşezările de la Islaz, Izvoare Nord şi Bisericuţă II. La fel ca şi în cazul complexelor, Vasile Ursachi a procedat la gruparea inventarului pe subcapitole după punctele arheologice cercetate.
În cadrul fiecărui subcapitol însă materialul arheologic
a fost descris şi analizat pornindu-se de la criteriul funcţional şi cel cronologic de clasificare. În consecinţă, tustrele subcapitolele acestui cuprinzător compartiment au
fost împărţite în mai multe secţiuni şi paragrafe, care
conţin descrierea şi interpretarea diverselor tipuri de
unelte şi arme de piatră, metal, os şi lut ars, a obiectelor de podoabă şi de cult lucrate din metal, lut, sticlă
sau piatră, a pieselor de harnaşament de metal şi a unei
impresionante cantităţi de ceramică lucrate cu mâna sau
la roată, atribuite diferitor etape istorice sau orizonturi
cultural-cronologice, precum eneoliticul (cultura Cucuteni, faza AB), bronzul târziu (cultura Noua), Hallstattul (cultura Chişinău-Corlăteni şi cultura Cozia-Brad),
Latenul (civilizaţia geto-dacică), epoca romană (cultura
dacilor liberi şi cultura Sântana de Mureş-Černjachov)
şi evul mediu (secolele VI-VII, VIII-X şi XIV-XVII).
Pentru variatele categorii şi tipuri de obiecte şi vase
ceramice de la Săbăoani Vasile Ursachi a încercat să
găsească şi a consemnat analogiile cele mai adecvate
din cadrul diferitor complexe sau grupe culturale, fapt
care permite cunoaşterea mai exactă şi mai nuanţată a
semnificaţiei descoperirilor din aceste importante situri
arheologice.
Destul de utilă este şi ultima secţiune a capitolului
IV, prezentată în Cuprins incorect ca subcapitol, care
include o serie de tabele sinoptice cu statistica ceramicii
găsită în stratul de cultură şi în complexele închise din
cele trei zone arheologice cercetate la Săbăoani. După
părerea noastră, mai potrivită ar fi fost plasarea acestor
tabele la anexe, cu atât mai mult că secţiunea avută în
vedere nu conţine şi un alt text.

174

RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI

În capitolul final al lucrării autorul trece în revistă
principalele descoperiri realizate în aşezările de la Săbăoani şi, pe baza acestora, formulează un şir de concluzii privitoare la caracteristicile epocilor şi culturlor
arheologice documentate în staţiunile respective. De
observat că o parte considerabilă din economia acestui ultim compartiment este rezervată discutării diferitor probleme vizând perioada dacilor liberi din sec.
II-III p.Chr., care se dovedeşte a fi reprezentată foarte
bine în microregiunea de la confluenţa râurilor Siret şi
Moldova. O atenţie deosebită acordă Vasile Ursachi
legăturilor dacilor liberi cu Imperiul roman şi influenţelor venite din lumea greco-romană în spaţiul est-carpatic extraprovincial. În context, se scoate în evidenţă
garnitura romană de piese de harnaşament de paradă
lucrate din bronz şi argint, care este o descoperire arheologică excepţională, reprezentând, aşa cum relevă
şi profesorul Ioniţă în Prefaţă, un unicat atât printre
antichităţile din teritoriile dacilor liberi, cât şi printre
cele din provincia romană Dacia. De asemenea, autorul ia în dezbatere complicata şi mult disputata problemă a creştinării populaţiei dacice şi daco-romane de
la est de Carpaţi, încercând să argumenteze opinia că
acest foarte complex proces de ordin spiritual, ce prezintă o însemnătate aparte pentru istoria românilor, a
început în ţinuturile carpato-nistrene din sec. I p.Chr.
şi s-a desfăşurat etapizat din perioada romană până în
evul mediu timpuriu. După părerea noastră însă, unele
descoperiri arheologice din mediul dacilor liberi din
spaţiul est-carpatic, cum sunt mormintele de înhumaţie
sau vasele ceramice cu semne „cruciforme” incizate,
invocate de Vasile Ursachi în sprijinul răspândirii creştinismului, au o altă semnificaţie şi nu pot fi puse în
legătură cu creştinarea dacilor liberi în perioada stăpânirii romane în Dacia. Pe de altă parte, considerăm
că este întemeiată atribuirea unor prozeliţi creştini a
mormintelor orientate V–E din cimitirul Sântana de
Mureş–Černjachov de la Săbăoani, ca şi din celelalte

necropole din vremea migraţiei goţilor, cu toate că unele aspecte privind aceste complexe funerare rămân încă
neclarificate.
O perioadă cu o mare densitate demografică în microregiunea de la confluenţa Siretului cu Moldova este
şi cea medievală timpurie, corespunzătoare secolelor
VI-VII. Referindu-se la descoperirile arheologice de
la Săbăoani atribuite evului mediu timpuriu, autorul
subliniază că „aproape că nu a existat secţiune din cele
trei zone şi chiar din intervalul dintre ele în care să nu
fi dat de o locuinţă din secolele VI-VII” (p. 197). Şi
profesorul Ion Ioniţă face remarca că nu numai numărul de locuinţe este destul de insemnat pentru o aşezare
din această perioadă, dar şi inventarul de ceramică şi
de obiecte pare a fi mai bogat în comparaţie cu acela
din alte situri contemporane, ceea ce arată locul deloc
neglijabil al descoperirilor de la Săbăoani între celelalte
vestigii din secolele VI-VII din Moldova (p. 14). Cu
toate acestea, constatăm că Vasile Ursachi a rezervat un
spaţiu mai restrâns din economia lucrării analizei antichităţilor medievale timpurii de la Săbăoani, decât cel
acordat descoperirilor din perioada romană şi chiar din
alte epoci. Dintre puţinele consideraţii privitoare la evul
mediu timpuriu făcute de autor în capitolul concluziv,
demnă de reţinut este teza că inventarul aşezărilor din
sec. VI-VII „atestă existenţa unei populaţii romanice cu
strânse legături cu Imperiul romano-bizantin, care constituia elementul de continuitate pe aceste meleaguri”
(p. 197).
Încheiem prezentarea volumului prin a sublinia deosebita grijă pe care autorul a acordat-o ilustraţiei, în
general bine selectată şi structurată, ceea ce a permis o
reproducere tipografică de calitate superioară. De altfel,
merită să adăugăm că este bine alcătuită şi explicaţia
planşelor şi figurilor, consemnându-se datele tehnice şi
locul de descoperire a materialelor. Consultarea lucrării
este înlesnită de un indice geografic şi de persoane destul de amănunţit.
Vlad VORNIC (Chişinău)

Проблемы охраны и изучения памятников археологии степной зоны
Восточной Европы (Сост., отв. за выпуск: А.И. Василенко),
Луганск: „Глобус”, 2010, 487 с., ISBN 978-966-95528-34-6.

Сборник имеет большой формат и объем, красивую цветную обложку. Впечатляет хронологический, от каменного века до позднего средневековья,
и территориальный, от Поднестровья до Прикубанья, Северной Осетии и Нижнего Поволжья, охват
представленных статей. Но, увы, тех, кого интересуют именно проблемы охраны и изучения памятников археологии, в основном ждут разочарования,
которые не компенсируются трогательной заботой
ответственного за выпуск, А.И. Василенко, о судьбах украинской науки, общества и государства. Но
обо всем по порядку.
Сборник состоит из трех блоков, выделенных
почему-то лишь в оглавлении. В первый входят воспоминания о недавно ушедших из жизни луганских
археологах и краеведах, Р.А. Орле, С.И. Мирошниченко, А.П. Филатове, но большей частью – В.Г.
Самойленко, незаурядном, талантливом человеке,
не реализовавшим по ряду объективных и, если уж
говорить откровенно, субъективных причин всех
своих возможностей. Авторы воспоминаний в разное время работали с ним. Я тоже хорошо знал В.Г.
Самойленко, долгое время работал на Луганщине,
поэтому могу оценивать объективность информации и о нем, и о „новостроечной” ситуации в Луганской области в последней четверти прошлого
века.
Утверждаю, что в первой своей статье в сборнике (всего здесь их у него целых три) И. Пыслару
умалчивает о параллельной работе в Луганской
области вместе с Северско-Донецкой экспедицией
еще Второй Северско-Донецкой. Начальником последней был С.Н. Братченко, у которого все мы,
О.Р. Дубовская, А.М. Смирнов, М.Л. Швецов, В.Г.
Самойленко, И. Пыслару (тогда - И.А. Писларий),
Т.Ю. Гошко и многие другие, учились современной методике раскопок. А еще С.Н. Братченко
личным примером показывал, какими должны
быть взаимоотношения начальника с подчиненными. Далеко не все ученики его уроки усвоили,
и в этом, а вовсе не в происках неких злопыхателей, – главная причина ликвидации обеих экспедиций. Это отразилось на дальнейших судьбах
всех сотрудников, в том числе Р.А. Орла и В.Г.
Самойленко. Уж они-то знали особенности „демократического и хозрасчетного существования”

в Северско-Донецкой экспедиции, о которых так
восторженно пишет молодой луганский археолог
В.С. Ветров (с. 21). Он и А.И. Василенко (с. 4)
почему-то умолчали о том, что на должность начальника Северско-Донецкой экспедиции коллективом вместо И.А. Пислария был выдвинут … В.Г.
Самойленко.
Большую часть занимают блоки „Полевые исследования” и „Статьи”. В них В.Р. Эрлих, В.Е.
Маслов, С.Б. Вальчак и В.Г. Самойленко, А.А. Тов,
Н.Г. Ловпаче, А.А. Калмыков, М.Л. Швецов и Р.А.
Литвиненко, С.И. Мирошниченко представляют
разновременные материалы из Ставрополья, Адыгеи и Северского Подонцовья. С.М. Агульников,
А.Е. Малюкевич, С.С. Попович публикуют новые
находки каменных стел из Нижнего Поднестровья (относительно интерпретации ими некоторых
плит как изваяний можно поспорить - рис. 2; 3).
Т.А. Габуев рассматривает меч из тайника возле аланского погребения середины V в. до н.э.,
особенности его отделки и реконструирует вертикальную подвеску с помощью дополнительного портупейного ремня. К.А. Днепровский и Н.В.
Лопатин представляют курган №1 Чернышевского
курганного могильника. Грамотные качественные
иллюстрации дают исчерпывающее представле-

