Красный сфинкс. Книга 2 by Геннадий Прашкевич and Gennady Prashkevich by Геннадий Прашкевич and Gennady Prashkevich - Read Online

Book Preview

Красный сфинкс. Книга 2 - Геннадий Прашкевич

You've reached the end of this preview. Sign up to read more!
Page 1 of 1

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

ШПАНОВ

Родился

22 июня (4 июля по новому стилю) 1896 года в селе Никольско-Уссурийское (Приморская область). В 1898 году село преобразовано в город Никольск-Уссурийский (ныне город Уссурийск). Сын железнодорожного служащего. Окончил классическую гимназию. Поступил на кораблестроительный факультет Петроградского политехнического института, но проучился всего два курса — перешел в Военно-инженерное училище. В 1916 году окончил Высшую офицерскую воздухоплавательную школу. Воевал на фронтах Первой мировой войны, в 1918 году вступил добровольцем в Красную Армию. Почти четверть века отдал Военно-воздушному флоту страны: служил, редактировал журналы «Вестник воздушного флота», «Самолет».

В 1925 году в журнале «Всемирный следопыт» появился первый фантастический рассказ Ник. Шпанова (такое литературное имя он себе выбрал) — «Таинственный взрыв», а в 1926 году — книга очерков «Наш полет в лесные дебри» о приключениях аэростата «Авиахим СССР».

«Шпанов был высок, — вспоминал писателя фантаст Г. И. Гуревич. — Он чуть сутулился. Помню серо-седые волосы, кажется, очки. Биография у него была колоритная. Летал на воздушном шаре, совершил вынужденную посадку где-то в Коми. Написал об этом десять раз, понравилось».

Историю очерка, сделавшего имя Шпанова известным, он сам изложил в лаконичном предисловии, предпосланном книге «Красный камень», переизданной в Москве в 1957 году. Кстати, называлось предисловие чисто по-шпановски: «Голубеграмма из Усть-Сысольска».

«Судьбы писателей не одинаковы, — писал Шпанов. — Одним удается с первого раза написать произведения, открывающие перед ними двери литературного Олимпа, другие по нескольку десятков лет умудряются оставаться в рядах скромных середняков, не проникающих дальше олимпийской прихожей. Но от этого литератору не становится менее дорого то, что он сделал на протяжении своего литературного пути. С годами появляется опыт, обостряется глаз, повышаются вкус и требовательность к самому себе. Вместе с тем подчас какой-нибудь пустяк, сделанный много лет назад, сохраняет для автора свою ценность. Вероятно, тут играют роль ассоциации, связанные с этим забытым было пустяком.

Не знаю, как бывает у других, но мне до сих пор дорог небольшой очерк, написанный тридцать лет назад. Он ценен для меня тем, что это мое первое произведение, напечатанное в большом литературном журнале. Вероятно, в очерке нет особых литературных достоинств, но он — важная веха на моем жизненном пути. Очерк мил мне потому, что его я первым увидел в печати; потому, что после его опубликования я получил первые читательские письма; потому, что после его появления редакции впервые обратились ко мне, как к писателю.

А написан он был при таких обстоятельствах.

В один весенний день 1926 года — да простит мне читатель этот трафарет, но день был действительно прекрасен весенним теплом, светом, перезвоном трамваев и гулким цокотом подков на Никольской, где тогда еще не было ни потока автомобилей, ни густой толпы стремящихся в нынешний ГУМ, — в тот весенний день на моем редакционном столе позвонил телефон. В трубке я узнал голос главного инспектора Гражданской авиации Владимира Михайловича Вишнева.

— Вы живы? — спросил он.

— Пока да.

— И здоровы?

— Кажется…

— Странно, — удивленно проговорил Вишнев, — а у меня на столе лежит молния из Усть-Сысольска. Там поймали почтового голубя с голубеграммой: воздухоплаватели Канищев и Шпанов совершили посадку в тайге и просят помощи. Не знаю, стоит ли снаряжать спасательную экспедицию на тот свет? Ведь за истекшие полгода волки, наверно, обглодали их кости.

Мы оба рассмеялись. Речь шла о голубеграмме, отправленной Канищевым и мною полгода назад из таежных дебрей Коми.

Мы поговорили с Вишневым о «надежности» голубиной почты и на том расстались. Но в тот же день мне позвонил редактор «Всемирного следопыта» Владимир Алексеевич Попов. Он любил «открывать» писателей и умел подхватывать все, что интересно читателю. Из случайного разговора с Вишневым Попов узнал о голубеграмме. Теперь он просил меня описать свое таежное приключение…»

Очерковые книги Шпанова появлялись одна за другой.

В 1930 году — «По автомобильной Трансевразии. На автомобиле по Уссурийскому бездорожью». За нею «Подвиг во льдах» — о спасательной экспедиции ледокола «Красин» и «Во льды за «Италией» — (вступительную статью к этой книге написал знаменитый полярный летчик А. Б. Чухновский). Наконец, книга рассказов — «Загадка Арктики», а в 1931 году — фантастическая повесть «Земля недоступности», переизданная в 1932 году под названием «Лед и фраки». Впрочем, повести предшествовал еще фантастический рассказ «Льды и крылья» — (сочетание льда с чем-то всегда нравилось Шпанову, — Г. П.) — напечатанный еще в 1925 году в журнале «Самолет». Возможно, это первое описание в нашей фантастике воздушного боя между советским и американским пилотами.

«Михаленко немедленно повернул к югу и стал тоже подыматься.

Морозов осмотрел пулемет.

Еще в гражданскую войну Михаленко летал на красных самолетах и сбил в воздушном бою не один аэроплан.

Знакомое чувство приближающейся воздушной борьбы охватило Морозова. Он был почему-то уверен, что аэроплан противника не снизится и будет защищаться. «Лишь бы Михаленко не подгадил. Нужно взять высоту. Подойти сзади», — как яркие хлопья неслись мысли Морозова.

Самолет противника был ясно виден. Это была новая быстроходная американская машина, четырехместная. Но Морозов знал, что там, вероятно, только трое. Михаленко был прекрасный летчик. Он учитывал положение и силы своей машины. По мере того, как он приближался к американскому самолету, он уже понял, что его машина быстроходнее. Выигрывал противник преимущество только тем, что взял большую высоту…

В ту же минуту Морозов заметил, что американец начал стрельбу: над бортом его гондолы появилось дуло автоматического ружья. Михаленко сделал поворот. Высота была три тысячи метров. Пилот-американец, заметив это, сделал тоже поворот для того, чтобы зайти сзади русского аппарата. У него было еще и то превосходство, что автоматическое ружье в руках наблюдателя поворачивалось как угодно, не то что пулемет Морозова. Американец был опытен. Он вертелся, как юла, ухитряясь уходить от ливня пуль, которыми уже начал поливать Морозов теперь уже определенно враждебную пиратскую вооруженную машину. Но выстрелы по бортам чужого самолета были безрезультатны. Морозов не имел возможности поймать его в прицел.

Михаленко, заметив это, стал приближаться к вражескому аппарату. И, благодаря удачному маневру, он добился того, что американец потерял его из вида.

В тот же момент, заметив, что преследуемый аппарат находится впереди, что расстояние между самолетами сокращается, Морозов уже твердо почувствовал приближение победы. И он упорно расстреливал настигаемый самолет.

Вдруг противный аппарат накренился, закачался, хотя пропеллер продолжал вращаться. Вглядевшись, Морозов понял, в чем дело: пилот был смертельно ранен. Он безжизненно склонил голову. Но рано еще торжествовать победу: второй пилот или механик быстро взялся за управление и выправил свой аппарат. Они опять выиграли время, потому что Михаленко и Морозову казалось, что все кончено.

Американец пошел вниз, и Морозов опять перестал видеть так ясно, как он видел несколько минут тому назад, что делается во враждебной машине.

Но вот противник очутился внизу. С новой силой, пользуясь его ошибкой, Михаленко пикировал на него, а Морозов начал обстреливать. Не прошло и двух минут, как вражеский аэроплан с разбитым мотором нырнул и пошел крутым штопором вниз…»

Очень скоро военная тема стала одной из основных тем Шпанова.

В годы Великой Отечественной в Москве отдельными выпусками печатался его известный фантастический роман «Тайна профессора Бураго» с прекрасными рисунками художника П. Алякринского. Всего вышло шесть выпусков (1943–1944). Три из них в 1945 году были, как это ни странно, повторены в далеком Абакане. А в 1958 году роман переиздали в новой редакции под названием «Война невидимок».

Два старых добрых друга — моряк Павел Житков и летчик Александр Найденов встречаются в доме известного ученого профессора Бураго. Бураго и Житков работают над проблемой невидимости для флота, а Найденов занят вполне фантастическим «оптическим ухом». Вокруг профессора роятся шпионы — (деталь, весьма характерная для тех лет, — Г. П.). — Потом профессор таинственно исчезает, оставив непонятную записку о якобы ошибочности сделанных им научных открытий. Загадка в романе следовала за загадкой. Не случайно Кир Булычев позднее с некоторой горечью отмечал: «Шпанов как фантаст превосходил всех массолитовских писателей. Он казался мне человеком, которому судьба подарила самородок. Вот он вытащил из тайги этот самородок — свой талант — и принялся, суетясь, отщипывать, отбивать, откалывать от него куски, пока весь самородок не промотал».