176

RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI

ние о памятнике, но только удивляют странные
пояснительные тексты под фотографиями: „84 –
черн 1-1” и т.п. В статье Г.Л. Евдокимова, Н.А. (в
действительности – Н.М., Натальи Михайловны)
Данилко и С.Ж. Пустовалова публикуются ямные,
катакомбные и срубные погребения из курганов в
Херсонской области. Уже сам факт этой публикации расходится с информацией А.И. Василенко о
якобы недоступности материалов Краснознаменской экспедиции (с. 4-5)1. В большинстве из перечисленных работ - теплые дружеские слова о В.Г.
Самойленко. Жаль, но таких слов не нашел М.Л.
Швецов, друг В.Г. Самойленко и „автор идеи”
сборника.
В статье И. Пыслару и В.Г. Самойленко обращает на себя внимание серия ямных и катакомбных погребений с уникальными находками деревянных изделий (ложка, ручка тесла и чашечка),
а также погребения КМК-Бабино. Эти материалы
являются, пожалуй, первыми из огромного наследия Северско-Донецкой экспедиции, опубликованные наконец, по комплексам. Вот только в раскопках принимали участие еще А.М. Смирнов и О.Р.
Дубовская (с. 57). Я глубоко убежден, что В.Г. Самойленко никогда бы не позволил И. Пыслару изъять их имена из числа соавторов (специально для
В.С. Ветрова - яркий пример действий начальника”демократа”).
По материалам бережновского типа Нижнего
Поволжья А.И. Юдин приводит дополнительные
аргументы многокомпонентности сложения срубной культуры. Им выделяются ранние бережновские памятники без покровских признаков/компонентов, и отсюда - вывод о наличии двух самостоятельных линий формирования срубной культуры:
покровской, на доно-волжской абашевской, и бережновской, на местной, катакомбной, основах.
Конечно, проблема срубного культурогенеза не
нова, а по своему терминологическому разнобою
просто уникальна. По моему мнению (Гершкович
2005), ее решение связано с четким определением
границ тех древностей, для которых обозначение
„покровские” еще не может быть использовано
(пласт, восходящий к доно-волжской абашевской
культуре), и тех, более поздних, для которых обозначение „покровские” уже не может быть использован (пласт „развитого” срубного облика). Общая
для лесостепного Поволжья, Подонья, Северского

Подонцовья линия развития формирования срубной культуры в этом случае выглядит следующим
образом: доно-волжская абашевская культура
(позднего этапа)2 – покровские памятники (раннесрубные) - срубная культура развитого этапа.
Хронологически это был длительный процесс
с постепенным пространственным расширением. Он приводил к включению в орбиту срубного
культурогенеза ряда местных культур или культурных образований – КМК-Бабино, полтавкинской,
позднекатакомбной и ряд других. Присутствие в
покровских памятниках керамики с абашевскими
чертами является не проблемой, как считает В.В.
Цимиданов (Цимиданов 2005, 77), а ключом к решению проблемы.
С предложением А.И. Юдина считать отдельный курган и курганный могильник единым комплексом не можем согласиться, так как вряд ли
есть реальная возможность выяснить, формировался ли он 25-50 или даже 100 лет, а это имеет
принципиальное значение. Не могу согласиться и
с атрибутацией как сосудов с катакомбными чертами горшков из могильника Мокрое 2 и Мокрой
Песчанки (рис. 2,2; 3,16 и др.). По наличию широких расчесов по тулову и шейке они, как и некоторые другие категории находок (рис. 2,18.21),
все же ближе позднеабашевским или покровским.
Поиски путей решения проблемы срубного культурогенеза продолжаются.
В статье А.Г. Акулова и В.Г. Самойленко (в
примечании на с. 340 узнаем, что она печатается по решению некой засекреченной редколлегии
сборника), предпринята попытка выявить системы
в распространении древних курганов. Эта проблема крайне интересна и в такой же степени сложна.
Как известно, на военных картах, которыми пользовались авторы, нанесены далеко не все курганы,
и даже картографирование сохранившихся ситуацию не изменяет, так как сотни, если не тысячи из
них, давно разрушены. Иными словами, система,
если таковая и была, сейчас лишена своих составляющих, а ведь некоторые из них в той или иной
структуре могли играть главную роль. Без определения возраста курганов, а это можно сделать лишь
с помощью раскопок, любая реконструкция теряет
свою временную характеристику и, по сути, становится фантомом. Трудно согласиться, что сдвиги в
научных парадигмах, когда на смену „археологии

1 Ответственный за выпуск приписывает мне “навязчивую идею” никого не допускать к материалам из старых раскопок (с. 471) и в качестве примера ссылается на мои комментарии к статье С.Д. Лысенко (Гершкович 2005). Давая такие
оценки, ему следовало более внимательно познакомиться с этими комментариями – ведь в них речь шла о досадных
фактических ошибках, о которых я счел необходимым предупредить других коллег. Да, восторга от этой поспешной
статьи у меня не было, но даже будучи постоянным членом редколлегии серии “Материалы и исследования по археологии Восточной Украины”, я согласился с публикацией статьи С.Д. Лысенко на ее страницах.
2 В среднем течении Северского Донца носители этих традиций оказались вне основной зоны доно-волжской абашевской культуры, фиксируя не ее южную границу, а пределы влияния на население смежной зоны.

RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI

культур” приходит „археология цивилизаций”” (с.
310) могут хоть чем-то помочь. Для некоторых регионов положительные результаты по выявлению
курганных систем получены без глубокомысленных
рассуждений об „универсумах” и не на „цивилизационном” уровне обобщения (с. 310), а с учетом
вполне конкретных и осязаемых археологических
фактов (Отрощенко, Болтрик 1982, 42–43; Болтрик
1990, 35, рис. 3; 4)
В сборнике выделяется отдельная группа статей, в которых преобладает стремление к сенсационным заявлениям, имеются проявления плагиата,
звучат необоснованные обвинения и изобличение
всех, кто, по мнению А.И. Василенко, стоит на пути
научного прогресса и, в частности, его научной карьеры.
Вот уже несколько лет в средствах массовой информации Украины ширится слух об удивительных
новых археологических открытиях на Луганщине –
древнего святилища на „Мергелевой гряде” под г.
Алчевском и так называемой „Краснодонской стене” у г. Краснодон. Не только журналисты и местные чиновники (с. 241), но и некоторые достаточно известные археологи начали представлять эти
объекты как рукотворные памятники мирового и/
или европейского значения. Другие мнения, и археологов, и геологов (Гершкович, Санжаров 2007;
Удовіченко, Бритюк 2008), об естественном происхождении, например, Мергелевой гряды, где есть
лишь несколько вполне обычных для региона курганов, пока в расчет не принимаются, а предложение
о проведении независимой геологической экспертизы игнорируется, видимо, из боязни получить не
желаемый для любителей сенсаций результат. Вот
почему выезд в г. Краснодон геолога В.И. Маничева
оказался весьма своевременным.
В статье В.И. Маничева и сопровождавших его
А.И. Василенко и В.С. Ветрова приводимые факты
в пользу рукотворности Краснодонской стены вызывают противоречивые чувства. Не берусь судить
об объективности анализа вещественного состава
пород (с. 245, ил. 14)3, но абсолютно неправомерно
сравнение разных по размерам и массе „кладок” из
объекта №1 с кладками Левенцовской крепости (ил.
16, 17); невооруженным глазом видна компьютерная дорисовка нерезкого изображения „кладки” из
этого же объекта (ил. 12); непонятно, как без проведения шурфовки хотя бы до уровня основания камней (с. 243), авторы смогли выяснить угол наклона
пласта известняка (ил. 9) и то, что он не уходит под
дневную поверхность (с. 247). Еще одним признаком рукотворности „кладки” они считают „контакт”
известняковых блоков с более молодыми суглинка-

177

ми четвертичного возраста (с. 246), но это явление
вполне обычное, связано с процессами смыва и выветривания (Удовиченко, Бритюк 2008, 66).
Краснодонская стена, как и Мергелевая гряда,
является складками отложений каменноугольного
периода, которые разрушены последующей геологической историей. Конечно, что-либо рукотворное
на таких огромных по площадям участках найти
можно, например, те же курганы. Но насколько соизмерим поднятый вокруг них шум как о сногсшибательных сенсациях с затратами на предлагаемые (с.
242) „кропотливые комплексные работы с использованием различных методов и привлечением исследователей различных наук” (курсив мой – Я.Г.)?
Природа часто преподносит удивительные
сюрпризы. Общеизвестна и поучительна недавняя
история открытия „пирамид” в Боснии, некоторые
детали которых намного более эффектны и больше
напоминают (увы, тоже только напоминают) искусственные структуры, чем те, которые представлены на Мергелевой гряде и Краснодонской стене. В
Боснии уже выяснена подоснова ложной сенсации
– стремление под благовидным предлогом получить
немалое государственное финансирование4. Разумеется, наши специалисты бескорыстны в своем
творчестве.
Вообще-то стремление к сенсациям всегда
было присуще амбициозным, но, как правило, недостаточно квалифицированным ученым. Вот и
В.С. Ветров с В.А. Скориковым знакомят с материалами, как они считают, ашельского возраста,
поднятыми возле с. Вишневый Дол на Луганщине.
Авторы не учитывают, что на коре выветривания
можно найти все что угодно с внешним признаками артефактов. Представленные же ими находки
типологически неопределимы, рисунки всех, кроме
одной, не снабжены профилями, не видно ударных
бугорков, а манера изображения ретуши не позволяет понять характер ее нанесения. Убедительных
доказательств искусственного происхождения всех
этих находок нет.
Еще две статьи И. Пыслару посвящены военному делу древних ариев. Сразу поражает его утверждение (с. 369), будто до него никто не занимался
вопросами материальной культуры древних ариев
(куда уж там Г. Чайлду, М. Гимбутас, Е.Е. Кузьминой и многим другим!). Неожиданно автор позиционирует себя как сторонник старой, интересной
лишь с историографической точки зрения (Залізняк
2002, 90), гипотезы Г. Тилака об арктической родине ариев (с. 382). В обеих статьях просто плачевна
ситуация с подачей и интерпретацией археологических данных: находки литейных форм для изготов-