За «Войной невидимок» последовали повести «Ученик чародея» (1956) и «Похождения Нила Кручинина» (1956). За ними политические романы «Поджигатели» (1950) и «Заговорщики» (1952).

Шпанов одним из первых в СССР попытался рассказать о закрытых, никому неведомых тайнах Второй мировой войны, столь кардинально перекроившей мир.

«Надо объяснить людям, — напоминал он читателям слова Ленина, — реальную обстановку того, как велика тайна, в которой война рождается».

С чрезвычайным пиететом отзывался о политическом всезнайстве Шпанова писатель Юлиан Семенов. «Если хочешь научиться чему-то, — писал он мне в одном из писем, — учись у того, кто умел хватать успех за хвост. Учись у Шпанова огромности темы, исторической насыщенности. Просто так — это не получается даже у ловкачей». И указывал на невероятное количество реальных, всем известных персонажей, действующих в романах Шпанова, Это и Сталин, и Рузвельт, и Гувер. Это Димитров, Гитлер, Кальтенбруннер, Чан Кайши, Мао Цзэдун, Гесс, Даллес, капитан Рэм, короли и президенты, послы и писатели, физики и летчики.

И все же, заговорив о Шпанове, мы вспоминаем прежде всего военно-фантастическую повесть «Первый удар».

Отрывки из нее — «Гибель Сафара; Поединок» (с подзаголовком: «Главы из научно-фантастической повести «Двенадцать часов войны») — впервые появились в «Комсомольской правде» (август — ноябрь, 1936). В 1939 году повесть полностью напечатал журнал «Знамя». А отдельной книгой повесть о будущей войне вышла в том же 1939 году сразу в Воениздате, в ГИХЛе, в Гослитиздате, в Детиздате, в «Роман-газете» и в «Советском писателе». О том, что книгу специально торопились донести до читателей, говорят выходные данные первого издания: сдано в производство 15 мая 1939 года, подписано к печати 22 мая 1939 года.

Темпы невероятные. И не случайные.

Реальная близкая война волновала всех.

«Фраза о мире — смешная, глупенькая утопия, пока не экспроприирован класс капиталистов», — эту фразу Ленина помнили. Войны ждали, войны боялись. Советских летчиков обожали, от советской авиации ждали чуда. Любопытно, что в те годы в советской фантастике успели тогда отметиться чуть ли не все знаменитые летчики Герои Советского Союза. При этом Илья Мазурук («Незарегистрированный рекорд» и «Через два полюса») и Георгий Байдуков («Разгром фашистской эскадры. Эпизод из войны будущего») выступили не где-нибудь, а в «Правде», в самой главной партийной газете. В 1936 году Михаил Водопьянов опубликовал «Мечту пилота» в «Комсомольской правде». Этим он, кстати, не ограничился. «Старт: Новелла о ближайшем будущем» появилась в «Учительской газете» (1939), а пьеса «Мечта» — в журнале «Новый мир» (1940). Рассказ «Полет «Планеты» напечатал еще один летчик Герой Советского Союза — Александр Беляков.

Много шуму наделала в конце 30-х книга генерал-майора гитлеровской армии Франца Гальдера «Воздушная война 1936 года. Разрушение Парижа». Речь в ней шла о будущей молниеносной войне. Именно молниеносной. Утром 9 июля армады германских бомбардировщиков берут курс на Париж, а вечером 12 июля «французский и бельгийский посланники в Гааге передали британскому правительству просьбу о немедленном заключении перемирия».

Такую книгу не могли не заметить в СССР.

Ответом ей стал роман П. Павленко «На Востоке».

Мариэтта Шагинян восторженно писала: «На Востоке» — замечательная книга. Если многие из писателей могли до сих пор делать свое дело мимо соседа, не зная и не читая чужих книг, то сейчас, после романа Павленко, с этим покончено. Не прочтя и не учтя его, не устроив смотра собственным силам, не почистив собственную кухню, не поучившись и не «переквалифицировавшись» при помощи огромной удачи Павленко, писатель рискует сразу осесть, как дом от землетрясения».

Павленко — большевик с хорошей биографией, — писала М. Шагинян. — Он много и умно читал, прежде чем стать писателем. Он вовсе не стыдился учиться у современного Запада. Но он «импортировал» западную литературную технику точь-в-точь так, как мы в начале пятилетки импортировали в Союз заграничную машиностроительную технику: он ее взял без сюжета, как машину капитализма. Западный способ письма, паузы в синтаксисе. Павленко взял эту технику, служащую на Западе как иллюзия, и заставил ее работать в своем романе как конвейер для облегченного развития действия. Получилось очень хорошо, получилось по-советски, получилась та самая заграничная марка, которую мы освоили у себя на заводе, и стахановец гонит на ней такие нормы, о каких она дома не помышляет, а в то же время марка никому не грозит ни безработицей, ни затовариванием, ни кризисом, ни забастовкой».