3 Конечно, их нужно было отбирать из близлежащих блоков известняка.
4 Информацию по этому поводу можно без труда найти в Интернете по поиску «piramids in Bosnia» (см., например,
http://www.gazeta.ru/science/mrakobesie/1826389.shtml

178

RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI

ления псалиев в сабатиновской культуре почему-то
служат основанием для вывода о появлении металлической узды еще во время КМК-Бабино (Делакэу-Бабино по И. Пыслару)5. И. Пыслару считает
себя первооткрывателем сабатиновских металлических псалиев и ссылается на свою давнюю статью
(Писларий, Будылкина 1982, 61–67), но негатив литейной формы для изготовления псалия из Андрово
распознан вовсе не им, а И.Т. Черняковым (Черняков 1983, 39-41, рис. 2,5). Сам И. Пыслару изделие
на негативе сравнивал со скипетрами, опубликовал
в качестве оригинальных современные бронзовые
отливки кинжала и копья, объединил в один комплекс литейные формы из разных мест (Писларий,
Будылкина 1982, 65, рис. 1,1.2). Прискорбно, но в
текстах румынского (бывшего украинского) археолога находим прямые заимствованиями из работ
известных ученых, например, на стр. 358–359 последние и первые абзацы – текст Т.Я. Елизаренковой (Елизаренкова 1995, 3), у нее же (1995, 52-53)
взяты ссылки на иностранную литературу середины
– конца 19 в. (с. 359). Очевидно, любителям поиска
плагиата, внимательное изучение статей И. Пыслару принесло бы немало удовольствия - у меня желания, времени и терпения для выявления всех заимствований не хватило.
Значительную часть всего сборника занимают
работы А.И. Василенко. Статья о В.Г. Самойленко
как начальнике Луганской археологической инспекции не лишена интересных фактов, местами поучительна, но перемежается злобными обличениями
местных археологов, чиновников, академика П.П.
Толочко, президента Л.И. Кучмы, виновных, по логике А.И. Василенко, в ликвидации Луганской археологической инспекции.
Раскрытие происков различных темных сил любимое занятие для ответственного редактора. В
его „впечатлениях” о защите докторской диссертации Р.А. Литвиненко заклеймены сам соискатель,
заведующий Отдела энеолита-бронзового века ИА
НАНУ профессор В.В. Отрощенко, большая часть
сотрудников этого отдела, официальные оппоненты - А.Д. Пряхин, В.А. Дергачев, С.С. Березанская
– все те, выражения лиц которых, реплики, выступления пришлись не по вкусу неутомимому борцу
с коррупцией и тиранией. Досталось и членам специализированного совета по защите кандидатских и
докторских диссертаций, Восточноукраинскому национальному университету им. В. Даля, ВАК Украины. После защиты обличительные письма были
посланы А.И. Василенко Президенту Украины,
Премьер-министру, Генеральному прокурору, Президенту НАН Украины, председателям СБУ и КРУ,

которые, как, видимо, он считает, хорошо знакомы с
проблематикой культуры КМК-Бабино.
Диссертация Р.А. Литвиненко не лишена недостатков. Например, меня не устраивает освещение
последовательности интерпретации позднеабашевских комплексов Северского Подонцовья, которые
он долгое время называл по-разному, но, в конце
концов, вернувшись к моим определениям (Гершкович 1982), сгоряча (?) не заметил этого (Литвиненко 2000, 90). Но не оценить ту колоссальную работу, которую провел Р.А. Литвиненко по изучению
КМК-Бабино, может лишь тот, кто сам пока ничего
подобного сделать не смог, видит вокруг себя лишь
одних врагов и злодеев, просто завидует чужим
успехам.
Уделил много внимания А.И. Василенко также
критике „Кодекса этики профессионального археолога”, принятого несколько лет назад в Институте
археологии НАН Украины. С присущим ему задором он обвинил авторов „Кодекса” в приверженности идеям… Коммунистического Интернационала
(с. 472).
Наверняка, подобные Кодексы уже в скором
времени будут разработаны и приняты в других государствах, бывших республиках СССР, во всяком
случае призывы к этому уже прозвучали в Республике Молдова (Musteaţă 2009, 360) и Российской
Федерации (Шер 1999, 19–20; Кореняко 2004, 38),
а Л.С. Клейн вообще призывает решать вопросы
профессиональной этики на межгосударственном
уровне (Клейн 2009, 109). По своей сути „Кодекс”
- моральный пакт, добровольное, но твердое соглашение профессионалов (Від редакції…, 101).
Ни в Уголовном кодексе, ни в законах любого государства все варианты потенциальных или реальных конфликтных ситуаций в той или иной профессиональной среде не могут быть учтены. Лишь
„Кодекс этики” (археолога, журналиста, геолога,
антрополога и др.) предоставляет такую возможность. Например, можно определять первоочередность публикации археологического материала
разными лицами, которые претендуют на это, или
заранее оговаривать права и обязанности членов
экспедиции. Никакой закон не запрещает археологу
коллекционировать археологические находки, но
„Кодекс” указывает (так договорились между собою профессионалы), что этого делать нельзя. В законах не прописано, может ли археолог консультировать частных коллекционеров археологических
предметов, но „Кодекс” (так договорились профессионалы, исходя из нынешней ситуации в Украине)
пока разрешение на это не дает. А.И. Василенко
всего этого не увидел или не понял.

5 Такие же выводы – в книге И. Пыслару, которая должна была познакомить румынских коллег с до сих пор малоизвестной им культурой КМК-Бабино как отдельным культурно-историческим явлением (Pâslaru 2006). Этого не получилось, так как в одной куче снова оказались разновременные и разнокультурные памятники.

RECENZII ŞI PREZENTĂRI DE CĂRŢI

Под предлогом почтения памяти умерших, к
участию в сборнике привлечено много авторов. Не
думаю, что последние знали о том, что на страницах
издания вместе с их научными разработками будет
столько „разоблачительных”, заполненных вздором

179

текстов А.И. Василенко, ответственного за выпуск.
В повседневной жизни это принято называть обманом или, поскольку использованы имен умерших –
кощунством.

Библиография

Від редакції…: Від редакції журналу „Археологія”. Археологія 4, 2006, 95–107.
Болтрик 1990: Ю.В. Болтрик, Сухопутные коммуникации Скифии (по материалам новостроечных исследований от Приазовья до Днепра). СА 3, 1990, 30–44.
Гершкович 1982: Я.П. Гершкович, Культурно-хронологические группы погребений длинного кургана у с. Пришиб. В сб.:
Материалы по хронологии археологичских памятников Украины (Киев 1982), 46–61.
Гершкович 2005а: Я.П. Гершкович, Комментарий к статье С.Д.Лысенко. В сб.: Матеріали та дослідження з археології
Східної України, вип. 3 (Луганськ 2005), 268-270.
Гершкович 2005б: Я.П. Гершкович, Я.П. Позднеабашевское и покровское звенья в периодизации культур бронзового
века Восточной Европы”. В сб.: На пошану С.С. Березанської (Киев 2005), 177-180.
Гершкович, Санжаров 2007: Я.П. Гершкович, С.М. Санжаров, Мергелева гряда - нова археологічна сенсація? Археологія
4, 2007, 84–86.
Елизаренкова 1995: Т.Я Елизаренкова, Об Атхарваведе. В сб.: Атхарваведа. Избранное (Москва 1995), 3–56.
Залізняк 2002: Л.Л. Залізняк, Новітні міфи в індоєвропеїстиці Східної Європи. Археологія 4, 2002, 88–97.
Клейн 2009: Л.С. Клейн, Кодекс етики археолога як справа честі країни. Археологія 1, 2009, 100–102.
Кореняко 2004: В.А. Кореняко, Этические проблемы и кризисные явления в археологии. В сб.: Проблемы первобытной
археологии Евразии (к 75-летию А. А. Формозова) (Ред. и сост. В. И. Гуляев и С. В. Кузьминых) (Москва 2004), 36-47.
Литвиненко 2000: Р.А. Литвиненко, Периодизация срубных древностей Доно-Донецкого региона (по погребальным памятникам Северского Донца). В сб.: Срубная культурно-историческая общность в системе древностей эпохи бронзы
евразийской степи и лесостепи. Тез. конф. (Воронеж 2000), 90.
Отрощенко, Болтрик 1982: В.В. Отрощенко, Ю.В. Болтрик, Культурно-хронологическое и территориальное распределение могильников Днепро-Молочанской степной области. В сб.: Материалы по хронологии археологических памятников
Украины (Киев 1982), 38–46.
Писларий, Будылкина 1982: И.А. Писларий, Г.Н. Будылкина, Клад литейщика эпохи бронзы у с. Андроново. В сб.: Материалы по хронологии археологических памятников Украины (Киев1982), 61-67.
Удовіченко, Бритюк 2008: М.І. Удовіченко, О.О. Бритюк, Геолого-археологічні особливості Мергелевої гряди. Археологія
2, 2008, 65–68.
Цимиданов 2005: В.В. Цимиданов, Доно-волжская абашевская культура и памятники поровского типа: к проблеме соотношения. В сб.: Древности Евразии: от ранней бронзы до раннего средневековья (памяти В.С. Ольховского) (Москва
2005), 66– 81.
Черняков 1983: И.Т. Черняков, Древнейшие металлические псалии позднебронзового века в Северном Причерноморье.
Материалы по археологии Северного Причерноморья (Киев 1983), 32-47.
Шер 1999: Я.А. Шер, Некоторые вопросы археологического образования. В сб.: Археология, этнография и музейное
дело (Кемерово 1999), 18–20.
Musteaţă 2009: S. Musteaţă, Etica şi deontologia profesională în Archeologie. Tyragetia III (XVIII), 1, 2009, 353–360.
Pâslaru 2006: I. Pâslaru, Cultura Delacău-Babino (Mangalia 2006).