Герои Павленко с упоением громили Японию в считанные дни.

Но у Ник. Шпанова получилось еще эффектнее. Его сталинские орлы громили фашистскую Германию не в дни, а буквально в считанные часы. Вполне вероятно, что и Павленко и Шпанов прекрасно знали, что будут услышаны. Еще в 1930 году Сталин — (в письме к Горькому, — Г. П.) — доступно объяснил, как следует готовить советский народ к грядущим потрясениям. «Мне кажется, — писал он, — что установка Воронского, собирающегося в поход против «ужасов» войны, мало чем отличается от установки буржуазных пацифистов». Партия, указывал Сталин, решительно против произведений, «рисующих «ужасы» войны и внушающих отвращение ко всякой войне (не только к империалистической, но и ко всякой другой). Это буржуазно-пацифистские рассказы, не имеющие большой цены. Нам нужны такие рассказы, которые подводят читателей от ужасов империалистической войны к необходимости преодоления империалистических правительств, организующих такие войны. Кроме того, мы ведь не против всякой войны. Мы против империалистической войны, как войны контрреволюционной. Но мы за освободительную, антиимпериалистическую, революционную войну, несмотря на то, что такая война, как известно, не только не свободна от «ужасов кровопролития», но даже изобилует ими».

Сталинскую установку запомнили.

«Мы знаем, — говорит один из героев «Первого удара», — что в тот же миг, когда фашисты посмеют нас тронуть, Красная Армия перейдет границы вражеской страны. Наша война будет самой справедливой из всех войн, какие знает человечество. Большевики не пацифисты. Мы — активные оборонцы. Наша оборона — наступление. Красная Армия ни единого часа не останется на рубежах, она не станет топтаться на месте, а стальной лавиной ринется на территорию поджигателей войны. С того момента, как враг попытается нарушить наши границы, для нас перестанут существовать границы его страны…»

Кстати, о границах. В романе П. Павленко «На Востоке» есть такой эпизод.

«Английские моряки, свидетели боя под Майдзуру, подтверждали наблюдения норвежского капитана относительно непонятной тактики красных, а сам норвежец в конце разговора признался, что еще вчера ночью он встретил подлодку красных в заливе Чемульпо, но никому не сказал об этом из боязни за судьбу своего «Тромсэ». Он будто бы крикнул советскому офицеру, стоявшему на мостике лодки: «Где вы намерены еще драться, черт вас возьми?» И тот ответил, пожимая плечами: «Это пограничное сражение, сэр. Я не знаю, как развернутся дела». — «Если считать происшедшее сражение за пограничное, как выразился этот русский подводник…», — начал Локс, но Нельсон перебил его: «Красивая фраза, не больше». — «Люди, бомбившие столицу противника и нагнавшие панику на два моря, имеют право не только говорить афоризмы, но и приписывать себе чужие».

Мало кто остался тогда в стороне от военной темы.

В редкой сейчас книжке «Война и стратегическое сырье» (1942) академик А. Е. Ферсман восторженно, даже поэтически, как только он умел, описывал скорые сражения (разумеется, с точки зрения ученого):

«Летит эскадрилья бомбардировщиков и истребителей в темную осеннюю ночь — алюминиевые коршуны весом в несколько тонн из сплавов алюминия: дуралюминия или силумина. За ними — несколько тяжелых машин из специальной стали с хромом и никелем, с прочными спайками из лучшей ниобовой стали; ответственные части моторов — из бериллиевой бронзы, другие части машин — из электрона — особого сплава с легким металлом — магнием. В баках — или особая легкая нефть, или бензин, лучшие, чистейшие марки горючего, с самым высоким октановым числом, ибо оно обеспечивает скорость полета. У штурвала — летчик, вооруженный картой, покрытой листом прозрачной слюды или специального борного стекла. Ториевые и радиевые светящиеся составы синеватым светом освещают многочисленные счетчики, а внизу, под машиной — быстро отрываемые движением специального рычага авиационные бомбы из легко разрывающегося металла с детонаторами из гремучей ртути и целые гирлянды зажигательных бомб из металлического порошка алюминия и магния с окисью железа…

То приглушая мотор, то запуская его на полный ход, так что от шума пропеллеров и моторов эскадрильи бомбардировщиков дрожат стены и трескаются стекла, коршуны противника спускают на парашюте осветительные ракеты. Мы видим сначала красновато-желтое пламя медленно спускающегося факела-люстры, — это горит специальный состав из частиц угля, бертолетовой соли и солей кальция. Но свет постепенно делается более ровным, ярким и белым, загорается порошок магния, спрессованный с особыми веществами в ракете, порошок того металлического магния, который мы так часто зажигали для фотографической съемки, иногда с примесью зеленовато-желтых солей бария…