Яков ГЕРШКОВИЧ (Киев)

In MEMORIAM
ПАМЯТИ ВАДИМА МИХАЙЛОВИЧА МАССОНА —
ИСТОРИКА И АРХЕОЛОГА

19 февраля 2010 г. скончался крупнейший исследователь древних культур и цивилизаций Центральной Азии, выдающийся советский и российский
археолог, востоковед и культуролог, д.и.н., проф.,
академик РАЕН Вадим Михайлович Массон. Его
научная и научно-организационная деятельность
составляет целую эпоху в истории науки XX – начала XXI века. В.М. Массон прожил большую, насыщенную событиями жизнь. В ней было все: радость
побед и горечь неудач, долгожданные приобретения
и безвременные потери, признательность посторонних людей и предательство, казалось бы, близких
учеников… И была работа, неустанный труд.
Несомненно, что призвание Массона — это
история и археология. Ими он занимался много и
с подлинным энтузиазмом. На протяжении полувека В.М. Массон проводил интенсивные полевые
работы во многих уголках Средней Азии. Особенно
крупные исследования им были развернуты на территории Туркмении. Здесь целенаправленно изучались древности различных эпох — от неолита до
античности. Было открыто множество новых памятников и сделан ряд крупных открытий. В этой связи
достаточно назвать Алтын-депе, Джейтун, Карадепе или Яз-депе. Материалы, полученные в ходе
раскопок этих памятников, позволили совершенно
по-новому взглянуть на древнейшее прошлое Туркмении и всей Средней Азии. В своей знамени-той
книге «Средняя Азия и Древний Восток» (Л., 1964
г.) В.М. Массон воссоздал целостную картину становления и развития древнеземледельческих культур юга Средней Азии, формирующихся на основе
производящей экономики переднеазиатского типа,
их взаимодействия с раннеземледельческими памятниками месопотамского и иранского круга.
Ученый убедительно показал значительную роль
среднеазиатских культур в становлении и развитии
древнейших цивилизаций Старого Света, их тесную связь с миром Древнего Востока. Образно говоря, он открыл миру одну из забытых страниц его
истории, выделение основных этапов развития памятников и культур Средней Азии VI — середины
I тыс. до н.э. является основой периодизации эпохи
древности региона и по сей день.

Эта книга принесла В.М. Массону широкую известность и сыграла очень важную роль в его научной биографии. В ходе работы над ней круг его
интересов значительно расширился. Кроме традиционной историко-археологической проблематики,
его чрезвычайно заинтересовали социологические
вопросы археологии. Во второй половине 1960-х
гг. он занялся изучением процесса возникновения
и становления производящего хозяйства. Развивая
идеи Г. Чайлда и опираясь на новые материалы и
методики, В.М. Массон достаточно далеко продвинулся в решении указанной проблемы. Особенно
ценные результаты им были получены для территории Туркмении. Свою концепцию так называемой
неолитической революции В.М. Массон изложил
в монографии «Поселение Джейтун», изданной в
1971 г. в Ленинграде.

In memoriam

Новый этап в научной биографии В.М. Массона связан с исследованиями проблемы урбанизации и исторического развития экономики древних
обществ. С 1965 г. разворачиваются многолетние
раскопки одного из крупнейших памятников эпохи
энеолита — бронзы Средней Азии — протогородского центра Алтын-депе. Второй экспедиционный
проект (1972–1986 гг.) — изучение Зар-тепе и других памятников в Южном Узбекистане — был связан с проблемой кушанской цивилизации.
В 1970-е годы В.М. Массон продолжал развивать социологическое направление в археологии,
одним из лидеров которого он вскоре стал. В центре
его интересов теперь оказались древние ремесла и
обмен, торговля и палеодемография, погребальный
обряд и религия и т. д. Итог своим исследованиям в
этой области он подвел в книге «Экономика и социальный строй древних обществ» (Л., 1976). Работа
носит методический характер. В ней дан систематический обзор всех основных приемов и методов
изучения древних хозяйственных и социальных
систем, известных по данным археологии. В тематическом отношении, по ширине и глубине охвата
материалов она до сих пор не имеет аналогов как
в нашей, так и в зарубежной литературе. Неудивительно, что спустя 30 лет после своего издания, эта
книга остается востребованной.
Начиная со второй половины 1980-х годов в
работах В.М. Массона постепенно стала преобладать культурологическая тематика. Конечно, это не
значит, что он прервал свои конкретные археологические исследования. По-прежнему выходили его
работы, посвященные отдельным археологическим
памятникам. В этой связи нужно назвать его книгу
«Алтын-депе» (Л., 1981 г.). Он также продолжал заниматься нумизматикой и древней историей Средней Азии. Но основная сфера его интересов все же
переместилась в культурологию. В 1989 г. вышла
его книга «Первые цивилизации», которая вызвала
большой интерес не только у историков и археологов, но и культурологов и философов культуры. Она
стала основным учебным пособием для студентов
вузов, изучающих древнейшую культуру человечества. Особо следует отметить, что В.М. Массон
одним из первых в нашей науке обратился к исследованию культурологических аспектов археологии.
Феномен культуры он отнес к числу важнейших,
фундаментальных понятий археологии. По мнению
В.М. Массона, археологический материал является
неиссякаемым источником культурологической информации. Он позволяет изучать культуру от самых
ее истоков, что является огромным преимуществом
археологии. Поэтому исследование культурогенеза
является естественной прерогативой археологии и
одной из ее основных задач. Культурогенетическими исследованиями В.М. Массон начал усиленно
заниматься в 1980-х годах. Выходят его работы,

181

посвященные анализу механизмов культурогенеза
(традиции и инновации), его стадиям, импульсам и
ритмам. Для нашей археологии это была совершенно новая тематика. Позднее, в связи с обретением
независимости республиками Средней Азии, В.М.
Массон актуализировал культурогенетическую проблематику. Он поднимал вопрос о важности культурного наследия для становления и развития молодых
государств. В.М. Массон написал несколько книг по
этой теме: «Вопросы культурного наследия» (Ашгабад, 2002), «Древний Кыргызстан: процессы культурогенеза и культурное наследие» (Бишкек, 2003),
«Культурогенез древней Центральной Азии» (СПб.,
2006). Особо следует выделить последнюю из названных работ. Она носит итоговый характер. На
конкретном археологическом материале автор проследил процесс культурогенеза в среднеазиатском
регионе на протяжении очень длительного времени
— от палеолита до позднего средневековья. Он выделил основные этапы этого процесса и характерные культурологические особенности той или иной
эпохи. По мнению В.М. Массона, существовало несколько типов культурного развития (эпохальный,
региональный и локальный). Есть также несколько
разновидностей культурных трансформаций и разные ритмы культурогенеза. В книге в очередной раз
подчеркивается важное значение культурного наследия в изучении истории любого народа.
С научными исследованиями В.М. Массона
теснейшим образом были связаны его научно-организационная и педагогическая деятельность. В
сущности, это были части одного и того же процесса. С юных лет В.М. Массон участвовал в работах
археологических экспедиций. Впоследствии он сам
организовал и возглавил не одну такую экспедицию. В.М. Массон всегда придавал большое значение полевым исследованиям. Для него было ясно,
что успехи молодой среднеазиатской археологии в
значительной мере зависят от поступления новых
материалов и их своевременного ввода в научный
оборот. В молодые и зрелые годы он не только много копал, но и много писал. Регулярно появлялись
его статьи, заметки и книги, в которых публиковались вновь открытые материалы. Для оперативного
освещения полевых и кабинетных исследований в
Средней Азии В.М. Массон начал издавать такие
периодические сборники как «Каракумские древности» и «Успехи среднеазиатской археологии».
По его инициативе и под его руководством проводились многочисленные конференции, семинары и
«круглые столы». На их основе издавались тезисы
и сборники трудов, а итоги целой серии международных обменов и симпозиумов по проблемам
археологии Центральной Азии и Древнего Востока были подведены в «Истории цивилизаций Центральной Азии», изданной под эгидой ЮНЕСКО
(Paris, 1992).

182

In memoriam

В 1968 г. В.М. Массон был избран зав. отделом
археологии Средней Азии и Кавказа ЛОИА АН
СССР и возглавлял это подразделение института в
течение 35 лет. При нем отдел превратился в крупнейший центр по изучению археологии древней
истории Средней Азии. Его сотрудники проводили
полевые исследования во всех основных среднеазиатских регионах и разрабатывали ряд ключевых
проблем региональной археологии. Отдел также
стал школой, в которой готовились высококвалифицированные кадры для среднеазиатской археологии. Со всех республик Средней Азии и Казахстана
к В.М. Массону, М.П. Грязнову, А.М. Беленицкому,
А.М. Мандельштаму ехали аспиранты и стажеры.
Через несколько лет они, как правило, защищали
кандидатские диссертации и возвращались на родину. Со временем эти люди составили ядро среднеазиатских археологов.
В 1982 г. В.М. Массон возглавил ЛОИА АН
СССР. Он взял курс на расширение исследований
института и укрепление его внешних связей. Было
заключено множество соглашений о сотрудничестве
института с другими археологическими учреждениями Союза и ряда зарубежных стран. Благодаря им
значительно улучшились контакты ЛОИА-ИИМК.
Примером может служить сотрудничество с Молдавией. В пору директорства В.М. Массона около 30
молдавских археологов смогли пройти стажировку
или аспирантуру в институте. Многие из них подготовили и защитили диссертации в его стенах. С
другой стороны, сотрудники института получили
доступ к новым молдавским материалам и возможность проводить полевые исследования на Днестре
и Пруте. Такого рода сотрудничество было выгодно
обеим сторонам.
С распадом Советского Союза положение в институте, как и во всей стране, сильно изменилось.
Ухудшилось почти все, и особенно материальное
положение сотрудников. Конечно, во всем оказался
виноват директор, хотя от него мало что зависело.
Между тем, в эти тяжелые годы В.М. Массон стремился всячески сохранить и укрепить институт. Он
добился его самостоятельности и вернул ему исконное имя ИИМК. Было также основано новое независимое издание «Археологические вести». Первый

номер этого журнала вышел уже в 1992 году. В этот
период также значительно расширились международные связи института. Многие его сотрудники
смогли тогда побывать в западных странах и из первых рук познакомиться с достижениями европейской и мировой археологии. Возрождались старые
направления работы ИИМК АН СССР — морская и
церковная археология.
В условиях распавшегося СССР В.М. Массон,
пытаясь сохранить единое научное пространство,
организовал три крупных международных проекта в республиках Средней Азии — «Древний
Мерв» (1990–1994 гг., Туркменистан), «Бухара и
мировая культура» (1993–1995 гг., Узбекистан) и
«Ош-3000» (1999–2001 гг., Таджикистан), в рамках которых проводились ежегодные конференции, экспедиционные исследования и издавались
тематические сборники материалов. В результате
проекта «Древний Мерв» крупнейший памятник
истории и культуры Туркменистана был взят под
охрану ЮНЕСКО. По инициативе В.М. Массона
стали издаваться журналы «Мирас» («Наследие»)
в Туркменистане и «Диалог цивилизаций» в Кыргызстане.
В конце 1990-х – начале 2000-х годов В.М. Массон был смещен с постов директора института и
зав. отделом Центральной Азии и Кавказа. Он тяжело переживал эти изменения в своей служебной
карьере. Стали давать о себе знать возраст и здоровье. Невзирая на все это, В.М. Массон продолжал
заниматься наукой. Выходили его книги и статьи, он
встречался с коллегами и учениками, участвовал в
работе диссертационного совета.
Вклад Вадима Михайловича Массона в развитие нашей науки и его заслуги перед ней получили
всеобщее признание. Он был избран почетным членом и членом-корреспондентом самых престижных
международных академий и институтов, его книги
переведены на ряд иностранных языков. Имя Массона широко известно как в нашей стране, так и
за рубежом. У многих оно ассоциируется с самой
среднеазиатской археологией, для развития которой
он сделал так много. Потери, которые понесла наша
наука с уходом этого выдающегося ученого, невозможно оценить.
В.С. БОЧКАРЕВ, Л.Б. КИРЧО
(Санкт-Петербург, ИИМК РАН)

К 80-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
ПАВЛА ПЕТРОВИЧА БЫРНИ

22 октября 2010 года исполнилось 80 лет со
дня рождения известного молдавского археолога и
историка, доктора исторических наук Павла Петровича Бырни. Павел Петрович принадлежал к тому
поколению молдавских ученых, которое овладев
всем лучшим, что было в методике и методологии
советской археологической школы, подняло на высокий уровень молдавскую археологическую науку.
Это поколение создало такую базу археологических
источников, которая будет долго служить современным и последующим ученым основным фундаментом при реконструкциях и интерпретациях многих
темных периодов истории Молдавии. Научное наследие П.П. Бырни включает более 150 печатных
работ, значительное количество научных отчетов и
огромное число археологических находок, значимость которых еще не до конца раскрыта.
Павел Петрович родился 22 октября 1930 года в
селе Твардица Чадыр-Лунгского района Молдавии.
В 1949 году он там же окончил среднюю школу и
поступил на историко-филологический факультет
Кишиневского государственного университета, после окончания, которого с 1954 по 1957 гг. обучался
в аспирантуре ИИМК АН СССР в Москве. После ее
окончания поступил на работу в Институт истории
Молдавского филиала АН СССР. С этого времени
П.П. Бырня начинает изучать сельские поселения
средневековой Молдавии. Несмотря на то, что проблема изучения сельских поселений средневековой
Молдавии была уже давно поставлена в историографии, она была весьма далека от своего разрешения.
Попытки ее изучения, которые предпринимались
ранее, были спонтанными, все, что было сделано,
проводилось односторонне и неполно. Вопросы
сельских поселений затрагивались учеными лишь
попутно при работе над письменными источниками. Археологические источники совсем не привлекались для решения названной проблемы, так как
им не придавали должного значения и их просто не
было. Павел Петрович с особым рвением взялся за
поиски средневековых молдавских селищ и, затратив на их разыскание несколько лет понял, что найти средневековые молдавские селища и особенно
ранние XIV – XV вв. не так-то просто. Этому были

свои причины. Он приходит к выводу, что работать
надо комплексно, т.е. изучать по данной проблеме
нужно все источники и письменные, и археологические, и топонимические, и этнографические и
другие. Он обработал все доступные ему письменные источники различного характера, обратился к
топонимике, проводил археологические разведки не
только в Молдавии, но и выезжал в Черновицкую
область и его старания не прошли даром. Им было
обследовано свыше 130 молдавских сельских поселений и на 13 проведены стационарные раскопки.
Был получен практически впервые полноценный
археологический материал. Археологические источники не только существенно дополнили данные
письменных источников, но и дали новые материалы для освещения сельской материальной культуры

184

In memoriam

средневековой Молдавии. Были впервые установлены примерные размеры поселений, их топография, выяснены основные типы заселения данной
территории. Удалось выделить основные типы молдавского народного жилища, выяснить его внутреннюю и внешнюю планировку, строительную технику и т.д. Найденные орудия труда позволили судить
об уровне развития производительных сил на селе,
провести типологию орудий, установить назначение каждого типа. Археологические источники позволили также охарактеризовать основные процессы сельскохозяйственных работ, ряда сельских ремесел и промыслов средневековой Молдавии. Для
уточнения полученных археологических источников в процессе изучения различных вопросов были
удачно использованы этнографические материалы.
С целью уточнения и подтверждения некоторых выводов, полученных на основе изучения письменных
и археологических источников, были привлечены
данные топонимики. Так картографирование поселений XIV – XV вв. с одноименными топонимами
дало возможность проследить пути и этапы продвижения волохов из района Карпатских гор в Запрутскую Молдавию, а затем в Прутско-Днестровское
междуречье.
По этой проблеме Павел Петрович в 1965 г. в
Институте этнографии АН СССР защитил кандидатскую диссертацию на тему: «Сельские поселения Молдавии в XV – XVII вв.». В 1969 году вышла
монография «Сельские поселения Молдавии XV
– XVII вв.», которая не только не утратила своего
значения в настоящее время, но является основополагающей обобщающей работой по многим вопросам, касающимся эпохи феодализма в Молдавии. Ее
значение трудно переоценить, она будет еще долго
оставаться востребованной.
Большой вклад внес П.П. Бырня и в изучение
молдавского средневекового города. Тема эта также
не простая, а очень проблемная и многие проблемы
без археологического вмешательства невозможно
было решить. По многим вопросам зарождения и
раннего этапа существования молдавского средневекового города историческая наука зашла в тупик и
топталась на месте.
Привлекая археологические материалы Павлу
Петровичу удалось решить слабо изученный для
Днестровско-Прутского междуречья вопрос об основных этапах в истории градообразования. Он
установил, что в силу географического положения
исследуемого региона, находящегося в конце евразийского степного «коридора», где активное влияние на социально-экономическое развитие края на
протяжении нескольких столетий оказывали кочевые племена, складывание и развитие феодальных
производственных отношений, а вместе с ними и
процесс градообразования прерывались и начинались заново. Процесс градообразования происходил

каждый раз на новой этнической и социально-экономической основе и по новому пути, лишь в отдельных случаях сохраняя определенную преемственность.
Первый этап градообразования в ДнестровскоПрутском междуречье шел по древнерусскому пути,
к формированию города по древнерусской модели.
Поселение городского типа состояло из двух компонентов: кремля и окружавшего его ремесленного
посада. Такая модель города не получила своего завершения из-за разрушительных набегов кочевников XI – XII вв.
Второй этап градообразования в регионе был
представлен моделью золотоордынского города,
возникшего не на основе внутреннего социальноэкономического развития местного населения, как
в предшествующий период, а в результате градостроительной политики золотоордынских ханов.
Они создавались в основном руками подневольных
ремесленников, согнанных сюда из восточных областей Золотой Орды. В результате образовалась
синкретическая городская культура. Упомянутые
города исчезли вместе с прекращением на этой территории господства Золотой Орды в конце 60-х гг.
XIV в.
Возникновение и развитие собственно молдавских городов связано с генезисом раннего молдавского феодализма. Основным содержанием третьего этапа градообразования было складывание
городской сети Молдавского княжества, вследствие
глубинных социально-экономических процессов.
Зарождение молдавского средневекового города –
процесс, который начался до возникновения самостоятельного Молдавского государства в середине
XIV в., но протекал он главным образом после его
образования.
Выяснению и обоснованию путей градообразования в Молдавии Павлу Петровичу значительно помогло глубокое и всестороннее исследование
конкретно-исторического развития наиболее известного памятника молдавского средневековья в
Днестровско-Прутском междуречье – Старого Орхея. Археологические раскопки на этом памятнике
Павел Петрович проводил около 20 лет. За это время
он изучил топографию и планиграфию города, конструкцию жилых, хозяйственных и производственных сооружений, орудия труда и изделия ремесленников, проследил торговые связи Старого Орхея
и выяснил многие другие вопросы. Полученные в
результате исследования материалы показали, что
зарождение молдавского города происходило на основе дальнейшего социально-экономического развития ряда сельских поселений, путем постепенного превращения некоторых из них в города-центры
ремесла и торговли.
Комплексное применение в исследовании Павлом Петровичем Бырней письменных и археологи-