Заговорили зенитки, следящие за пикирующим полетом коршуна. Шрапнели и осколки зенитных снарядов осыпают вражеский самолет, и снова хрупкая сталь, сурьма и взрывчатые вещества из угля и нефти вводят в действие разрушительную силу цепных химических реакций. Эти реакции, которые мы называем взрывом, протекают в периоды тысячных долей секунды, создавая колебательные волны и механические удары огромной силы. Вот — удачный выстрел. Пробито крыло налетевшего коршуна, и тяжелым грузом, с остатками бомб, летит он на землю. Взрываются бензиновые и нефтяные баки, рвутся не сброшенные снаряды, сгорает и превращается в кучу бесформенного окисленного металла многотонный бомбардировщик из алюминия, созданный человеческим гением и человеческой злобой для уничтожения другого человека. «Фашистский самолет сбит», — гласит краткое сообщение прессы. «Сильнейшая химическая реакция закончена, и химическое равновесие восстановлено», — говорит химик. «Еще один удар по фашистской своре, по ее технике, живой силе и нервам», — говорим мы. Свыше 46 элементов участвует в воздушном бою — больше чем половина всей Менделеевской таблицы…»

Поистине военно-геохимическая поэма!

Успех «Первого удара» определился не только точным совпадением взглядов автора и официальной доктрины, но и несомненным литературным талантом Шпанова. В последние годы у нас принято презрительно, в лучшем случае снисходительно относиться к написанному в СССР в сороковые-пятидесятые годы. Конечно, это происходит из-за постоянной политизированности общества. Собственно литература остается как бы вне внимания. Да, в повести Шпанова густо сплетены элементы фантастические, героические, производственные. Да, летчик Сафар мелодраматично сверкает глазами: «Жалко, не я распоряжаюсь историей, а то драка была бы. Без драки Европу не привести в порядок!» Но разве не мечтали «привести Европу в порядок» герои Алексея Толстого, Ильи Эренбурга, Бруно Ясенского, Сергея Буданцева, Григория Адамова, Абрама Палея и многих других? Героические летчики Шпанова прекрасно знают свое дело. Потому к ним и отношение особое.

«Политработники под руководством комиссаров частей обходили машины. Они заглядывали в полетные аптечки: все ли на месте? Есть ли предписанные наставлением медикаменты и перевязочные средства? Заготовлены ли препараты против обмораживания? Они, не стесняясь, открывали личные чемоданчики летчиков, штурманов, радистов. Туда, где не хватало шоколада, они совали плитки «Колы». Незаполненные термосы отправлялись на кухню для заливки кипящим какао. Не отрывая людей от работы, они совали им в карманы лимоны, попутно, как бы невзначай, проверяя, надето ли теплое белье, не потерял ли кто-нибудь в спешке перчатки, исправны ли кислородные маски?»

Фантастическая повесть? Несомненно.

Производственная повесть? Также несомненно.

«По мнению Грозы — (один из боевых летчиков, — Г. П.) — важно было уменьшить «ножницы» в полетных свойствах бомбардировщиков и истребителей за счет улучшения первых. Чем меньше разница в этих свойствах, тем больше у бомбардировщиков шансов на спасение, а может быть, и на победу. Это значит, что бомбардировщик должен быть возможно более легким. Два легких бомбардировщика могут в сумме поднять столько же бомб, сколько несет при дальнем рейде тяжелый корабль. Они без труда преодолеют расстояние, отделяющее их от цели. Но при этом неоспоримо преимущество легких бомбардировщиков перед большим кораблем. Освободившись от груза бомб, да еще и от половины веса собственного горючего, бомбардировщик превратится в боеспособный сверхистребитель. Тут уж он не только может защищаться, но и активно нападать.

— Для этого, прежде всего, нужен меньший собственный вес, — оживился Сафар. — На наших красавцах это достигнуто применением сверхлегких сплавов магния и бериллия в комбинации с высоколегированными сталями — раз; установкой паротурбинных двигателей — два. Ты понимаешь, когда я еще амбалом был, — задумчиво и даже как-то мечтательно сказал Сафар, — кругом все говорили: пар? — отжившее дело! Паровик — это прошлое. Внутреннее сгорание — вот где перспективы! Я тогда мало в таких вещах понимал, а потом, как учиться стал, опять то же самое слышу: паровая машина — это, мол, древность, бензиновый мотор и дизель куда лучше. А вот теперь гляди-ка — старичок-паровичок опять пришел и мотору очко дает».

Да, да, на мощных бомбардировщиках, описанных Шпановым, стоят… паровые двигатели.

«Группа молодых инженеров — учеников академика Вишнякова — удачно использовала силовую установку на самолете большого тоннажа. Смелый переход на длинные валы передач сделал возможным отказ от установки многих моторов. Можно было перейти к одному двигателю большой мощности и передавать его энергию винтам, отнесенным на любое расстояние в крылья. Это имело значительные аэродинамические и тактические преимущества. Оставалось найти такой двигатель, который при небольшом удельном весе позволил бы сосредоточить высокую мощность и был бы достаточно компактным… Выходом явилась паровая турбина… Отдача ее росла за счет повышения оборотов. Критическое число, лимитированное прочностью материалов, с применением так называемых сталей Кикодзе-Урванцева выросло необычайно. Возможность отдаления от турбины котла и конденсатора позволило разместить всю установку по самолету так, что его лоб определялся лишь габаритами человека и вооружения…»

Рассуждения о пользе паровых турбин взяты не с пустого места.

Об изобретателях и изобретениях Шпанов писал часто. В 1936 году, например, одна за другой вышли сразу три его книги: «История одного великого неудачника», «Джемс Уатт» и «Рождение мотора».

А самолеты Шпанов знал по своему собственному опыту. Отсюда и увиденное им.

«Теряя высоту, Сафар мог уже без помощи трубы видеть землю. Темно-синий массив леса перешел в серую рябь кустарника. Дальше тянулись гряды невысоких холмов. Холмы были пустынны. Никаких объектов для использования своих бомб Сафар не видел. А он твердо решил не садиться — (самолет советского летчика подбит, — Г. П.), — не истратив с пользой бомбы. Поэтому, придав машине минимальный угол снижения, на каком она тянула, не проваливаясь, Сафар снова повел ее по прямой. Отсутствие пронзительного свиста пропеллеров и монотонного гудения турбины создавали теперь, при свободном планировании, иллюзию полной тишины. Мягко шуршали крылья да тоненьким голоском пел саф — (указатель скорости, — Г. П.). — Если летчик давал штурвал от себя, голос сафа становился смелей, переходил на дискант; подбирал на себя — саф возвращался к робкому альту…»

Или вот как написана сцена бомбового удара.

«Инженер не договорил. Желтое зарево сверкнуло на мраморе щитов. Медная обводка кожухов турбин отбросила сияние к дрогнувшему потолку. Выдавленная столбом воздуха, стеклянная стена обрушилась внутрь машинного зала. Снаружи, с гладкой поверхности уснувшего озера, поднялся к небу пенистый фонтан воды. Грохот взрыва дошел до зала позже, когда над озером взметнулся уже следующий гейзер. Он перебросил пенистую струю через широкое полотно дамбы, сливая ее с фонтаном бетона и стали, вскинутых очередной бомбой. Точно обрадовавшаяся освобождению, вода бросилась в прорывы. Плотина дрожала от напора пенящейся воды. Вода рвала надломленные глыбы бетонной стены. За каждой бомбой, падающей в озеро, следовал ослепительный фонтан воды и камней. Гидравлическое давление подводных взрывов рвало тридцатиметровую толщу бетона, как гнилую фанеру. Двести шестьдесят миллионов тонн воды уничтожающим все на своем пути потоком обрушились на Фюрт-Нюрнберг, которым она столько времени рабски отдавала свою голубую энергию для производства орудий войны. Вода переливалась через гранитные набережные, заливала улицы, клокотала на площадях. Берега канала не могли вместить грандиозную массу воды, отданной водохранилищем. Она потоком устремилась в русло Регнитца и понеслась к Бамбергу…

Загорелись склады серы, заготовленные для производства иприта. Лопнул первый гигантский газгольдер с отравляющими веществами. Нарывные, слезоточивые, удушающие газы: иприт, люизит, фосген — все то, о чем с ужасом шептались в мирное время и во что старались не верить, как в страшный призрак ада, все это потекло по берегам Майна. Тяжелая пелена желтого, серого дыма застилала весь простор долины до Штейгервальда…

Еще через несколько минут в нюрнбергских домах полопались все стекла. Волна страшного взрыва докатилась туда за шестьдесят километров. В Бамберге взлетели на воздух заводы взрывчатых веществ. Небо пылало. На десятки километров вокруг поля покрылись хлопьями копоти. Красные черепичные крыши нюрнбергских домов почернели до того, что не отражали больше огненной пляски пожарищ. Толпы обезумевших охранников стремились в убежища. У входов клокотал водоворот потерявших рассудок людей. Электричества не было. Лифты, набитые визжащими от ужаса охранниками, стояли посреди темных шахт. На глубину тридцати метров нужно было спускаться по железным лестницам. В полутьме, к которой еще не привыкли глаза, люди оступались и падали. Их никто не поддерживал…»

«К 4 часам 19 августа, — указывается в романе, — судьба пограничного боя на северном участке юго-западного фронта, где немцами было намечено произвести вторжение на советскую территорию силами ударной армейской группы генерала Шверера, была решена».

Повесть Шпанова заканчивалась многозначительными словами.