In memoriam

ческих источников показало, что молдавские города
являлись в регионе центрами ремесла и торговли,
в которых сохранились и значительные аграрные
аспекты. Они были административными центрами
уездов, охватывающих частно-феодальные владения и околов, объединявших села господарского
домена, в них сосредотачивался фискальный и судебный аппарат. Города располагались на господарской земле, обладали специальным статусом,
подчинялись только господарю и его ворникам, или
наместникам. Кроме того, у них было собственное
самоуправление. Совет пыргарей во главе с шолтузом выполнял административные, судебные и фискальные функции в пределах городского хотара.
Городская сеть Днестровско-Прутского междуречья возникает из городов, формировавшихся и
существовавших до образования Молдавского княжества и вошедших в его состав после его образования, таких как Хотин, Белгород, Килия, и городов, появившихся после образования государства и
после включения региона в состав княжества, что
имело место не ранее второй половины XIV в. Это
такие города как Орхей, Сарата, Черновцы, Щербака, возникшие, как показали письменные источники, не на частновладельческой земле, а на землях
господарского домена.
Первая группа городов, являвшихся центрами
международной торговли, в силу своего раннего
формирования и определенных традиций отличалась весьма пестрым этническим составом населения. В остальных городах преобладало местное население – молдаване, которые и были основателями
этих городов.
Таким образом, материалы исследования молдавского города в Днестровско-Прутском междуречье полностью опровергают тенденциозные утверждения некоторых историков о неспособности
молдавского народа создать свои города и свою экономику без помощи извне, т.е. без участия иноземных ремесленников-колонистов. Об этом особенно
красноречиво свидетельствуют археологические
материалы из Старого Орхея, сформировавшегося
на основе развития социально-экономических процессов в среде местного сельского молдавского населения.
Результаты своих долголетних исследований
Павел Петрович изложил в монографии «Молдавский средневековый город в Днестровско-Прутском
междуречье (XV – начало XVI вв.)», вышедшей в
Кишиневе в 1984 г., а в 1987 г. он защитил по этой
же теме докторскую диссертацию.

185

Происхождение и ранняя история волохов, их
социально-экономический строй, возникновение и
развитие молдавской государственности, рассматриваемые на широком историческом фоне – основная проблема над которой на протяжении всей
жизни плодотворно работал П.П. Бырня. Разработке этой проблемы были подчинены и исследования
археологических памятников, активно проводимые
Павлом Петровичем в Молдавии.
Глубокий анализ письменных источников,
обобщение накопленных ранее и полученных
им самим археологических материалов позволили П.П. Бырне написать ряд, в том числе монографических, работ, в которых выдвинуты новые
подходы к решению основных вопросов ранней
истории молдавского государства. Павел Петрович
убедительно показал этапы развития сельских и
городских поселений в средневековой Молдавии,
увязав их с развитием молдавского феодализма и
государственности. Работы П.П. Бырни являются
серьезным вкладом в историческую науку, долго не
утратят своего значения для изучения средневековой истории Молдавии и постоянно будут востребованы специалистами.
Павел Петрович на протяжении многих лет
успешно руководил отделом археологии в Академии
наук Республики Молдовы. Под его руководством
проводились широкомасштабные археологические
работы в республике, в том числе и хоздоговорные,
которые позволили спасти многие памятники археологии и многократно пополнить источниковую базу.
При нем также развернулась интенсивная издательская деятельность отдела, в результате которой
вышли из печати десятки монографий, сборников
и других археологических работ, в которых были
представлены результаты исследований, проводившихся молдавскими учеными. Значительное внимание П.П. Бырня уделял подготовке молодых кадров
и проявлял постоянную заботу о них. С большим
вниманием и особой тщательностью относясь к археологическим и историческим фактам, их сбору,
анализу и интерпретации, он требовал того же и от
своих учеников и коллег.
Павла Петровича нет с нами уже восемь лет,
но живут его работы и идеи, сохраняется светлая
память о нем у людей знавших и помнящих его.
В нашей памяти он навсегда останется человеком
преданным науке, глубоким исследователем, заботливым наставником и коллегой, надежным и преданным другом.
Николай ТЕЛЬНОВ (Кишинэу)

VASILE LICA
(25.01.1953 – 08.11.2010)

Pentru mulţi dintre noi, în ziua de 8 noiembrie
2010, universul s-a îngustat în mod semnificativ. În
acea zi, sufletul celui care a fost Vasile Lica pornise spre
Domnul...
Durerea mută din suflet, alinată uşor de conştientizarea destinului uman, a declanşat depănarea amintirilor, încercând, volens-nolens, să aranjeze urmele paşilor nemaivăzuţi deja, pe treptele urcuşului care duce în
veşnicie. Imi aduc aminte acum de prima noastră „întâlnire”, care, după cum e şi veacul, a fost una virtuală.
Eram student la anul IV, la o Facultate de Istorie, într-o
republică sovietică... Nu cred că e cazul să deschid parantezele despre ştiinţa istorică ce se făcea în spaţiile
noastre până în 89’, dar momentul schimbării, pentru
mine personal, a fost unul halucinant. Peste mine s-au
prăbuşit atunci, la direct, avalanşele unor noi file de trecut, pe care, până atunci, abia dacă le intuiam. Faptul
s-a datorat, în mare măsură, şi acelei frumoase pleiade de tineri profesori pe care am avut norocul să-i am
la Facultatea de Istorie a Universităţii Pedagogice de
Stat „Ion Creangă”. Aşa s-a întâmplat că m-am apropiat
mai mult de Gh. Postică, care a marcat profund calea
parcursă de mine de atunci încoace. Graţie lui, printre
primile cărţi venite de peste Prut, care mi-au nimerit în
mână, a fost cea semnată de Nicolae Gostar şi Vasile
Lica. E greu să explic sentimentele pe care le-am trăit
lecturând acea carte, în special prefaţa ei. Dincolo de
informaţia cu totul nouă pentru tânărul de atunci, din
ea se desprindea o relaţie cu totul specială între autorii
cărţii: dascălul, marele epigrafist al antichtăţii N. Gostar, şi tânărul pe atunci discipol Vasile Lica. Relaţia pe
care mi-a creat-o imaginaţia mă îndemna spre aventură,
spre căutari şi, de ce să ascund, spre construirea unor
relaţii similare cu dascălul meu. Totodată, se înfiripase o dorinţă fierbinte de a-l cunoaşte personal pe Vasile
Lica, simţind că există între noi acele conexiuni invizibile care se produc la nivel de dimensiuni nesesizabile
(chiar şi faptul că suntem născuţi într-o zodie venea să
amplifice acele senzaţii). Spre regret, traiectoriile diverse pe care ne mâna soarta, nu au dus la intersectări apropiate în timp, întâlnirea noastră pe viu producându-se
destul de târziu, abia pe la începutul deceniului care iată
că pleacă, luându-l cu sine şi pe cel care, între timp, îmi
devenise prieten.

Prima strângere de mâini s-a produs la Chişinău.
Ne-am întâlnit aşa, de parcă am fi fost cunoscuţi de o
viaţă. Eram pe aceeaşi undă la fiecare subiect abordat,
iar subiectele se perindau fără sfârşit. Cred că dialogurile interminabile se datorau căutărilor noastre de
moment, dânsul fiind pe atunci în funcţia de şef de Catedră, iar eu – la o vârstă când implicările în viaţa universitară deveneau tot mai pregnante: ambii eram întro perpetuă căutare. Acele zile le-am petrecut împreună
aproape în întregime, despărţirea semnalând doar un
alt nivel de comunicare. De atunci urmase o corespondenţă care a fost de natură să contribuie esenţial la
transformările ce se produceau în general la Chişinău,
şi în special la Universitatea Pedagogică de Stat. Îşi

In memoriam

dorea să fie încontinuu la curent cu tot ce se întâmpla
la noi şi tindea să se facă cât mai util. Se implica în
tot ce-i era în puteri şi, de cele mai multe ori, o făcea
prin sacrificarea a ceea ce avea mai scump – timpul
său, care, la direct, s-a dovedit a fi atât de preţios. Ori
de câte ori reuşea să găsească câte un ochi, venea la
Chişinău pentru a ţine cursuri. Găsea timp şi pentru a
se uita peste programele noastre de studii şi cu multă
discreţie să intervină ori de câte ori era cazul. Nu scăpa
nici o ocazie să ne mai trimită câte o carte sau să ne
îndemne să mai aruncăm privirea peste un material sau
altul. A depus eforturi consistente pentru a-l convinge
pe profesorul Shreiner sa vină la Chişinău şi să discute
cu medieviştii de la noi. Se bucura, ţin minte, ca un
copil atunci când am elaborat primul program de masterat la noi la Facultate, venind cu un şir de sugestii
foarte pertinente. Se implicase, apoi, în cel de al doilea program de masterat, în cadrul căruia consimţise să
devină titular la mai multe cursuri. De mai mult timp
medita asupra câtorva proiecte transfrontaliere, în care
ne vedea implicaţi şi pe noi. Aveam senzaţia, uneori, că
este angajat la noi şi nu la Galaţi. Cel mai mult, însă,
mă surprindea faptul că toate aceste activităţi se suprapuneau peste nenumăratele griji pe care şi le asumase
acasă, în calitate de ctitor al învătământului istoric superior din Galaţi. Acum 20 de ani, absolventul Universităţii „Al. I. Cuza” din Iaşi şi doctorandul Institutului
de Arheologie „V. Pârvan” al Academiei Române, V.
Lica fusese invitat să participe la înfiinţarea Secţiei Istorie din cadrul Universităţii „Dunărea de Jos” de la
Galaţi, care acum este bine cunoscută ca Facultatea
de Istorie, Filozofie şi Teologie. Primii ani de activitate universitară au fost însoţiţi de studii aprofundate

187

la Universitatea din Bonn, fiind deţinătorul unei burse
Humboldt care, indiscutabil, a contribuit la susţinerea
tezei de doctorat, publicată ceva mai târziu în prestigioasa colecţie Xenia din Germania, THE COMING OF
ROME IN THE DACIAN WORLD (Konstanz 2000).
Experienţa acumulată, conjugată cu dedicarea sa problemelor facultăţii, au contribuit decisiv la constituirea
şi gestionarea eficientă a mai multor structuri astăzi
indispensabile universităţii gălăţene. L-am văzut, mai
întâi de toate, Director-fondator al Seminarului de Istorie Antică si Epigrafie „Nicolae Gostar”, apoi Editorfondator al ANALELOR UNIVERSITĂŢII GALAŢI,
seria ISTORIE; după care au urmat multe altele: Seful
Catedrei de Istorie si membru al Senatului Universităţii; Director de programe ale Catedrei de Istorie; Directorul Scolii Doctorale; Coordonatorul Programului
ERASMUS-SOCRATES; Conducător de doctorat la
Universitatea „Ovidius” din Constanţa şi la la Universitatea „Dunărea de Jos” din Galaţi. Autoritatea de care
se bucura, i-a determinat pe conducătorii mai multor
instituţii să apeleze la serviciile sale de expert, astfel
încât l-am văzut de-a lungul anilor Expert CNCSIS;
Expert CEEX; Expert RNE; Expert ARACIS.
Fără mari eforturi, oricine poate desprinde din înşiruirea de mai sus imaginea unei persoane extrem de importante pentru lumea universitară, un strălucit savant
şi un adevărat om al cetăţii. Dispariţia sa prematură o
resimţim alături de colegii din România, dar ne consolăm cu gândul că bunul nostru prieten va continua să fie
alături de noi prin studenţii săi, prin cărţile şi articolele
pe care ni le-a lăsat, prin chipul său senin pe care îl va
păstra memoria noastră.
Dumnezeu să-l odihnească cu drepţii!
Octavian MUNTEANU (Chişinău)

LISTA ABREVIERILOR — СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ —
LIST OF ABBREVIATION
AB
Analele Banatului, Muzeului Banatului, Timişoara
AIIX
Anuarul Institutului de Istorie “A.D. Xenopol”, Iaşi
AM
Arheologia Moldovei. Institutul de Arheologie, Iaşi
AMB
Anuarul Muzeului Bucovinei, Suceava
AMM
Acta Moldaviae Meridionalis, Muzeul Judeţean de Istorie, Vaslui
AMN
Acta Musei Napocensis, Muzeul de Istorie a Transilvaniei, Cluj - Napoca
AMS
Acta Moldaviae Septentrionalis, Botoşani
AMT
Acta Musei Tutovensis, Muzeul „Vasile Pârvan”, Bârlad
ANRM
Arhiva Naţională a Republicii Moldova, Chişinău
AŞCAŞM Arhiva Ştiinţifică Centrală a Academiei de Ştiinţe a Moldovei, Chişinău
ATS
Acta Terrae Septemcastrensis, Sibiu
Arhiva IAE AŞM Arhiva Institutului de Arheologie şi Etnografie al Academiei de Ştiinţe a Moldovei, Chişinău
Arhiva MNAIM Arhiva Muzeului Naţional de Arheologie şi Istorie a Moldovei, Chişinău
AŞUI
Analele Ştiinţifice ale Universităţii Al.I. Cuza Iaşi, Secţ. IIIa, Istorie, Iaşi
BAI
Bibliotheca Archaeologica Iassiensis, Institutul de Arheologie, Iaşi
BAM
Bibliotheca Archaeologica Moldaviae, Iaşi
BAR
British Archaeological Reports, Oxford
Banatica Banatica, Muzeul Banatului Montan, Reşiţa
Ber. RGK Bericht der Römisch-Germanischen Kommission, Frankfurt am Main
BCMI
Buletinul Comisiunii Monumentelor Istorice, Bucureşti
BSNR
Buletinul Societăţii Numismatice Române, Bucureşti
BT
Bibliotheca Thracologica, Bucureşti
CAANT Cercetări Arheologice în Aria Nord Tracă, Bucureşti
CAB
Cercetări Arheologice în Bucureşti, Muzeul de Istorie a municipiului Bucureşti, Bucureşti
CAIV
Cercetări Arheologice privind Istoria Veche a Republicii Populare Române, Bucureşti
CN
Cercetări Numismatice, Bucureşti
CNRS
Congress National de Recherches Scientufique
Dacia N.S. Dacia. Recherches et découvertes archéologiques en Roumanie, Bucureşti, I (1924) - XII (1948).

Nouvelle Série: Revue d’archéologie et d’histoire ancienne, Bucureşti
DolgCluj Dolgozatok az Erdélyi Nemzeti Muzeum Érem - és Régiségtárából (Travaux de la Section Numis
matique et Archéologique du Musée National de Transilvanie), Cluj, I-IX (1909-1919)
EAIVR
Enciclopedia arheologiei şi istoriei vechi a României, Bucureşti
ERAUL
Etudes et Récherches Archéologique de Université de Liège
Hierasus Anuarul Muzeului Judeţean Botoşani, Botoşani
INQUA
International Union for Quaternary Research
Jahrb. RGZM Jahrbuch des Römisch-Germanischen Zentralmuseum, Mainz
JAMT
Journal of Archaeological Method and Theory, New York
KözlCluj Közlemények az Erdélyi Nemzeti Muzeum. Érem- és Régiségtárából, Cluj
MA
Memoria Antiquitatis, Acta Musei Petrodavensis, Revista Muzeului de Istorie Piatra-Neamţ
Man
Man, Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, Londra
MCA
Materiale şi Cercetări Arheologice, Bucureşti
PZ
Prähistorische Zeitschrift, Berlin-New York
PAS
Prähistorische Archäologie in Südosteuropa, Bonn

189

PBF
Prähistorische Bronzefunde, München/Stuttgart
RA
Revista Arheologică, Centrul de Arheologie al Institutului Patrimoniului Cultural, Chişinău
RI
Revista istorică, Bucureşti
RMM
Revista muzeelor şi monumentelor. Monumente istorice şi de artă, Iaşi
SAA
Studia Antiqua et Archaeologica, Iaşi
SCIV(A) Studii şi Cercetări de Istorie Veche (din 1974 Studii şi Cercetări de Istorie Veche şi Arheologie), Bucureşti
SympThrac Simpozia Thrachologica, Bucureşti

Studii şi comunicări, Sibiu
SCN
Studii si cercetari de numismatică, Bucureşti
SMI
Studii şi Materiale de Istorie, Suceava
SN
Simpozion de Numismatică, Bucureşti
Tyragetia Tyragetia, Muzeul Naţional de Arheologie şi Istorie a Moldovei, Chişinău
TD
Thraco-Dacica, Bucureşti
АИМ
Археологические исследования в Молдавии, Кишинэу
АСГЭ Археологический сборник Государственного Эрмитажа, Ленинград
ЗОАО
Записки Одесского археологического общества, Одесса
Изв. ИАО Известия Императорского Археологического Общества, Санкт-Петербург
ИИМК РАН Институт истории материальной культуры Российской Академии наук, Санкт-Петербург
КДР
Культура древнего Рима, Москва
КСИА
Краткие сообщения Института Археологии Академии Наук СССР, Москва
КСИИМК Краткие сообщения Института Истории Материальной Культуры, Москва-Ленинград
КСИА АН УССР
Краткие сообщения Института Археологии Академии Наук УССР, Київ
МАР
Материалы по археологии России, Петроград
МИА Дона Материалы и исследования по археологии Дона, Ростов-на-Дону
МИАР
Материалы и исследования по археологии России, Москва
МИА ЮЗ СССР и РНР Материалы и исследования по археологии Юго-Запада СССР и Румынской

Народной Республики, Кишинэу
МДАПВ Материали і досліження по археологіі Прикарпаття і Волині, Киев
МНМ
Мифы народов мира. Москва
НАВ
Нижневолжский археологический вестник, Волгоград
НА ІА НАНУ Науковий архів Інституту археології НАН України, Київ
НПДСХК Новые памятники древней и средневековой художественной Культуры, Киев
ОАВЕС ГЭ Отдел Археологии Восточной Европы и Сибири Гoсударственного Эрмитажа, Санкт-Петербург
ОАК
Отчет Археологической комиссии, Санкт-Петербург
ПАВ
Петербургский археологический вестник, Санкт-Петербург
РА
Российская археология, Москва
СА
Советская археология, Москва
САИ
Свод археологических источников, Москва
СППК
Старожитності півничного Причорномор’я і Криму, Запорожье
ТАС
Труды Археологического Cъезда, Москва
ТГЭ
Труды Государственного Эрмитажа. Ленинград
ТЗС
Труды по знаковым системам, Тарту
ТКИЧП Труды Комиссии по изучению четвертичного периода, Москва
ТХАЭЭ Tруды хорезмской археологическо-этнографической экспедиции, Москва
УЗТГЭ
Ученые записки Тартуртинского Государственного университета, Тарту
ЦНАЭ
Центр новостроечных археологических экспедиций, Кишинэу