«Волков тщательно прикрыл за собою дверь и на цыпочках пошел по коридору, стараясь не задеть лежащих там и там летчиков. Иногда он наклонялся и заботливо поправлял выбившийся из-под головы мешок парашюта или сползшее пальто. Любовно поглядывал в лица спящих.

За дверью пробили часы. Они отсчитали пять звонких ударов.

5 часов 19 августа. Первые двенадцать часов большой войны».

Жизнь, конечно, не была столь тщательно организована, как повесть.

«Дом на Воровского, угол Мерзляковского переулка, где была аптека, разбит, — вспоминала Ольга Грудцова, дочь известного фотографа Наппельбаума. — Дома стали похожи на людей с распоротыми животами. Видны кровати, диваны, картины на стенах… Вернулся из командировки на фронт Николай Николаевич Шпанов… Он — бывший царский офицер — подавлен неразберихой, неорганизованностью…»

Фантастику Шпанов не оставил и после войны. Герои его нового романа «Ураган» (1961) подавляют водородные и атомные бомбы противника прямо на земле, а если надо, то и в воздухе. В те годы писать о физиках разрешалось весьма скупо, только «как бы», и Шпанову понадобился весь его немалый литературный и политический дар, чтобы хотя бы обрисовать проблему.

«В предстоящем полете Андрей не видел сложности: самолет приблизится к блиндажу с урановым контейнером, электронное устройство приведет КЧК в готовность выдать поток тауприм. Магнитная бутыль «откупорится» в тот момент, когда радиолуч, посланный с самолета, отразится от уранового заряда контейнера. Добрый джинн — тауприм выскочит из бутылки и превратит злого джинна — уран — в безобидный свинец. Эти операции будут автоматически повторены при прохождении над вторым контейнером, изображающим «водородную бомбу». Заключенная в ее заряде потенциальная энергия взрыва будет локализована. Дейтерий станет инертным гелием. Все это произойдет на шестисоткилометровой трассе полигона в несколько минут…»

«Просто смешно, — писал Шпанов, — как мало Андрей знает о собственном теле по сравнению с тем, как точно его знание металлического чудовища. — (Речь идет о самолете нового типа, — Г. П.) — Тупорылый, со скошенным лбом, «МАК» некрасив. Едва намеченные, словно недоразвитые, отростки крыльев не внушают доверия. Трудно представить, что на этих тонких, как бритва, плавниках на грани атмосферы может держаться самолет. Глаз летчика, десятилетиями воспитывавшийся на стройности плавных форм, с неудовольствием задерживается на всем угловатом, что торчит из корпуса «МАКа». Профили крыла, элеронов, хвостового оперения кажутся повернутыми задом наперед. Их обрубленные консоли возбуждают сомнение в естественности конструкции, смахивающей на человека со ступнями, повернутыми пальцами назад. Летчик не сразу свыкается с тем, что аэродинамика гиперзвукового полета за пределами плотной атмосферы опрокинула традиционные представления от устойчивости и управляемости. Угловатый подфюзеляжный киль окончательно лишает машину привычной стройности. Куцая стальная лыжа, не подобранная внутрь фюзеляжа, торчит, как хвост доисторического ящера, возвращает мысль в глубину веков. Лыжи, необходимые далеким предкам «МАКа» чтобы, не капотируя, ползать по земле, и потом отмершие из-за полной ненужности, вдруг снова стали нужны, как внезапно отросший атавистический придаток. Старики помнят пращура «МАКа» «Авро», бегавшего по аэродрому с выставленной впереди антикапотажной лыжей, похожей на неуклюжий суповой черпак…»

К сожалению, не всегда дерзость Шпанова была, скажем так, оправдана.

Я помню, с каким изумлением вчитывался в странички повести «Старая тетрадь».

«Люлька отделилась от корабля — (речь идет о дирижабле, зависшем в воздухе в районе Северного полюса, — Г. П.) — и, слабо вздрагивая, углубилась в гущу тумана. Я не ощущал ни холода, ни сырости. Туман как туман. Как в Лондоне или в Осло. Прошло около пяти минут. По скорости движения люльки я полагал, что нахожусь уже на высоте не более пятидесяти метров. В этот момент я вовсе не размышлял о величественности событий, а только беспокойно следил за вибрирующим тросом, на котором висела люлька. Это довольно неприятно — спускаться в непроглядной мгле с высоты двухсот метров на неисследованную точку арктических просторов. Честное слово, еще никогда в жизни, даже странствуя по снежной пустыне Свальбарда, я не чувствовал себя таким одиноким. Каждый миг я ожидал появления внизу ослепительно белой поверхности льда…

Туман редел, но льда не было и в помине. Еще через одну тревожную минуту я, наконец, понял, почему до сих пор не вижу льда: я спускался прямо на темную поверхность гладкого, словно отполированного, моря. Да, да… Я немедленно вызвал дирижабль и передал Амундсену о том, что увидел. Выключив аппарат, я снова взглянул вниз. До воды было еще далеко. А между тем мне казалось, что по сторонам темная стена той же самой блестящей, как змеиная кожа, воды уже поднимается выше меня.