INFORMAŢII ŞI CONDIŢIILE DE EDITARE A
REVISTEI ARHEOLOGICE
Stimaţi colegi
Centrul de Arheologie al Institutului Patrimoniului Cultural al Acadeniei de Ştiinţe a Moldovei
vă invită să prezentaţi materiale pentru Revista Arheologică - volumul VII, nr. 1-2
Consideraţii generale
Revista prevede publicarea lucrărilor arheologice şi rezultatele cercetărilor ştiinţelor interdisciplinare în domeniu,
care reflectă investigaţiile din spaţiul carpato-balcanic şi teritoriile limitrofe, în formă de:
— lucrări de sinteză;
— discuţii;
— materiale şi rezultate ale cercetărilor de teren;
— lucrări muzeografice;
— studii şi materiale ale ştiinţelor interdisciplinare;
— recenzii şi prezentări de cărţi;
— personalia;
— antologii;
— cronica cercetărilor ştiinţifice;
— sistemul de ocrotire a siturilor arheologice conform normelor internaţionale.
Toate genurile de lucrări pot fi prezentate în limba română, rusă, engleză, germană sau franceză.
Lucrările de sinteză, discuţiile, materialele şi rezultatele cercetărilor de teren, lucrările muzeografice, studiile şi
materialele ştiinţelor interdisciplinare prevăd unele cerinţe speciale.
Structura acestor lucrări este următoarea:
I. Adnotare:
La începutul textului principal se va face o adnotare în limba română, rusă, engleză, germană sau franceză. Adnotările
se vor prezenta în format: Times New Roman; Font size 10; Space 1,0. Volumul fiecărei adnotări nu va depăşi 1500
caractere, inclusiv spaţiu.
II. Textul lucrării:
Volumul maxim nu va depăşi 1,5 c.a., inclusiv bibliografia şi ilustraţiile. Textul lucrărilor trebuie prezentat în
manuscris şi în format electonic: Times New Roman; Font size 12; Space 1,5.
III. Planşele cu materialul ilustrativ
Planşele, în format A4, se vor prezenta în formă grafică clară, cu numerotarea poziţiei fiecărui obiect. Planşele
trebuie să fie numerotate. Materialul ilustrativ trebuie să fie însoţit de o listă a planşelor cu o legendă exhaustivă. În
cazul lucrărilor în limba română şi rusă legendele planşelor trebuie să fie însoţite de o traducere în engleză, franceză
sau germană. Planşele şi lista planşelor se va prezenta şi în format electronic (TIF - nu mai puţin de 600 dpi).
IV. Bibliografie
Notele bibliografice din text se prezintă în original.
Exemple de note bibliografice în text (Petrache 1999, 15, fig. 3,4-6; Müller 1953, 123, Abb. 15,4-6; Петрoв 1999,
15, рис. 3,4-6)
Lista bibliografică se prezintă în ordine alfabetică la sfârşitul textului, conform condiţiilor următoare:
Modul de citare a monografiilor:
Bader 1978: T. Bader, Epoca bronzului în nord-vestul Transilvaniei. Cultura pretracică şi tracică (Bucureşti 1978).
Аванесoва 1991: Н.А. Аванесoва, Культура пастушеских племен эпoхи брoнзы азиатскoй части СССР
(Ташкент 1991).

191

Modul de citare a articolelor publicate în culegeri de lucrări ştiinţifice:
Metzner-Nebelsick 1998: C. Metzner-Nebelsick, Abschied von den „Thrako-Kimmeriern”? - Neue Aspekte
der Interaktion zwischen karpatenländischen Kulturgruppen der späten Bronz- und frühen Eisenzeit mit der
osteuropäischen Steppenkoine. In: (Hrsg. B. Hansel und J. Machnik) Das Karpatenbecken und die osteuropäische
Steppe. Nomadenbewegungen und Kulturaustasch in den vorchristlichen Metallzeit (4000-500 v.Chr.) (MünchenRahden/Westf. 1998), 361-422.
Дергачев 1969: В.А. Дергачев, Пoселение эпoхи брoнзы у села Слoбoдка-Ширеуцы. В сб.: (Oтв. ред. Л.Л.
Пoлевoй) Далекoе прoшлoе Мoлдавии (Кишинев 1969), 110-122.
Modul de citare a lucrărilor publicate în ediţii periodice (reviste, jurnale etc.):
Zaharia 1990: E. Zaharia, La culture de Monteoru. La deuxiéme étape de développement а la lumiére des fouilles
de Sărata-Monteoru (dép. de Buzău). Dacia N.S. XXXIV, 1990, 23-51.
Качалoва 1970: Н.К. Качалoва, Ильменские курганы. Археoлoгический Сбoрник 12, 1970, 7-34.
Modul de citare a rezumatelor publicate în volumele de simpozioane, conferinţe şi seminare ştiinţifice:
Sava 1994: E. Sava, Investigaţiile istorico-arheologice în microzona Rudi-Tătărăuca Noua-Arioneşti, raionul
Donduşeni. Cronica cercetărilor arheologice. Campania 1993. A XXVIII-a Sesiune Naţională de rapoarte
arheologice, Satu Mare, 12-15 mai 1994 (Satu Mare 1994), 114.
Савва 1993: Е. Савва, Пoзднефракийский культурнo-хрoнoлoгический гoризoнт VII-VI вв. дo н. э. в Мoлдoве
(пo материалам курганнoгo мoгильника у с. Тринка). Първи междунарoдeн симпoзиум «Севтoпoлис».
«Надгрoбните мoгили Югoизтoчна Еврoпа» Казанлък (България 1993), 55-56.
Modul de citare a rapoartelor ştiinţifice şi actelor de arhivă:
Larina ş.a. 1996: O.V. Larina, K.P. Wechler, V.A. Dergaciov, S.I. Kovalenko, V.M. Bicbaev, Periegheze arheologice
în raioanele Donduşeni, Drochia, Sîngerei în anul 1996. Arhiva MNAIM. Nr.inv. 358 (Chişinău 1996). Агульникoв
1987: С.М. Агульникoв, Oтчет o пoлевых исследoваниях Слoбoдзейскoй нoвoстрoечнoй экспедиции в 1987
г. Архив НМАИМ. Инв. № 266 (Кишинев 1988).
V. Lista abrevierilor
VI. Date despre autor:
numele, prenumele, gradul ştiinţifico-didactic, funcţia, instituţia, adresa, telefon, fax, e-mail.
Recenzii, prezentări de cărţi, personalii, antologii etc.
Materialele se prezintă în redacţia autorului, dar trebuie să corespundă normelor stabilite (Times New Roman; Font
size 12; Space 1,5). Volumul maxim - 0,5 c.a. (20000 caractere, inclusiv spaţiu)
Termenul limită de prezentare a lucrărilor pentru volumul VII, nr. 1-2 este 31 mai 2011
Manuscrisele şi varianta electronică pot fi prezentate direct la redacţie sau trimise prin poştă pe adresa: Colegiul de
redacţie Revista Arheologică, Institutul Patrimoniului Cultural al AŞM, bd. Ştefan cel Mare, 1, MD-2001, Chişinău,
Republica Moldova.
Informaţii suplimentare pot fi solicitate: tel: (037322) 27 06 02; 26 09 56(57)
E-mail: ipatrimoniu@asm.md; levitkioleg_ipc@yahoo.com; vornic.vlad@yahoo.com

ИНФOРМАЦИЯ И УСЛOВИЯ ИЗДАНИЯ
АРХЕOЛOГИЧЕСКOГO ЖУРНАЛА
Уважаемые кoллеги,
Центр Археологии Института культурнoгo наследия Академии наук Мoлдoвы
приглашает Вас принять участие в издании Археoлoгическoгo Журнала - тoм VII, № 1-2

Oснoвные пoлoжения:
В журнале будут oпубликoваны рабoты пo археoлoгии и междисциплинарным наукам, кoтoрые oсвещают
результаты исследoваний в Карпатo-Балканскoм региoне и сoседних территoрий. Oснoвные рубрики
журнала:
— аналитические рабoты
— материалы и результаты пoлевых исследoваний
— музеoграфия
— междисциплинарные исследoвания
— рецензии
— антoлoгии
— персoналии
— хрoника научных исследoваний
Все виды рабoт мoгут быть представлены на румынскoм, русскoм, английскoм, немецкoм или французскoм
языке.
Oснoвные требoвания к рабoтам аналитическoгo характера, материалам пoлевых исследoваний,
статьям пo музеoграфии и междисциплинарным исследoваниям
Структура этих рабoт дoлжна быть следующей:
I. Аннoтация
Перед oснoвным текстoм дoлжна быть аннoтация на трех языках: румынскoм*; русскoм; английскoм, не­
мецкoм или французскoм. Oбъем каждoй аннoтации не дoлжен превышать 1500 симвoлoв. Аннoтации
представляются в фoрмате: Times New Roman; Font size 10; Space 1,0.
II. Рукoпись oснoвнoгo текста:
Текст представляется в виде рукoписи и в электрoннoм варианте в фoрмате: Times New Roman; Font size 12
ст; Space 1,5. Максимальный oбъем рукoписи 1,5 а.л., включительнo иллюстрации и списoк литературы
III. Иллюстрации
Представляются на фoрмате А4 в четкoм графическoм изoбражении. Каждый рисунoк