В чем дело?

Я закрыл на мгновение глаза.

Открыл вновь. Нет, это не обман зрения.

Вокруг меня, полого возвышаясь, в виде гигантской воронки вздымалась темная масса воды. Теперь ее странное поблескивание было гораздо ближе. Кругом и вверху. Насколько хватал глаз, вода вовсе не была неподвижной, как это мне показалось сначала: наоборот, она находилась в непрерывном и быстром движении. Я начинал испытывать неприятное головокружение. Но я продолжал вглядываться в то, что было подо мной и не только в глубине водоворота, имевшего вид огромной бездонной воронки… кругом, куда только ни падал взгляд, громоздились бешено крутившиеся бревна, доски, обломки. Я отлично помню, что мое внимание привлекло то обстоятельство, что, несмотря на постоянное движение и трение друг о друга, эти бревна и доски не только не были расщеплены, а были даже совершенно обомшелыми, словно веками спокойно лежали в воде. Немного освоившись с грохочущим вихрем, я разглядел там огромное количество корабельных снастей. Вокруг меня непрерывной вереницей неслись, плясали, кувыркались, погружались в воду и снова всплывали мачты, реи, куски бортов, переборки, двери. Шорох трущихся друг о друга обломков вокруг меня сделался пронзительным, все заглушающим, как голос недр. Теперь я уже не различал верхнего края воронки, на дно которой спускался. Я был поглощен жадной утробой взбесившегося океана. И вдруг среди хаоса крутящихся досок я увидел блеск большой медной надписи в лапах такого же медного английского льва: «Террор». А через минуту мимо меня пронеслось большое бревно с медным словом на боку: «Жаннета» — (Корабли знаменитых полярных экспедиций, исчезнувшие когда-то в Арктике, — Г. П.). — И я, содрогнувшись, понял: здесь в этом водовороте, вечная могила тех, кто терпел крушение в полярной области. И как бы в подтверждение моей мысли, мимо, едва не задев моей утлой люльки, пронеслась какая-то корабельная надстройка. К медной решетке ее иллюминатора приникла целая куча белых черепов…»

Не правда ли, это весьма напоминает другой такой же водоворот?

Только тот находился не в районе Северного полюса, а «над самым побережьем Норвегии, на шестьдесят восьмом градусе широты, в обширной области Нордланда, в суровом краю Лафодена». И был «опоясан широкой полосой сверкающей пены. Но ни один клочок пены не залетал в пасть чудовищной воронки: внутренность ее, насколько в нее мог проникнуть взгляд, представляла собой гладкую, блестящую, черную, как агат, водяную стену с наклоном к горизонту под углом примерно в сорок пять градусов, которая бешено вращалась стремительными рывками… А над нами и выше нас виднелись обломки судов, громадные бревна, стволы деревьев и масса мелких предметов — разная домашняя утварь, разломанные ящики, доски, бочонки…»

Вся эта «домашняя утварь» крутилась в знаменитом рассказе Эдгара Алана По «Низвержение в Мальстрем».

Что ж, вспомним слова Федора Сологуба, цитировавшиеся А. Р. Палеем: «Подлинный поэт не пренебрегает творческим наследием предшественников, он использует его, переплавит в своем творческом горне и создаст произведения, отличающиеся яркой поэтической самобытностью».

Время решает все вопросы.

В том числе вопросы самобытности.

Умер Сталин, пришла и ушла эпоха Хрущева.

То, что вчера стопроцентно гарантировало успех, сегодня не срабатывало. Новые идеи, новые люди, новые интересы. В марте 1959 года в «Комсомольской правде» появилась большая статья: «Куда идет писатель Шпанов». Но куда идет писатель Шпанов — это уже мало кого интересовало.

Умер 2 октября 1961 года в Москве.

СОЧИНЕНИЯ:

Земля недоступности. — М.: Вокруг света. —1930. — № № 24–36.

Лед и фраки. — М.: Федерация, 1931.

Первый удар. — М.: Знамя. 1939. — № 1.

Первый удар. — М.: Изд-во Наркомата обороны, 1939.

Тайна профессора Бураго: Повесть (в 6 вып.). — М.: Мол. гвардия, 1943–1944.

Война невидимок. — М.: Сов. Россия, 1958.

Ураган: Роман. — М.: Мол. гвардия, 1961.

Первый удар. — М.: Вече, 2008.

ЛИТЕРАТУРА:

Ольга Грудцова. Роман о тайне рождения войны. — М.: